Уён
20 апреля 2025 г., 14:00
“Золото не затмило Луну, Луна не пленила Золото — в этом жестоком танце родилась клятва”.
Если бы в конце концов у Уёна и Сана каким-то образом возникли дети, и они спросили бы родителей “Папы, а как вы друг с другом познакомились?”, у Уёна нашлась бы отличная история, чтобы поведать им. В те далёкие времена всё было совсем по-другому, и мир был, кажется, куда больше, и мечи тогда кололи вернее, и броня была крепка, и похлёбки гуще, и похмелье — крепче. Это была заря новой эпохи, пора жестокая и кровопролитная. Но Уён не унывал, и не только лишь потому, что таким уж был вечным оптимистом, а ещё потому, что и не знал другой, мирной жизни. В те года он служил совсем ещё юным сержантом на службе у одного молодого королевства и его королевы, и в общем и целом не ведал горя. Человеком он был, да и, как многие считают, остаётся до сих пор, не самым большим, но и не самым маленьким, а так, ничего. Не великого ума, признаться честно, да и не самого широкого кругозора. Уён — человек в высшей степени приземлённый и простой, как пень-колода, а потому верный, и не оттого, что отстаивал одну-единственную правду, а потому что так в его семье заведено: и отец его служил лейнделльской королеве, и, кажется, его отец, и ему, значит, пристало служить, а по-иному быть не может. А ещё он был рубаха-парень, и добрая, хоть и не без здорового цинизма, душа. В королевской армии про него много шутили, Уён и сам с удовольствием смеялся с чужих шуток; а ещё Уёна любили самой искренней любовью, и уважали за беспримерную храбрость. А, надо напомнить, было то время, когда хватало всяческих храбрецов, и они вовсю налево и направо складывали головы: царила война. Как пристало королеве всякого нового королевства, Марика воевала, причем едва ли не со всем миром, и кровавая эпоха эта ознаменовалась бесчисленными подвигами славнейших героев, стяжавших в сражениях бессмертную славу. Мир был молод, и золотое Древо только набирало силу, расцветая и ширясь, заслоняя жизнетворящим светом небосклон. Непостижимо гигантское, источающее своим необхватным стволом и широкими, раскидистыми ветвями ослепительное и в то же время тёплое, согревающее сияние, куда мягче света солнца, оно казалось тёмным людям тех времён истинным чудом, за которое и жизнь отдать не жалко. Уён тоже был в числе многочисленных ревнителей Древа Эрд и рыцарей королевы Марики, и сражался под началом блистательнейшего чемпиона той войны — рыжеволосого Радагона. И вот, пожалуй, стоит всё же вернуться к обстоятельствам удивительного знакомства Уёна с Саном, или стоит сказать, Саном Новолунным, Волчьим Рыцарем, и, ко всему прочему, на тот момент заклятым его врагом. Его и его королевы. Среди солдатни ходили о Сане самые невероятные слухи, и, как любые слухи, они превосходили во много раз действительность, но лишь превосходили — основание у них всегда было вполне настоящее. Про него рассказывали, ко всему прочему, что у ворот Ласкьяра он самолично одолел десять тысяч дюжих рыцарей (такие ужасы всегда происходят там, куда пастух телят не гонял, и собственными глазами их никто никогда не видел, а их только рассказывают), а на нём самом по итогу не осталось ни царапины. Ещё много говорили, что он раз в месяц оборачивается бешеным волком (нужно же было солдатне объяснить себе, почему именно его кличут Волчьим Рыцарем), и тогда пиши пропало — не разбирает друзей и врагов. Один старичок с седой бородой, торчавшей из-под позолоченного бацинета, суеверно крестясь, поведал как-то раз, что во время побоища Сан снял шлем (конечно же под ним оказалась звериная морда) и завыл страшным воем, и на всех пала глубокая холодная тень — золотой свет Древа Эрд заслонила бледно-синяя страшная луна. Ещё Уён слышал и более скабрезные разговоры, а о чем ещё простецким воякам судачить, как не о непротребствах. Поговаривали, что Сан, будучи кузеном карианской королевы, спит со своими сёстрами, да ещё и с братьями тоже, и свою сверхъестественную силу он черпает из таких вот богомерзких соитий, потому как они есть ничто иное, как ритуалы во славу мрачных языческих божеств. Но на такие россказни Уён всегда обижался и даже злился, потому что даже такому недалёкому человеку, как он, было ясно, как день, что это выдумывается из злости и не годится уже ни в какие ворота. Словом, вот какие байки травили о Сане, и им вообще-то охотно верили; всем, кроме одной-единственной. Её рассказывал сам Уён, и для него она была не выдумкой, а чистейшей правдой. Однажды Сан Новолунный столкнулся в поединке с самим генералом Радагоном. И выжил. Уён видел это собственными глазами. И наверняка уже никогда не забудет увиденного; да и как тут забыть! Радагон был не простым генералом, а настоящей живой легендой. Все крепко знали и не подвергали никаким сомнениям, что он — потомок великанов, и его громадная стать и огненные кудри были лишь доказательством этому, наравне с необыкновенной силой и доблестью. На поле боя ему, обыкновенно обнажённому по пояс подобно настоящим древним героям, и его золотому молоту не было равных. В действительности, это не единственная причина, по которой Уён бесконечно уважал своего генерала, но уже одного этого доставало, чтобы было очевидно: нет никого, кто мог бы выстоять против него. И вот в дни, когда однажды карианцы — разбитые и поверженные — бежали на запад, против настигающего их Радагона в одиночку выступил Сан. Уёну всегда было досадно, когда он слышал, что у Сана вместо головы чудовищная волчья морда: это неправда. Против Радагона он выступил без шлема, и Уён хорошо разглядел в ярком свете звёзд прекрасное острое лицо с выступающими скулами и чётко очерченными губами, носом и подбородком. Его глаза и сами сияли, как звёзды, — спокойно, холодно даже, но с вызовом. Больше всего его в Сане поразило, именно каким гордым и непокорным был его взгляд. Одного его, кажется, было достаточно, чтобы остановить все бесчисленные воинства Древа Эрд, и даже его блистательного чемпиона Радагона. Уён очень хорошо помнил, что ощутил, когда его воочию увидел. Его словно пригвоздили к земле невидимые силы, даром что в это время как раз, будучи раненным, лежал, опрокинутый навзничь. Ему не хватило духу ни подняться самому, ни отвести взгляд от завораживающего зрелища того, что произошло после: рыжеволосый Радагон и Сан из Карии скрестили оружие. Они бились так долго, что когда прогудели трубы, и с обеих сторон подтянулись свежие силы, оба окончательно выбились из сил и не могли продолжать поединок. Когда они разошлись, не сказав друг другу ни слова, Уён увидал отчетливо, как у Радагона с пальцев, сжимавших молот, ручьями стекала кровь. Прежде он с невероятной лёгкостью размахивал им, сминая по полдюжине карианцев за раз, словно ворохи сухих листьев. Теперь же его оружие натолкнулось на непокорную преграду, которую он при всём желании никак не сумел сломать. Уёна это поразило до глубины души. Но, впрочем, мало кто верил ему. Говорили, что он лишился сознания, был ранен и ему привиделось это в горячке. Очевидно, сама мысль, что кто-то мог бы выстоять против самого Радагона, была чем-то запредельным. На это Уён тоже обижался. Не выдумывал же он, да и резон ему выдумывать этакую унизительную штуку: валялся под весом своих же собственных доспехов, заколотый в бок копьём, и глядел, как фазан из птицеловки, как бьются настоящие герои. Смех да и только! Долгое время его касаемо этого Волчьего Рыцаря снедало любопытство — кто же он таков на самом деле? И вот однажды Уёну улыбнулась удача это выяснить. Впрочем, разве можно такое, то, что случилось дальше то есть, назвать подарком судьбы? Разве что жестокой усмешкой, безжалостной изменой бессердечной фортуны, приведшей к ужасным, поистине кошмарным последствиям, в которых, в каком-то смысле, было и что-то хорошее. Но всё своим чередом. Война в эти дни уже была на своём излёте, а в такое время она, как правило, ожесточается до совсем невообразимых пределов. Пролитой крови уже никто не давал счета и суда — всем хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, а потому с врагом расправлялись безо всякой пощады. Радагон уехал воевать в самую гущу событий — к великому озеру в сердце Лиурнии, где, как узналось позже, он встретился лицом к лицу с самой Полнолунной королевой, Ренналой из Карии. Поправившегося Уёна тем временем поместили в войско самых избранных из избранных — настолько он хорошо проявил себя в предыдущих стычках, — и направили выслеживать Сана, затаившегося в глухих южных краях со своим небольшим, но подвижным и совершенно невыносимым отрядом, то и дело набегавшего на тылы и лейнделльские гарнизоны. Способность его просчитывать действия своих врагов и избегать открытого сражения обезоруживала командиров уёнова полка, и не успел он пробыть в южной Лиурнии и полугода, как в череде бесконечно сменяющих друг друга капитанов следующим оказался давнишний приятель Уёна по имени Чанбин. Для Уёна же — Бинни, потому как они были приблизительного одного возраста и, совсем недавно, чина. Вышло так, что всех, кто был выше него по званию, уже сложили свои головы, и командиром, кроме Бинни, назначать стало некого. Тут Уён не на шутку испугался. Как воевать с тем, кого ты не видишь перед собой, как нормального противника, и кто вечно бьёт исподтишка? Пропади пропадом эти чёртовы карианцы! Никто не научил их сражаться, как мужчины. Испугался он, собственно, за своего боевого товарища, с коим уже прошли за последнее время и огонь, и воду, и фаланги карианских клинков. Бини Уён любил, как родного брата, а порой и ещё пуще, и было за что — он был не столько умным воякой, сколько надёжным другом и вообще человеком во всех отношениях незаменимым, когда дело касалось приятельского участия. Мускулов у него было за десятерых, и работал он ими безотказно, помогая каждой живой душе, но, глядя на него с его новым пышным вымпелом на покатой, увальской груди, в шлеме с командирским плюмажем, насупленного и глубоко ушедшего в себя, Уёну становилось всё тревожнее и тревожнее. “Ну какой из Бинни полководец, — думал он про себя. — Его бы лучше под плуг, как вола добротного, да поле пахать под ласковым солнцем; ему и меч-то с латами не к лицу”. Его не переставало удивлять, как много он вокруг себя видел людей, занятых совершенно не своим делом, которых война вынесла из родных деревень, городов, мастерских, кузниц, кожевенных; и беспощадным прибоем принесло в далёкое неприветливое чужеземье. Бинни, по мнению Уёна, был одним из таких людей. Даже при всей его медвежьей стати, никак Уён не мог увидеть в нём воина, а не землепашца. Оставалось лишь печально вздыхать, приглядывая за другом. Отчего-то ему очень хотелось, чтобы тот бросил этот никчёмный золотой вымпел, и шлем с плюмажем отдал кому-нибудь другому, и ушёл бы домой — пахать да сеять. Неужели не стали бы все от этого счастливее? Однажды вечером в большой спешке прискакал к ним в стан перепуганный гонец, ведя под уздцы ещё одного коня. Выяснилось: их ехало пятнадцать человек, но карианцы партизанили так озлобленно, что добрались до чанбинова “войска” только этот один бедолага, да двое ездовых. Гонец прислал приказ, и не от кого-нибудь, а от самого славного Радагона — самое долгое в неделю изловить живым или мёртвым, а с отрядом его разделаться, отрезав его на его пути на север. Там, в сердце карианских владений, бушевала решающая битва, и Волчий Рыцарь никак не должен был на неё поспеть. По всей видимости, от неё зависел исход войны. Бинни выслушал его с важностью, но при этом как-то очень уж задумчиво, если не сказать печально. Заслушав посланца, он развернулся к обступившим его воинам и покачал головой, как покачал бы радетельный хозяин какой-нибудь усадьбы, поглядев на то, как покосилась его хижина, как не заготовлено сено и как не кормлены куры. Он проговорил со значением: — Что делать! Такой приказ. А наше дело простое — исполнять его. Пойдёмте, изловим этого оборотня, так его да этак. Ему не хватало, по мнению Уёна, ещё рукава закатать и на ладони плюнуть для натуральности — была бы совершенная картина. И всё-таки такая решительность вызывала у него смутное неприятное ощущение. А признаться себе, что они — солдаты на забытом фронте, и идут они на верную погибель не иначе как в очередную ловушку хитроумных карианцев, знавших в этих поросших густым лесом туманных землях каждую травинку, Уёну как-то не хватало духу. И всё же истина, ко всему прочему, была и в простоте, и простой подход, как решил для себя Уён, тут мог бы считаться самым правильным. Как и сказал Бинни, “такой приказ! а дело наше его исполнять”. Грустно брело, продираясь сквозь девственные чащобы, по непроложенным тропам их небольшое войско “лучших из лучших”. Уён не жаловался, хотя и ужасно грустил, уже не рассчитывая вновь повстречаться (не говоря уж о том, чтобы сойтись в поединке) с этим странным Саном, а предполагая, что все они никуда не дойдут, а, по всей видимости, погибнут от очередных магических ловушек, сыплющих им на головы волшебные стрелы, или, на худой конец, от голода, заплутав в беспросветных дебрях. Однако, как и все судьбоносные встречи, эта стряслась с Уёном нежданно-негаданно, и если их с Саном воображаемые дети не потеряли бы интерес к этому моменту этого длинного и запутанного рассказа о том, как они впервые по-настоящему познакомились, то тут-то их любопытство и было бы удовлетворено. Сан выступил им навстречу самолично. Это случилось на рассвете, когда морозная дымка сверкающей росой расстелилась над землёй, словно сонное, туманное покрывало, окутав только-только просыпающийся отряд Чанбина так плотно, что Уён даже почувствовал, как от её холодного духа на душе у него как будто даже стало уютнее. Они расположились на дне небольшого дола в глубине чаще, а Сан стоял в одиночестве на вершине его, и был хорошо виден всем и каждому. Вновь Уён увидел его гордый, даже горделивый взгляд сверкающих звёздами и яростным вызовом глаз. Там, на самой верхней оконечности дола, в полной серебристой броне с широким нагрудником, и, как обычно, безо всякого шлема, он производил подавляющее впечатление и на своих противников, и, в особенности, на Уёна, поддавшегося на какое-то время даже какому-то очарованию его дерзкого облика. Рука Сана лежала на металлических ножнах, украшенных лазурным блестящим камнем. Все знали — видишь карианского рыцаря с обнажённым мечом, значит убей его без разговоров, потому как они творили заклинания безо всяких посохов, а исключительно при помощи своего оружия. Если карианец не достаёт клинок из ножен, это могло значить лишь одно: прежде драки он хочет что-то сказать им. Это вызвало неподдельный интерес, хотя это не означало, что его приняли с распростёртыми объятиями: пять десятков вооружённых, закованных в золотую броню бойцов уже смотрели на него напряжённо, ощетинившись остриями оружий и окружив себя непроницаемой стеной из щитов. Впереди этой стены стоял, выпрямившись в весь свой медвежий рост, Бинни. По правую руку от него стоял, насупившись и внимательно глядя на Сана, Уён, сжимавший в одной руке высокий шлем с позолотой, а в другой — увесистое копьё с древесным узором на рукояти. — Успею метнуть или нет? — нервно пробормотал он, постукивая ногой по голому камню. Услышав, Чанбин незаметно пнул его краем плеча, дескать, “даже не думай”. — Презренные грабители! — разрезал вдруг воздух чистый, звонкий голос Сана. Все прочие звуки притихли, не слыхать стало даже звякания металла о металл: всё поглотил собой Волчий Рыцарь. Он говорил плавно, мягко, но непоколебимо: так прокладывает своё русло река. Уёну подумалось по какой-то причине, что этот его голос очень подходит всему окружающему, всей его стране, всем этим непроходимым чащобам и лазурным озёрам, в которых по ночам отражались звёзды. От этой мысли Уёну сделалось совсем уж не по себе, и он занервничал пуще некуда. — Прежде чем решится ваша никчемная судьба, я скажу вам. Моё имя… Уён не стерпел, что-то перемкнулось в его душе в это мгновение. Он выступил вперёд, выдвинувшись даже перед своим командиром, и пятьдесят пар удивлённых глаз взглядами упёрлись ему в спину. Великая Воля лишь знает, что в этот скорбный момент направляло его, но сам Уён скажет потом, что сильнее прочих чувств, ему тогда было до одури страшно. Он взглянул в глаза Сану и понял, что все они — не жильцы. Что же делать? Уён решил: быть невыносимым. — Мы знаем, как тебя звать, и все твои пафосные титулы, Волчий Рыцарь, можешь оставить церемонии для турнира или бала с напыщенной знатью. — Уён напустил на лицо наиболее своё бесящее выражение, отражающее совершенно невозможный уровень надменности, высокомерия и некоторое даже смешанное с гадливостью сожаление по поводу всего происходящего. Он как будто бы испытывал за Сана неловкость и, пытаясь показать это так открыто, тем самым ещё больше его унижал. — Сан из Карии, кузен тому-то, герцог того-то… А я, — он стукнул древком копья по земле, — Уён из Виндхэма! Сын гончарных дел мастера, и никакой не герцог и даже, вообще говоря, не рыцарь. Тут я и пятьдесят моих приятелей, и вот этот сударь, мой лучший друг. Не пытайся впечатлить нас своей родословной: в таких глухих краях, как эти, за неё говорят мечи. Сан замолк, внимательно воззрившись на Уёна. Молчание длилось долго, пока он не начал вдруг неспешно спускаться по склону дола прямо к ним, и тут сердце Уёна пропустило недобрый удар. Но деваться уже некогда, и, раз уж он начал хамить, то было бы ещё глупее, если бы он теперь перестал. Чанбин за его спиной опасливо поднял щит и в мгновение ока выставил острие своего оружия, предупреждая противника от каких-нибудь глупостей, но Сан даже не взглянул на него. Несмотря на грозный вид и мрачную ложбинку между бровями, было в его походке что-то расслабленное. — Значит, тебя зовут Уён, — его речь вновь текла рекой, но не заглушая теперь, а завораживая, приковывая к себе, заставляя внимать каждому слову. — Мы встречаемся с тобой вновь, и всё при таких же кровавых обстоятельствах. Ты снова переходишь мне дорогу. Уён пожал плечами, смело ухмыляясь: — Таков уж я. Разве я мог бы оставить тебя в покое? — Смело для того, кто в прошлый раз не мог даже поднять меча, потому как валялся, истекая кровью, — сощурился Сан, на которого не произвела ни малейшего впечатления бравада Уёна. — Если ты помнишь, я чуть не убил тогда вашего генерала. По рядам прошёл неровной волной взволнованный шёпот. Солдаты заговорили между собой обеспокоенно: “Как так! Выходит, что Уён говорил правду, и красногривый Радагон действительно бился с карианским Волком, и тот уцелел!”. Можно было с лёгкостью угадать, что произвело это на всех самое неблагоприятное впечатление. Уён поджал губы, взгляд его сделался из игривого жёстким и неуступчивым. —Можешь считать так. Но он жив, и вы проигрываете войну из-за него. Какова бы ни была реакция Сана, что бы он не подумал о его словах, он скрыл это, не проронив ни слова. Они стояли друг напротив друга, не больше десяти шагов от одного до другого, и глядели непримиримыми врагами. Уёну было не по себе: глаза Сана, сощурившиеся до непроницаемых щелочек, блестели холодным гневом, и было ясно, что отступать ему некуда. С некоторой обречённостью в голосе он произнёс, прямо глядя на него в ответ: — Послушай, ты можешь на меня сколько хочешь волком смотреть, но очевидно вот что: мы — воины, и ты, и я. И у нас обоих есть приказы и долг, который нужно исполнить. Так что давай поступим следующим образом. Сразимся только ты и я. Победившая сторона берёт в плен проигравшую. На этих самых словах гора, закованная в металл, за спиной Уёна пришла в своё скрежещущее движение. Чанбин схватил его за плечо и прошептал горячо: — Что ты творишь, кусок дурака! Зачем себя гробишь?!.. Уён ответил ему, сощурившись: — Я не проиграю, Бинни. — Затем он оглянулся за плечо и коротко ему кивнул, — ну же, поимей в меня немного веры, во имя всего того, через что мы прошли. Я пытаюсь вас спасти. Сан смотрел на сцену перед собой, вскинув брови и помалкивая. Поразмыслив, он заметил: — У вас преимущество. Зачем отказываться от него, вызывая меня на дуэль? — Видишь ли, — улыбнулся Уён, — если ты хотел убедить нас в том, что ты тут один и не привёл с собой никакого подкрепления, а затем удивить внезапным его появлением, то я вежливо тебя разочарую. Я насмотрелся ваших магических трюков. — В таком случае, почему мне не дать отмашку? — продолжал допытываться Сан. — Если мы вас окружили, зачем мне соглашаться, а не перебить вас сейчас же безо всяких разговоров? Уён подошёл к Сану вплотную. Здесь он хорошо разглядел броню, облачающую гибкую, изящную фигуру Волчьего Рыцаря. Рассветное солнце, высветившее глубокий разрез дола через густую зелёную листву, рассыпалось на его серебряном нагруднике всеми оттенками лазурного. Сочленения между частями его доспеха были свободными, в них мутно поблескивала кольчуга, и его движения не сковывали громоздкие рукавицы — на руках у него были кожаные перчатки, на пальцах которых красовались блестящие камни разных тонов. На поясе — алая набедренная ткань и длинный меч в ножнах. Весь Сан — решительное, гибкое, готовое в любой момент к смертоносному прыжку животное, вроде горного барса. Страшное и завораживающее зрелище. Уён собрал все свои силы в кулак, чтобы не выглядеть испуганным. Напротив, он смотрел на Сана серьёзно, даже с короткой усмешкой, хотя у него в глубине души тряслись поджилки: — Лучше спросить об этом у тебя. Ты пришёл и начал речь толкать. Почем мне знать? Может, ловушек и нет, но доверять я тебе не хочу ни в коем случае. — Как и я тебе. — Так что же может быть честнее доброго поединка? Надо сказать, в то, что Волчий Рыцарь согласится, верилось слабо и Уёну, и Чанбину позади него. Последний нервно поглаживал пальцем древко копья, готовый в любую секунду, если тот выкинет вдруг что-то неожиданное, хотя бы выиграть несколько секунд времени и дать своему другу шанс уцелеть. Но случилось какое-то чудо — не иначе, сама Великая Воля вмешалась в ход небесных светил, устроив изменчивую судьбу Уёна самым благоприятным образом. Развернувшись и сделав несколько шагов назад, Сан с кристально чистым звоном обнажил клинок — звук этот эхом отразился от стволов вековых деревьев, обступивших их — и направил его на Уёна: — Будь по твоему. Уён вздохнул, перехватив копьё и щит поудобнее. — Только без дураков, — сказал он. — Ваши сдаются в плен, если я одержу верх, и я даю слово, что их не тронут. Но поклянись и ты, что, если я проиграю, ты пощадишь моих людей. Взгляд Волчьего Рыцаря ожесточился, а в глазах у него загорелся диковатый огонь: — Защищайся, Уён из Виндхэма! И они вступили в бой. “О, что это был за бой, — так рассказал бы о нём своим пресловутым предполагаемым детишкам Уён, когда прошли бы многие года, и Сан уже не был бы его кровным врагом, а история эта была бы рассказана в домашнем уюте у мирно потрескивающего огня камина. — Ваш папа Сан чуть было не укокошил меня прямо на месте, едва он успел договорить эти слова! Я едва-едва успел уклониться и отпрыгнуть, настолько молниеносно он набросился на меня!”. “Папа Уён тоже был неподражаем, — рассказывал бы Сан, непременно сидящий рядом, держась с Уёном за руки. — Я, честно говоря, не ожидал, что он будет настолько ловок с этим большим щитом и увесистым копьём. Я думал тогда: “Как же так! В таком облачении он никак не мог бы уворачиваться от моих выпадов так грациозно. Это будет непростой поединок”. Честное слово, лишь в битве с лордом Радагоном в моей голове были такие мысли”. “А ты правда сражался с лордом Радагоном, папа?”, — спросили бы любопытные детишки. Впрочем, это разговор для каких-нибудь других посиделок у камина. Может быть, в следующий раз. Они сцепились, обменялись точными, быстрыми, отточенными годами практики ударами, парировали каждый выпад своего противника, и стремительно разошлись, не нанеся один другому ни царапины. Действительно, хоть экипировка Уёна казалась более громоздкой и неуклюжей, чем у пластичного Сана, всё же и у неё были преимущества: золотые пластины, благословлённые молитвами святому Древу Эрд, были необыкновенно крепки и устойчивы к любым воздействиям, а сверкающий на солнце овальный щит с фигурным изображением кругов и сложных узоров на поверхности давал ему самую надежнейшую защиту. Поистине, там, где не хватало сноровки или опыта, можно было положиться на божественную защиту, и у Уёна были все причины надеяться на неё. Кроме того, он не ощущал себя перегружено: казавшееся громоздким длинное копьё чуть длиннее человеческого роста было на самом деле весьма лёгким, будто было сделано не из металла, а из древесной коры. Даром что украшено оно было у наконечника выступающими стилизованными древесными ветвями. Они сошлись вновь — на сей раз наступал Уён. Он атаковал со всей стремительностью. Три шага вперёд, укол в грудь! Сан парировал мечом, уведя наконечник в сторону. Уён замахнулся, выставив вперёд плоскость щита. Ещё миг и золотой металл с грохотом ударил о плечо серебряной брони. Сан покачнулся, толкнул в ответ, и, создавая дистанцию, отмахнулся мечом плашмя, стараясь рубануть Уёну по шее. Тот пригнулся, но отошёл, сделав два шага назад, но затем один вперёд, развернув копьё и махнув им в сторону Сана по диагонали. Лезвие наконечника было широким, острым, словно у алебарды, наподобие короткого меча, насаженному на длиннющую рукоять, и Уён пользовался такой универсальностью, не позволяя своему врагу предугадать, как и куда он ударит. “Сохранять темп, сохранять натиск, — било у него в висках вместе с бешеным громом отчаянно стучащего сердца, — иначе я покойник!”. Позволив Уёну вновь сократить дистанцию (рассчётливо безупречный шаг против врага с копьём!), Сан к изумлению своему допустил вдруг ошибку. Схватив одной рукой за его тяжелый щит, он намеревался оттянуть его в сторону и, обнажив Уёна, разрешить его судьбу одним ударом меча, но тот вдруг проявил какую-то удивительную проворность: изогнувшись и замахнувшись копьём, он умудрился ткнуть его прямо Сану в бок, там, где сходились на плотной кольчуге две пластины его лазурно-белого панциря. Недаром он приблизился перед схваткой к нему поближе и разглядел броню противника во всех подробностях! Каждую мелочь теперь Уён использовал, чтобы выжить в схватке со столь чудовищным неприятелем. Они разошлись вновь, и теперь Сан перехватил оружие в две руки, осоловело взглядывая на своего неожиданно сильного противника. Пот заливал глаза им обоим, а лязг и топот их противостояния тонул в безбрежном море молчания. Все смотрели, затаив дыхание. Волчий Рыцарь встретил достойное сопротивление! И достаточно неожиданное. Сан подвигал всеми членами своего тела, прощупывая таким нехитрым образом, ранен ли он. Оказалось нет, замах с такого близкого расстояния не позволил Уёну приложить достаточно сил и пронзить кольчугу. Но было опасно. Смертельно опасно. Что-то, какое-то мерзкое предчувствие, несмотря на это, не позволяло Уёну отвлечься на довольную ухмылку или самоуверенную браваду, какой он был хорошо известен среди своих боевых товарищей. Он чего-то ждал, но это что-то никак не объявляло себя. Ловушек? Засады? Карианских волшебных стрел, сыплющихся с небес? Нечто в таком духе непременно должно было произойти. — Я недооценил тебя, Уён из Виндхэма, — заговорил вновь Сан, смахивая пот с лица свободной рукой. — Отдаю тебе должное. Уён фыркнул: — Мне просто подумалось, не потому ли ты такой непобедимый, что с тобой никто никогда не бился дважды. А раз я видел, как ты дерёшься с генералом Радагоном, то у меня будет преимущество. — Но этого недостаточно, — голос Сана, кажется, изменился. Если прежде он был чист, как ручей, то теперь звучал глухо и грозно, как буйный ливень в высокогорье. — Ты и твой генерал — захватчики на чужой земле. И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы прогнать вас. Ты слышишь меня, Уён из Виндхэма? Если у тебя был дом на твоём далёком севере, и отец, ваяющий горшки, то лучше бы тебе было оставаться там, под сенью своего золотого древа. Теперь для тебя есть только один путь — смерть! Уён вновь вздохнул, выставив щит перед собой. Прошло минут десять поединка, и щит теперь был тяжелее, приходилось напрягаться, чтобы держать его. Доспехи тоже начали тяготить, сковывать движения. Нить, сплетающая волосы в полухвост на макушке, расплелась, и пряди падали, мешаясь с липким потом, ему на глаза. “Держись, негодяй, ты сам себе это устроил. Пусть по крайней мере это купит жизни Бинни и остальным”. — Что ж, да будет так, — проронил он, а затем добавил вполголоса. — О, Марика, Вечная Королева. Лучше бы тебе мне помочь. Лучше бы твоим золотым лучам благодати направить моё копьё. Ибо я делаю это ради тебя. Когда они столкнулись в третий раз, всем сразу стало очевидно, что Уён проигрывает поединок, и, сколько бы он не продержался, победитель, кажется, определился. Могло сложиться и другое впечатление: Уён находился в глухой защите (и неудивительно, у него не осталось никаких сил, чтобы атаковать), а рыцари Древа Эрд славились своей безупречной обороной, ценящейся среди них выше любого натиска. Но как долго можно отражать удары, тогда как битва идёт не на жизнь, а на смерть? Впрочем, несладко было и Сану, и в это их третье противостояние он, наконец, прибег к полному арсеналу своих возможностей. Уён предчувствовал именно подобное: перед ним был знаменитый Волчий Рыцарь, Сан Новолунный, блистательный защитник рода Кария, и одними лишь пируэтами его никогда не взять. Разорвав вдруг дистанцию, он взмахнул мечом, рассекая перед собой воздух. Последовала лазурная вспышка, и над головой его из ниоткуда вдруг возникла целая дюжина небольших волшебных ножей. Переливаясь магическим сиянием, с позвякивающим свистом они ринулись один за одним вперёд, прямо Уёну в грудь, и не было ни одной стали в Междуземье, какую не пронзила бы знаменитая Карианская Фаланга. Уён заслонился с глухим стоном щитом, и сердце Чанбина пропустило удар — пробьёт! “Дурак, он не жилец!”, — чуть не сорвалось с его губ. Но в этот самый момент, пока Бинни приоткрыл их, чтобы высказать вслух, нежно-золотое сияние охватило вырезанный на щите Уёна узор. Через меньше, чем секунду, он вспыхнул, завибрировал и впитал в своё ослепительное свечение каждый из более чем десятка клинков, а ещё через мгновение высвободил обжигающую вспышку — громадную золотую стрелу, направлявшуюся со всей стремительностью уже в сторону ошеломлённого таким поворотом событий Волчьего Рыцаря! Переливаясь всеми оттенками от нежно-жёлтого до яркого, насыщенного, почти красного цвета ярой бронзы, это копье, напитанное до основания божественной энергией, чуть было не пробило Сана насквозь — если бы не волшебные способности карианского рыцаря. Одним-единственным отточенным годами практики движением он разрезал его своим мечом, и блестящие камни на эфесе и навершии меча в его руке вспыхнули, приводя в действие искусную магию, доступную далеко не всем даже среди лиурнийцев. Золото потускнело и распалось, а Сан остался стоять невредим — на нём не осталось ни царапины, и, несмотря на то, что он тоже уже выглядел неважно, измотанный непростым противостоянием, Уён же в свою очередь уже едва стоял на ногах. Этот контрудар был последним из козырей в его рукавах, и теперь всё, что ему оставалось — выдержать столько, сколько хватит сил. Но много ли в этом теперь было смысла? Его судьба уже решена. Что-то неуловимо изменилось во взгляде Уёна, едва Сан, не делая ни шага, чтобы приблизиться, воздел свой меч, сжимая его рукоять двумя руками, и замер так ненадолго, прикрыв глаза, сосредотачивая в кулаках свою магическую мощь. В мыслях у него пронеслось за какое-то мгновение: “Я знаю, что это — это “Карианское Величие”! Я видел, как он применял его против Радагона. Я слишком далеко, я не успею приблизиться, и у меня нет сил, чтобы уклониться. Никакой надежды нет!”. Всё, на что его хватило — закрыться своим чудовищно тяжёлым щитом, заслонившись им сверху, как от града, и в этот самый момент на него и обрушился пресловутый приём. Меч Сана вдруг объяло густое, плотное лазурное сияние, принявшее форму тяжёлого, напитанного магией меча, причем настолько больше настоящего, что он высился подобно стволу векового дерева, — а затем оно рухнуло, как подкошенное, всем своим весом и всей своей мощью на Уёна. Было бы смешно предполагать, что простая сталь могла бы сдержать такой нечеловеческий напор — но Уён недаром обращался с молитвой к своей королеве, а щит его недаром был омыт в благословенной росе и украшен священным символом. Сокрушить его могла лишь сила, способная сокрушить богов, потому что сама Марика — Королева-Богиня — освятила его. Уён заскулил, закусив губу до крови, стискивая латной перчаткой рукоять и надеясь, что силы не подведут его и щит не рухнет на него тотчас же сверху, похоронив под своей неподъёмной тяжестью. Поистине, никакой возможности продолжать битву у него не было, и в это мгновение как раз пришло долгожданное разрешение. Закончив, казалось бы, приём, Сан развернулся на месте и всё тем же многократно усиленным волшебством клинком, провел широкий горизонтальный удар, прошедший точно под уёновым щитом. “Карианское Господство!”. У Уёна не было шанса отреагировать на такое стремительное и смертоносное действие. К тому же, он никогда не видел, как этот приём кто-либо применял; даже против чемпиона Радагона Сан использовал более слабую версию. Позолоченный нагрудник Уёна треснул и разломился на две части, накидка на нём с изображением Древа разорвалась пополам и окрасилась в красный. Копьё из ослабевшей руки с оглушительным грохотом рухнуло на землю, и за ним сейчас же последовал бы его хозяин, но, падая, он упер в землю ребром свой щит. Кровь хлынула из разодранной груди, а мир Уёна в одночасье потонул в алом мареве, застлавшим взгляд, и диком, оглушительном биении в висках. Было больно. И обидно. Уён горько усмехнулся, качнувшись вдруг и обессиленно завалившись на другой бок. На подставленное Саном колено. Их взгляды встретились — суровый, жёсткий, нахмуренный Сана и слабеющий с каждым мгновением Уёна. Почему-то последний улыбался. По какой-то причине ему нравилось то, что он видел перед собой. — Ну, — едва-едва слышно проговорил он, — попытаться стоило. Сан не ответил, лишь смотрел на поверженного сверху вниз, не проявляя никакого желания закончить начатое, а лишь не давая тому упасть в землю вниз лицом. Он выглядел гневно и вглядывался в Уёна, словно ища в его лице ответы на свои вопросы. Уён прохрипел, опустив голову, позволив спутавшимся мокрым волосам упасть на глаза: — Ты поклялся. Не убивай… Не убивай их… Сан взревел не своим голосом, ненависть переполняла его: — Почему я не должен убивать их?! Вы — захватчики, враги, мародёры и убийцы! Наша земля захвачена вами, наша Луна больше не светит так как прежде из-за вашего проклятого Древа! Наша королева никогда не простит вашу. Так почему я не должен убивать их, почему я не должен убить каждого из них? Разве это не было бы честно?! Уён поднял на него растерянный взгляд. Слабый, умирающий, он водил тусклыми глазами по гневному лицу Сана, вокруг него, сквозь него, словно искал ответ, начертанный на его смуглой коже, но рассудок его угасал, и подходящие слова не находились. Непременно, причина была, но какая, какая?.. — Почему… почему… Потому что это правильно?.. — Правильно?.. Уён ему больше ничего не ответил. Потеряв слишком много крови, он рухнул на залитую кровью землю, щит выпал из его руки и, покатившись, упал погасшими золотыми символами вниз, в мокрую грязь. Война для него закончилась. Прошло всего несколько дней после этого удивительного знакомства, и до чащоб на юге Лиурнии, до заставы Волчьего Рыцаря дошло известие, поразившее его до глубины души: его кузина, королева Реннала Полнолунная из рода Кария, и красногривый Радагон из Лейнделла заключили союз, остановили страдания народа, объявив мир и обвенчавшись как супруги в Храме Клятв. Вторая лиурнийская война закончилась.
