Виноватый

      Санс никогда не считал, что однажды его жизнь разделится на «до» и «после». Что было весьма наивно с его стороны — Папайрус умудрялся переворачивать его мир с ног на голову каждый раз, будто это было его хобби: удиви Санса так, чтобы тот решил, что сошёл с ума. И кто это из них двоих еще шутник?

***

      Санс ненавидит привыкать к новому. Боже блядский, он ненавидит это. Он скрывает лицо ладонями, издает мученический стон, брыкается, отрицает — он, наверное, ни за что так не борется, как за возможность жрать старое говно. привычное говно.       И сейчас, когда, казалось бы, случилось невероятное, когда он выиграл лотерейный билет — один на миллион! — который наверняка изменит его говенную жизнь, он… испытывает сильнейшее чувство вины.       А что еще должен чувствовать старший брат, узнав, что его милый маленький братишка тоже испытывает к нему… как бы сказать?..       — Ебаный в рот… — Санс очень-очень хочет засунуть себе в рот сразу всю пачку сигарет и вдохнуть максимальную порцию яда. Чтобы уж наверняка и побыстрее. И одновременно борется с ниоткуда взявшимся желанием перестать себя уничтожать или хотя бы умеренно. Потому что сейчас, когда, как оказалось, он нужен Папайрусу намного серьезнее, чем все думали, Санс действительно начал бояться смерти. Ну как брат без него теперь?       Это была катастрофа. Пожалуй, единственная, к которой Санс не готовился.       Несомненно, он тоже любит своего брата, несомненно, самым извращенным и запрещенным этому миру способом. И несомненно, Санс научился с этим жить. Он и раньше был своим собственным разочарованием, ничего не поменялось.       …но когда Папайрус заявил о своих намерениях, Санс будто упал замертво.       Ну как он позволил этому случиться?!       Санс с совершенно отчаянным лицом выкидывает докуренный бычок сигареты. Он садится на свою ненавистную скамейку на своем ненавистном посту и утыкается лицом в замерзшие ладони, издавая мученический стон. Вот он, истинный мазохист: впервые, когда жизнь поворачивается к нему не жопой, а так, как хочется, ему не нравится.       Санс всю жизнь бежит от своих чувств, и всю жизнь брат его тащит обратно, заставляя говорить ртом и чувствовать сердцем. Ну что за назойливый идиот?! Ни одному монстру в этой прогнившей до черна помойной яме нет дела до того, что чувствует Санс. А Папайрус каким-то образом находит место и для этого в своем плотном расписании. Ну что за…       — Дурак, — раздраженно шипит Санс.       И все же одно он отрицать не может. Папайрус уже который день буквально сияет, улыбается не как скотина высокомерная, а как самый очаровательный монстр на свете (и, на самом деле, это вызывает опасение у всех). И Сансу это нравится.       Санс с ума сходит от этой улыбки брата. И еще больше он сходит с ума оттого, для кого эта улыбка предназначена. Санс бы ни за что на свете не считал, и не считает, что достоин, чтобы хоть кто-нибудь смотрел на него такими глазами и улыбался так сильно. Ему, на самом деле, казалось, что Папайрус вообще не способен так широко растягивать губы, но, черт возьми! Кажется, для Великого и Ужасного Папайруса действительно нет ничего невозможного.       Санс ощущает ладонями, как его щеки безжалостно горят. Он не знает, куда деться, испытывая одновременно эйфорию и отчаяние, и ему кажется, что душа трещит по швам.       Разве он может это принять?       Единственное, что он понимал в любви, это то, как ее можно похерить, и имел в этом успех всегда.       А Папайрус… Санс убьет себя, если из-за него брат перестанет так широко улыбаться. Хотя бы раз в жизни можно сделать его счастливым, ведь так?

***

      Но у Папайруса дела обстояли… иначе.       Никто не понимал, что с ним произошло, но все были слишком рады (и боялись от этого слишком сильно). Уже целую неделю суровый и излишне самоуверенный генерал не терроризирует никого выговорами и штрафами, не угрожает уволить и понизить. Никто не знает, почему, но никто не хочет, чтобы это прекращалось. И Папайрус чувствует себя настолько счастливым, что становится почти противно. Ну как он может не радоваться, когда возможность доебываться (ха-ха) до брата теперь обоюдная и официальная?!       И, нет, его совершенно не беспокоит тот факт, что Санс себя изнутри съедает чувством вины. Папс его переучит радоваться, когда происходит что-то хорошее, а не наоборот.       И потому, полный решимости, в конце смены он весьма стремительно вышагивает на пост брата. О, да. Папайрус теперь будет настолько липучим, насколько это только возможно. Санс даже понятия не имеет, сколько эмоций способен выразить его брат, и этот самый брат очень старается не начать подпрыгивать от радости — не впишется в его имидж бессердечной суки.

***

      Санс борется с желанием ткнуть брата в лицо. По сути, он может так сделать (теперь-то уж точно), и практически без последствий, но… как же непривычно.       — А еблище не треснет у тебя? — Санс даже пытается скорчить недоумение и вскидывает бровь, но, на самом деле, он просто не понимает, какую эмоцию должен изобразить.       — Признайся, ты мной очарован.       Папайрус бьет наповал. У него настолько все хорошо, что он даже не ведется на показушную доставучесть Санса (а обычно ведется всегда). Но Санс не отступает тоже.       — Добавь приставку «раз» в начале, и я скажу «да».       Папайрус закатывает глаза, и его лицо становится на мгновение таким привычным. Таким же по-сучьи недовольным, что Сансу даже легче становится. Но всего на мгновение.       — Какой же ты болван, — младший скрещивает на груди руки. — Понятия не имею, почему я в тебя влюбился.       И на этом Санс широко раскрывает свои бесконечно охуевающие глаза и агрессивно, но согласно кивает. Наконец-то брат сказал хоть что-то важное.       — Вот именно, — Санс аж вскидывает руками. — Так что подумай, сука, четырежды, прежде чем связывать свою жизнь с кем-то.       Папайрус невпечатленно вскидывает бровь. Его лицо, о чудо, все еще остается недовольным, и Санс бы никогда не подумал, что ему намного спокойнее, когда брат на него злится, чем когда брат в него влюблен.       — …Моя жизнь была связана с тобой с самого моего рождения. Хуйню не неси, — у Папайруса такая интонация, будто он отупел от одной фразы Санса.       — О, бля, ну, это ты тут у нас эксперт по хуйне и любитель сомнительных вещей! Так что не жалуйся на меня! — Санс тоже скрещивает руки на груди. — Тут нечему радоваться. Все замечают, что ты ведешь себя странно, а это никогда хорошим не заканчивается. И ты знаешь, что меньше всего на свете я люблю оправдываться за других.       И вот у Санса уже картинка в голове, где он оправдывается перед всеми, уверяет слёзно, что на самом деле натурал и трахается с братом (они еще даже не трахались) от одиночества, потому что с его длинными и невыносимо ухоженными волосами проще представлять, будто перед Сансом женщина. А Папайрус, кстати, тоже натурал, просто имеет фетиш на колючую щетину и растительность на груди, все верно, ничего подозрительного.       — Ну вот за себя самого ты оправдываться очень любишь, — парирует Папс, и его взгляд становится враждебным. У него в голове никаких особо странных картинок не появляется. Он бы сказал, что слова брата его оскорбляют, но правда в том, что его оскорбляет практически все, так что уточнения бессмысленны.       — Ой, блять, ну извините, что у моего брата синдром надзирателя, и любую хуйню мне приходится пояснять! Даже сейчас, блять! Неужели ты действительно не понимаешь, в чем проблема? — Санс шипит, и Папайрус уже фантазирует о том, какими именно способами он может затыкать брату рот. А вот и картиночки! Но, ах, если бы все было так легко, хотя на деле они еще даже… не целовались.       — У-у, я Санс, и я совратил своего младшего брата, у-у, посмотрите на меня, я считаю, что я самый худший старший брат на свете, и похуй, что я в одиночку его вырастил, оплатил академию и даже не сторчался, какой же я плохой, нет мне прощения, — Папайрус делает свой голос настолько низким, насколько возможно (и даже это близко не стоит рядом с глубоким басом Санса), и кривляется, передразнивая. Обычно так делает Санс, но, что ж поделать! У Папайруса действительно хорошее настроение. — Так ты считаешь?       Санс невпечатленно вскидывает бровь.       — Я так не говорю, — уверен он.       — Ох, простите, не сумел придумать за долю секунды какой-то тупой мозгоебливый каламбур про инцест или про что ты там обычно шутишь?       Санс невпечатленно вскидывает вторую бровь. И дело даже не в том, что он обычно не шутит про инцест. Что ж. Яблоко от яблони?       — Но, — Папайрус тут же становится довольно серьезным. Это не та угрожающая серьезность, которую он использует обычно. Такую, будто весь мир обязан слушать его. — Я не собираюсь на тебя давить.       Эта будто бы… добровольность слишком сильно цепляет внимание. Так, что Санс теряется. Обычно Папайрус выбора не оставляет.       — Я подожду, когда ты сам осознаешь, что нуждаешься во мне, и сам будешь меня умолять обратить на тебя внимание, — договаривает, наконец, Папс, и слишком уж самодовольно щурится.       Вот оно что.       Лицо Санса меняется моментально: становится более заинтересованным. Он принимает этот вызов.       О, да, Санс обожает делать так, чтобы брат жалел о своих словах. Возможно, для мазохиста он все же слишком сильно любит, когда другие страдают, но что ж поделать, такова жизнь.       Санс не один и даже не два года скрывал свои чувства к брату, так что пару недель, чтобы позлить брата, продержится без труда. А так и не скажешь, что они чувствуют друг к другу что-то помимо ненависти. Может быть, таким образом Санс пытается показать брату насколько он чувствует себя виноватым.

***

      Но Папс не выдержал и пары недель.       — Это просто… просто… просто… — Папайрус возмущен настолько, что начинает краснеть, а воздуха в легких не хватает. Он ходит в ярости по комнате, пытаясь подобрать нужное слово. Но слово так и не подбирается. — Это оскорбительно!!! Для меня! — он указывает важным образом на свою широкую грудь, где явно быстро-быстро бьется душа, уверен Санс. Его бро всегда так сильно переживает по мелочам и все принимает близко к сердцу. Очаровательно, если не думать о том, что это может быть тревожностью.       Санс, сидя на диване в гостиной и листая мемы, оказывается вынужден отложить телефон и уставиться на брата (вот, насколько ему есть дело).       — Да ну, — Санс ведет бровью. Он явно пытается сделать вид, что ему не нравится реакция брата, и что этого он ни в коем случае не добивался. Может быть, это так сильно радует его, потому что дает подтверждение тому, что Папайрусу не все равно, и Папайрус не желает оставаться в прежнем положении дел. Ну, или Папайрус решил поставить очередную галочку. Кто знает, какие у него ебанутые цели? Будто бы никто никогда не желал заполучить своего родственника, чтобы самоутвердиться, верно ведь?       — Да! — взрывается младший, вскидывая руками. На его лбу выпирает вена. — Я же… Я же буквально идеален! — не скромничает он. — Я не понимаю, почему ты отказываешься встречаться с самим совершенством?! — непонимание в его голосе граничит с отчаянием. О, как же Сансу это нравится. Он бы каждый день доводил брата до такого состояния и наслаждался, похрустывая попкорном. Тем не менее, лицо Папайруса внезапно становится озадаченным. Кажется, до чего-то он все же додумался. — Может быть, дело в том, что ты будешь чувствовать себя неуверенно рядом с таким великолепием? Боишься стать моей тенью? Боишься, что не достоин меня?       …или не додумался. Ну, отчасти.       Санс очень тяжело и очень томно вздыхает, ставя локти на колени и упирается в них.       — Бро, я тебе уже объяснял, — интонация у Санса такая, будто он разговаривает с умственно отсталым. И, возможно, искренне в этом уверен. — Мне нужно время, чтобы осознать факт своего проеба. Дай мне хотя бы притвориться хорошим братом и выразить негодование.       — Я твоими притворствами уже сыт по горло! Ты будешь хорошим братом, если примешь меня и мои чувства! И, в первую очередь, свои тоже! Если не хочешь, чтобы я был твоим парнем, то так и скажи!!!       Санс кривится от услышанного. Так сильно, что все его морщины разом становится видно.       — Я не хочу, чтобы ты был моим парнем, — размеренно проговаривает он, и это правда, сказанная даже не для того, чтобы позлить Папса. Разве они не могут быть, ну, братьями с привилегиями?.. Такие ведь бывают? Ну не силен Санс в этих ваших свиданиях и цветочных вениках.       И пока Санс снова себя оправдывает мысленно, лицо Папайруса из возмущения и гнева начинает передавать ужас и… предательство.       — Чего?!?! — тут же вспыхивает он.       Действительно. Как это? Ну не бывает такого, чтобы кто-то не хотел встречаться с Папсом.       — Так ты меня… — Папс серьезно пугается, теряя нить разговора. — Ты меня не любишь?       И вот лицо Санса кривится вновь. Как же тяжело…       — Ебаный нахуй блять, Папс, ты издеваешься? — голос его пропитан вселенской усталостью.       — Это ты надо мной издеваешься!       (забудем о том, кто начал эту игру)       — Да проблема как раз в том, что я люблю тебя, — Санс рычит, и слова, которые должны проговариваться с нежностью, вылетают с гневом. — А еще хуже то, что ты любишь меня!       — Не надо мои чувства выставлять в плохом свете! Я вот нисколько не считаю это проблемой! Проблема была бы, если бы это было не взаимно.       — Да ни один старший брат не будет рад тому, что его младший бро-бро испытывает к нему… такое.       — Какое? — скалится Папс, и это его действительно задевает. Не так, как он театрально и драматично выступал минуту назад. По-настоящему. Будто для Санса его чувства противны, хотя они оба испытывают одинаковое.       Но Санс закусывает язык и отводит взгляд.       — Ты сам знаешь.       И это злит Папса еще больше.       — На протяжении всего этого времени ты мне пытаешься доказать, что я как раз-таки нихуя не понимаю и не осознаю, так что, блять, потрудись уж объяснять для такого недалекого болвана как я. Так ты считаешь?       Санс томно вздыхает.       — Я так не считаю, — его голос сдержан.       — А как ты считаешь?       Считаю, что ты слишком красивый, слишком добрый для этого мира, слишком милый, слишком великолепный, слишком честный и слишком идеальный. Хочется ему сказать. Но говорит он другое.       — Считаю, что ты не в свое дело лезешь.       Реакция моментальная. И, к сожалению, не такая, на какую Санс рассчитывал.       Санс взглядывает на брата исподлобья и видит, что у Папса на лице очередное разочарование, удивленное. Его брови чуть дергаются, но не опускаются в гневе, а уголки тонких губ разъезжаются в разные стороны, сжимаясь в плотную линию. Он явно что-то хочет сказать, завопить протестующе, как всегда это делает, но сжимает челюсти и кулаки.       Санс вздыхает еще тяжелее, думая, что еще больше ненавидеть себя в этот момент он не может, но, надо же! Хочется нарычать на себя самого. Но, тем не менее, Папайрус никуда не уходит. И это напрягает еще сильнее.       — И почему ты так… считаешь?       Санс для себя переводит эту фразу как «ну и какого ебанного хуя, ты, говно вонючее, решил, блять, что твои влажные фантазии о великом мне не являются моим делом тоже? А не охуел ли ты часом, мой бесполезный старший брат, и не пойти ли тебе нахуй с такими предположениями? На мой, желательно». У Папайруса всегда было лицо с субтитрами.       Но Санс на эту любезность не ведется.       — А кто мне утверждал, что не собирается на меня давить? Что будет ждать, пока я буду в отчаянии? — Санс скрещивает на груди руки. — Думаю, сейчас в отчаянии ты, бро. Будешь это отрицать? — он хмыкает.       — Да потому что я не понимаю! — не выдерживает Папс, и практически все его субтитры на лице переливаются в речь. Как было бы замечательно, если бы Санс умел так же. — Я не понимаю, чего ты боишься? Уже очевидно, что мы оба извращенцы и хотим одного. Ты же хочешь? — хмурится он, глядя пронзительно. Взгляд у Папса всегда леденящий душу, и Сансу приходится приложить усилия, чтобы не поежиться.       Санс сглатывает… и не отвечает ничего.       Папайрус цокает, ударяет руками по своим ногам.       — Замечательно, — цедит он так, будто эти слова должны Сансу прорезать горло. — Приходи, когда, блять, не знаю, захочешь поцеловать меня или подержать за руки, или, блять, ну, потрахаться в конце концов!!! Если бы я знал, что мне, Великому и Ужасному Папайрусу, придется за кем-то… бегать и так унижаться!!! — он в возмущении ушагивает прочь, задирая высоко голову, давая Сансу понять, что его гордость задели, что его обидели, и что Сансу срочно стоит предпринять какие-то меры.       А Санс остается сидеть на этом блядском диване, задавая себе один и тот же вопрос.       «Ты же хочешь?» — звучит в голове на повторе, и Санс не знает, что на него ответить.       Всю жизнь у Санса стояла одна единственная цель: вырастить из брата достойного монстра, способного за себя постоять, и, желательно, счастливого. А теперь все оказалось так, что счастливым брат может быть только… с ним? Или это все хуйня?       Санс миллионы лет назад разучился быть счастливым. У него бывают моменты радости, когда получается вставить особо подходящий каламбур в контекст, когда на собственном стэнд-апе его не закидывают говном и оскорблениями, а даже смеются и поаплодируют пару раз, когда брат готовит очередное умопомрачительное сложное блюдо, и сияет своей победоносной улыбкой. О, Санс признается, ему нравится думать, будто все эти улыбки брат дарит ему. Просто отвратительно.       Он действительно слишком отчаянно жаждет внимания от брата в любом его проявлении. Он слишком жадный, чтобы делить его хоть с кем-нибудь, и слишком трусливый, чтобы принять это внимание. Слишком трусливый, чтобы позволить себе быть счастливым.       Вот, какова она, правда.

***

      И с тех пор они эту тему не поднимали. Точнее, что удивительнее — Папайрус не поднимал. С Сансом то все понятно — единственные ситуации, в которых он пиздит без умолку, так это свои каламбуры и бессвязные странные истории, в которых, как Санс считает, должен быть какой-то юмор (Папс не то чтобы юмора там не видит, но и смысловой нагрузки).       Тем не менее, обозначало это лишь одно: Санс очень, очень, очень, очень и очень сильно проебался.       Да, Папайрус не редко использует свои хитрые (как он считает) манипуляции в виде игнорирования, но обычно это Сансу идет только на руку. И на деле Папайрус физически не способен игнорировать что-либо слишком долго. Такая он натура — прямолинейная, вспыльчивая и нетерпеливая. Это Санс молчит в тряпочку до тех пор, пока не станет совсем плохо.       И плохо, наконец, наступило.       Что, безусловно, обозначает «хорошо» для Папайруса. Да, душевные страдания Сансу необходимы, чтобы сделать правильное решение. Ведь должен же он хоть иногда не просто разрушать себя, но и видеть, что оказывается внутри.       Как бы сильно Санс не любил (ставил, пожалуй, второй своей целью жизни) бесить брата и являться его главной и самой-самой важной занозой в заднице (в пиздецки сексуальной, накачанной заднице в узких кожаных штанишках), все же смотреть, как он всерьез выглядит подавленно — паршиво. Уж лучше он будет испытывать вину, но при этом брат будет (он надеется) счастлив. Чем если он будет себя винить, и разочаровывать брата одновременно.       Потому, глубоко вздохнув, Санс в очередной раз пожалел, что свой выходной проводит здесь, перед дверью брата, а не в баре.       — О боже мой, Санс, ты долго еще будешь под моей дверью вздыхать? — раздается приглушенное из комнаты. — Думаешь, дверь от твоих вздохов откроется?       «Бля, иди нахуй, бро», — очень хочется ему сказать, но Санс лишь закатывает глаза, а после этого входит в комнату. В этот до противного вылизанный порядок. Становится даже некомфортно. Санс чувствует себя грязным несуразным пятном в этой идеальной комнате и в этой идеальной жизни брата.       Видимо, Санс еще не знает, что брат совсем не считает свою жизнь таковой.       Папайрус выглядит комично, сидя на огромной кровати-машине, весь такой серьезный, властный. Это зрелище заставляет Санса усмехнуться и будто бы кричит ему, то ли имитируя совесть, то ли здравомыслие, то ли мораль. В прочем, ничего из перечисленного у Санса нет и никогда точно не было. Но он слышит это отчетливое «сука, ну он же твой младший брат», и кусает губу.       Папайрус начинает глядеть на него выжидающе, и пару секунд они стоят в тишине.       — Пришел на меня посмотреть? — вскидывает Папс бровь. Однако дает брату второй шанс, пытаясь понять: — О чем ты думаешь? — вопрос достаточно прямой.       — Ни о чем, — и Санс этот второй шанс блестящим образом... Как это поточнее сказать?.. Проебывает.       — О-о-о, — Папс не перестает смотреть на него. — Приятно знать, что я — ничто.       — Блять, — Сансу, оказывается, не нравится, когда брат парирует каждое его слово, как это делает Санс с ним. Кто бы мог подумать.       Кто бы мог подумать, что даже в этой нелепой машине-кровати Санс бы с удовольствием его трахнул.       — Ты же помнишь, что я не собираюсь тебя слушать до тех пор, пока ты не захочешь говорить, а желательно делать то, что могло бы… удовлетворить нашу потребность в нас?       Санс начинает подходить, останавливаясь напротив брата, кажется, ближе, чем расстояние вытянутой рукой. За счет того, что Папс сидит, они практически на одном уровне. Санс спокойно может посмотреть ему в глаза. Так непривычно любоваться им, не задирая голову вверх хоть когда-нибудь. Но вместо того, чтобы действительно на него смотреть, Санс делает зрачками круг по его комнате от потолка до пола, раздраженно цокая.       — Ага-ага, заткнись.       И Папайрус в возмущении раскрывает рот, кажется, лишь для того, чтобы брат в моменте притянул его за ворот футболки (между прочим недешевой, растянет еще, фу) и впиться своими губами в его. Это даже поцелуем назвать сложно. Ощущение, будто Санс просто пытается ударить его ртом, но при этом еще и густо краснеет. Благо, сие унижение заканчивается весьма быстро, и вместо того, чтобы визжать от радости как пубертатная девчонка на концерте, Папайрус смотрит на брата очень озадаченно и возмущенно.       — Я, по-твоему, нормального поцелуя не достоин? — прилетает в лоб обвинение, и Санс закатывает глаза снова. Он безысходно выдыхает, и по его губам можно прочитать беззвучное и вымученное «блять».       — Спасибо скажи и не выебывайся.       — А ну живо перецелуй!!! — Папайрус повышает голос и хватает брата, резко тянет на себя. Что это, объятия? Санс бы скорее подумал, что его насильно удерживают и душат. Что ж. Он должен был знать, что бывает в отношениях с гвардейцем.       Однако, даже этот жалкий поцелуй показался таким... привычным делом, будто они каждый день занимались подобным. Разве что, друг у друга во снах.