Счастье кроется в рыжих волосах

На улице морозило. Александр был одет в какую-то тёплую, староватую на вид шубейку, да странную шляпу. Лицо обросло бородой и прибавляло ему в возрасте. Пушкин пробирался сквозь выползших на улицу людей в Михайловском. Трость, лежащая в правой его руке, была возможно лишней и совсем не помогала в движении, и тем не менее, оставить её в доме Александр даже и не думал. Пушкин рассматривал живость на улице. Народ был занят своими делами и мыслями. Дети играли на деревянных мечах, мужики смеялись, а женщины шли по своим делам. Дни здесь могли сливаться с друг другом и довольно успешно это практиковали. Вот, перед ним показались сани, а оттуда вылезал человек с до боли знакомым силуэтом. Чёрная шуба, того же цвета колпак на рыжей голове. Неужели Пушкин бредит?       – Пущин. – произнёс он шёпотом про себя. В сердце что-то ёкнуло и заставило сорваться с места на встречу лучшему другу. Его лицо светилось улыбкой, губы украшали рыжие усы, а сам он стоял, видимо, сам не мог поверить, что видит Пушкина наяву. Александр раскрыл руки в объятиях ещё пока бежал, а вот Пущин отмер только когда тот был уже совсем близко. Они столкнулись в объятиях с громким толчком. Бежал бы Саша побыстрее, оба бы упали, а так всего лишь пошатнулись. Они прижимали друг друга так сильно, что кажется, могли бы сломать кости. Рёбра потом кололо, когда они отстранились друг от друга. Саша чувствовал, как руки его дрожат то ли от волнения, то ли от холода. Счастье приволокли ему в санях, запряжённых в гнедую лошадь. Оно сияло, рассыпалось рыжими волосами и оставляло жгучие следы руками. Саша пригласил Ваню в дом в своём характере. Стукнул по плечу, дёрнул одной рукой за рукав и поспешил внутрь. Ещё он что-то сказал, но что уже не помнил. Зато Пущин его понял и оказался внутри вслед за ним. Уже в кабинете, когда Пушкин толком ничего и не скинув себя полез по углам в поисках выпивки, Ваня присел на корточки и взялся за парочку из валяющихся на полу листов бумаги. В отличие от Пушкина, он снял с себя и шубу, и цилиндр. Коротко пробежавшись глазами по бумагам, Пущин проговорил:       – Я всё думаю куда наш Пушкин делся, – сделал паузу поэт. – А он тут на полу валяется.       – Да оставь брат. – Пушкин ответил не отвлекаясь. Когда Саша поднял глаза на друга, Ваня вовсю читал поднятые листы. На языке появился небольшой привкус горечи. Было банально обидно.              – Не читай! Всё равно печатать никогда не разрешат. Он отобрал оба листка сминая их на полу, пока полз до шкафчика.       – Хоть друзьям то раздать можно? – спросил Пущин, поднимая другой лист.       – Ага, – ответил из ящика Александр. – И в Сибирь со мной потом поедете? Давай рассказывай, что там в столице.       – В столице слух пошёл, что Император устал и болен. – рассматривая помещение махнул руками Иван. – Скоро отречётся. Александр остановил свои поиски, сидел на диване держа бутылку в руках и тяжеловато дышал, глядя на Пущина. Ваня схватил рядом стоящий стул и не разрывая зрительного контакта поставил его напротив Пушкина, чтобы сесть.       – Будет Константин, который примет наш проект конституции, а там свобода слова. А это значит, что цензуре ну и ссылке твоей скоро конец. Саша несколько секунд осознавал сказанное, а потом от переизбытка эмоций просто закричал, привставая со своего места. Вместе с ним начал кричать и Пущин, явно разделяя тот же детский восторг. Они потянулись к друг другу в объятиях       – Вновь лиры сладостной раздастся голос юный! – радовался Пушкин, пока его друг смеялся прямо в ухо своей широкой, счастливой улыбкой.       – Именно этот голос нам сейчас и нужен! – ответил он.       – Сейчас я, – остановил друга Саша, хватаясь за горлышко бутылки. Шампанское полетело вверх высокой струёй и испачкало обоих. Изначально Саша хотел просто отметить приезд лучшего друга, а сейчас прибавился ещё один аргумент, чтобы напиться вместе с другом. Пущин, что до этого спрятался за руками от шампанского выпрямился.       – Брат, да кому он нужен! – отвернулся Александр в поисках чашки.       – Нам всем, – перехватил Иван не только слова, но и чашку. – Ты для меня всегда героем был, а сейчас не только для меня. Ваня прервался, чтобы отобрать бутылку, шампанское из которой Пушкин хлестал прямо из горла. Другая его рука внезапно вплелась в спутанные кудри волос и притянула поближе. Тёплые, обветренные губы вдруг коснулись губ Саши. Ваня целовался неумело, опыта было в разы меньше чем у знаменитого бабника-сердцееда Пушкина и, тем не менее действовал он уверенно. Они целовались как-то раньше, но это было совсем давно. Тот ясный лицейский денёк, когда Пушкин сцепился на шпагах со своим обидчиком запомнился ему не только серьёзным выговором, читкой стихов перед самим Державиным, но и мягким поцелуем. Ваня слишком распереживался и как-то так закрутилось, что они поцеловались. Из приятных воспоминаний Пушкина вырвал судорожный вздох перед ним. Ваня раскраснелся, опустил глаза и нажал на плечи Александра свободной рукой, чтобы посадить. Пушкин правда, послушностью редко отличался, а поэтому вместо того, чтобы упасть на диванчик сделал выпад вперёд и вновь поцеловал Пущина, прижимая его к себе за талию. Ивану пришлось схватится свободной рукой за шубу, чтобы не упасть, а вот отступать было некуда. В ноги упирался стул. Он ответил на поцелуй Саши, но долго держать его не стал. Вдруг он вывернул голову вправо.       – Саш, Саша подожди. – выдохнул Ваня дёргая за руку друга. – Саша ну сядь же! В этот раз Пушкин поддался. Упал на диван и принялся слушать. Ваня сел напротив, судорожно вздохнул и после этого продолжил говорить.       – Мы все твои стихи читали. У тебя что ни слово, то прямо в сердце. Мы благодаря тебе свободою горим. Благодаря тебе, – сделал небольшую паузу рыжик. – Россию ото сна будим. В этот момент осознание стало потихоньку настигать Пушкина.       – И твоего голоса нам сейчас очень не хватает. Иван бегал глазами нервно, перебирал пальцы между собой. Бутылку он поставил перед ними двумя. Пушкину надо сделать выбор. Помогать своему другу декабристу или нет. Дать ли свои рукописи. А Ваня смиренно сидел сгорбившись и ждал. Могла бы пройти вечность, прежде чем он обронил бы ещё слово. Саша вновь поднялся, но прежде чем уйти к намеченной цели, книжному шкафу, он взял Ваню за подбородок, приподнял его и вновь поцеловал. Ваня не ответил. Хотя скорее просто не успел. Александр очень быстро отстранился. Он отошёл к шкафу, достал какую-то большую книгу, чуток полистал её в поисках нужных страниц, а потом сунул их в руки Ивана.       – Цензура прочитает, – зашелестели страницы в руках рыжика. – Я до конституции твоей не доживу. Александр взялся за бутылку, чтобы опрокинуть её в себя. Пусть не полностью, но свою нервозность надо было как-то унять.       – Разоблачился ветхий трон, оковы падали. – зачитывал про себя он. – Андрей Шенье. Пушкин смотрел холодно, когда Ваня улыбаясь поднял свой взор к нему и переместился поближе.       – Я буду осторожен. – пообещал он, заставив Сашу улыбнуться. Пущин был таким, какой он есть. Он всегда верил в лучшее, а если не получалось верить, то пытался это лучшее создать. Может именно поэтому он стал декабристом. Бесстрашие не было в его характере, но зато в нём была уверенность в своих убеждениях. Александр обнял Пущин. Эти объятия могли стать оковами или капканом, ломающем кости своей жертве, но не стали ими. Ваня обнял его, отложив бумаги на так удобно расположившемуся рядом столе. Было страшно. Это факт. А Ваня улыбался. Будто бы совсем не боялся исхода. Будто бы совсем не помнит слов гадалки и вовсе не записывал на бумаге её слова.       – Саша, – вдруг произнёс он, впутываясь пальцами в кудри на затылке. Слушать его сейчас вроде совершенно не хотелось, а вроде внимать каждое его слово звучало совсем не пыткой, а совсем наоборот. Его голос звучал песней. Александр вновь поцеловал Пущина. На этот раз поцелуем он просил успокоить его самого. Внутри что-то металось в поисках выхода из клетки созданной плотью, кровью и костями. Пушкин целовался напористо, а Ваня, не обладавший такими же чертами в характере уступал и отвечал нежностью. Эта ли часть Вани так сильно зацепила Александра? А может просто чувство глубокой привязанности, как к другу просто переросла в нечто большее? Кто сейчас то это всё разберёт, да и какая вообще разница? Саше вдруг даже стыдно стало за его зверский напор, из-за которого Пущин оказался практически лежать на столе. Почему-то он его не останавливал. Может решил так попрощаться, а может и сам скучал настолько сильно, что ловил каждый момент и старался запомнить получше, да подольше. Плевать абсолютно. Когда Саша сделал полшага назад, позволяя Ване выпрямиться и обернуться назад, чтобы проверить сохранность вверенных ему бумаг Александр стал рассматривать его раскрасневшийся профиль.       – Саш, – вновь начал он. – Будь собой. «Цензура не должна тебя сломать», имел он ввиду. А может Пущин боролся не за себя и страну, а за него? Было слишком эгоистично на это надеяться и всё же Саша это делал.       – Выпьем. – вдруг предложил он, поднимая бутылку. Ваня вдруг перехватил бутылку прямо у чужих губ. Наверное, от переизбытка эмоций. Иван не думал, что тогда прервётся и поцелует своего друга. Это неправильно. Друзья не должны целоваться в губы. А если и целуются, то это уже не друзья, а хотя бы любовники. Пока Пущин размышлял о правильности совершённого, Пушкин смотрел на блестящие губы и представлял тот горький привкус шампанского, которого только что выпил рыжик. Пушкин потянулся вновь, будто его магнитом притягивало.       – Саш, прекрати, это неправильно. – уворачивался он. Пушкин прижал его к столу, зажал там всем своим корпусом, заставляя практически сесть на захламлённый предмет. Пущин заметно нервничал. Его нижняя губа подрагивала, а пальцы сжимали бортик стола.       – Ну и плевать. – шептал он в ответ. Неужели многочисленные дамы Пушкина чувствовали себя также неловко, когда горячий поэт настаивал? Теперь Пущину было даже их как-то жаль. Держаться долго под таким напором было явно тяжело. Скорей всего потом он об этом пожалеет. Но это будет потом. Да и времени поразмышлять у него будет много. Пущин позволяет Саше коснуться своих губ в последний раз, а потом сам напирает, чтобы его отпустили. Он должен отдать должное, больше Пушкин так не делает. Учитывает чужие желания. Он болтаю до самого вечера, пока Пущин не уходит. На улице, перед запряжёнными санями они прощаются. Около них они обнимаются и потихоньку белеют от несущегося по окрестностям снега.       – Доедешь по такой дороге? – переживает Саша. Ваня кивает, улыбается, а потом целует в самые губы. На морозе они кажутся горячее, чем есть на самом деле. Когда Саша начинает отвечать и опять напирать он отстраняется. Иван делает несколько шагов назад, улыбается, а потом просто надевает цилиндр и запрыгивает в сани. Пушкин провожает его взглядом, пока тот совсем не скроется из виду. Он уже скучает. Хочется увидеть его снова. Ему хочется быть рядом, когда Иван Пущин возглавит декабристов на площади в день восстания.