Scaffold

Быть собой так легко, не правда ли? Как понять, кем именно? Мальчиком, плачущим над упавшим из гнезда птенцом? Отличником старших классов, из кожи вон лезущим ради достающих пометок? Человеком, звучащим, как долбанная несчастная симфония, прерываемая постоянными неудачами и ошибками? Возможно, порочное людское сердце, не заслуживающее и капли существования? Парнем, защищающим семью и близких друзей? Топот многочисленных ног прозвучал по школьному коридору. Кайл, измученно выдохнув, упал лбом на школьный шкафчик. Почему самая очевидная вещь должна являться настолько сложна для понимания? Было ли что-то с ним не так? Чем больше он думал, тем сильнее загонял себя в тупик. Развернувшись на пятках, Кайл припал спиной к железной стене, откинув голову назад. Оглянув пролетающие мимо головы полуоткрытыми глазами, он вновь набрал полной грудью жизнь и устремил глаза в стоящий на месте потолок. Только он — участник сей дилеммы? Или незнание самого себя так порицаемо в обществе, что никто и словом не смел обмолвиться? Взрослые вовсе сталкиваются с около такими мыслями? — Слишком поздно отмаливать свои грехи у Иисуса, еврей, — привлекая уставшее внимание, Картман состроил грустное лицо, надув нижнюю губу и сложив ладони вместе в молитве. — Прощение не прибудет, сколько не проси. Жизнь дерьмо. — заключил Кайл, выползая из своеобразного укрытия, закатывая глаза и прорываясь сквозь толпу учеников. Игнорировать чужое ворчание было приятно из-за редкости сего действа. Мелочи жизни, заставляющие глаза щуриться от проступающей улыбки, а скулы сводиться от сокрытия. Главное, что Картман не молчит. Делает ли он свою жизнь более дерьмовой? Брофловски покосился на свистящего под нос Эрика, самовлюблённо засунувшего руки в карманы брюк. Как минимум тем, что всё ещё не отвёз Картмана в лес и не закопал ублюдка на шестьдесят футов под землей. Чуть меньше и тот точно выберется. Упрямый баран.

?

Выехать за пределы удушливого Южного парка в разгар подготовки к экзаменам, на удивление, приятно. Одного лишь упоминания Картманом их старого места заставило зашевелиться внутреннюю нужду отдыха, и предложение об одолжении отцовского автомобиля само собой слетело с языка. Моргнуть не успел, как Эрик забронировал для них субботу и планировал закуски на предстоящий вечер, а машина, на удивление, была не занята Джеральдом. Кенни отказался мгновенно, зевая и открещиваясь новой работой. Удручённо поджатые губы Кайла смягчили Маккормика, да всё же отказ остался отказом. Надежда, переведённая на Стэна, оказалась тут же потушена: — Чувак. Венди. — Он неопределённо повёл рукой, тут же вгрызаясь в бутерброд. — Экзамены. Я и так слишком много тянул. Венди не отпустит меня на вечеринку, если я пропущу подготовку. Так что, набрав сосисок, картошки и маршмеллоу, Картман и Кайл были готовы. Перспектива провести с Эриком несколько часов казалась ему уничижительной, несносной и опасной, ведь это же уединение с Эриком, мать его, Картманом, но свежесть листвы и танцующие языки разведённого костра соблазняли. Тонкие губы неприятно растянули недавние раны, покрытые коркой крови, никак не мешая блаженству, растёкшемуся по мышцам при виде лукаво отблёскивающего солнца, не желавшего прятаться за горизонт. Волосы на руках встали дыбом от летнего вечернего ветра, а ботинки коснулись податливого песка вокруг брёвен да места разведения костра. Идеальное место для осуществления моего плана. Не лес, но безлюдно. Кайл с наслаждением потянулся, вдыхая, наконец, непропитанный городской суматохой, воздух. Сквозь мелодичное пение птиц, Брофловски, к превеликому сожалению, услышал скрежет голоса, заставивший лениво обернуться за плечо. — Идеальное место, чтобы огреть тебя камнем и спрятать тело под кострищем. — Картман тяжко застонал, скидывая рюкзак, наполненный, как он сам высказывается, "пикнической херью", на землю. Кайл покосился так, будто у Картмана выросла вторая голова (если не считать все его подбородки), и смешанность в груди заколола. — У меня есть нож, Картман, и я не боюсь им воспользоваться, если есть возможность очистить мир от тебя. — Как ни в чём не бывало Брофловски фыркнул и достал из рюкзака бутылку воды. — Окажу всем услугу. В ответ на свет показался средний палец вместо очередных вредных препирательств. Стоит однозначно добавить в своё расписание час на "порыдать из-за того, что они подумали об одном и том же с Картманом". Они спешно распределили обязанности с пустыми желудками, собираясь как можно скорее приступить к еде: на Брофловски висела важная миссия по собиранию хвороста, на Эрике — последующее разжигание костра. Кайл собирался бы разразиться недовольством о сидении жирной задницы на ровном месте, да только идея начинать очередную ссору утомляла. Каждое упоминание арийцев и евреев как рабской нации отнимало у него одну нервную клетку. Само существование Эрика — целую сотню. Через каких-то четыре камня, заставившие терять равновесие каждый раз, и изобилия сухих веток на руках, едва не валившихся из рук, Брофловски вернулся обратно под незатейливый свист Картмана. — Жаль, что Кенни и Стэн не смогли приехать. Им бы тут очень понравилось. Эрик раздражённо цокнул языком, разрывая очередную газету. — Говоришь так, будто они не были здесь каждое лето. — Ты урод, Картман. — Ветки упали в кострище под удовлетворённое улюлюканье Эрика, предварительно выбравшего две самые длинные и удобные. — Кенни очень грустит из-за того, как мало мы проводим времени все вместе. — Брофловски обтёр руки футболкой, смотря за последней ложащейся бумагой. — Не моя проблема, что он нищий кусок дерьма. — Закрой пасть и лучше дай спички. — Дать спички главному представителю расы, сжигающей себя по собственной глупости ежедневно? Я что, дебил? Солнце подмигнуло ему, не давая никакой надежды на спасение и приказывая показать всё свое терпение. — Да. Удивительно, что ты достиг той точки развития, когда ты можешь мыслить объективно. Эрик лишь мило улыбнулся, быстро проводя головкой спички об шершавую полоску коробка и поджигая бумагу на ветках. — Аккуратно, Ка-ил. Я никогда не был против каннибализма. — Ещё одно слово и сожгу тебя я. По твоим словам, евреи в этом специалисты. Достать бумажные тарелки. Открыть упаковку. Положить рядом. Взять нож. Наточить концы палок складным ножом. Передать Картману. Насадить сосиски и картошку на палку. Поднести над огнём. Всё просто. Без мыслей. Без раздумываний. Без лишних разговоров. Эрик был одним из тех кретинов, с кем было комфортно молчать, не мчась подбирать новую тему для разговора и высасывать из неё все возможные соки. С ним было непросто, зачастую невыносимо, но Картман не был чужим. В этом и была вся запутанность его комка эмоций, без надежд найти два конца. Это была простая привязанность или нечто, происходящее между ними, называлось дружбой? Кем был сам Брофловски, если дружил с Эриком Картманом? Правильные ли эмоции он испытывает в компании с ним? Каким человеком Кайл мог быть, когда позволял себе общаться с кем-то настолько аморальным и отвратительным? Опять. Без мыслей, без мыслей, без мыслей. Отдых, солнце, костёр, еда, озеро, трава. Задается ли этим вопросом сам Эрик? И Кайл не спросит его. Кайл не будет спрашивать. Сосиски. Кайл не будет спрашивать. Картошка. Кайл не будет спрашивать. Огонь. Свежий воздух. Кайл не будет спра — Ты знаешь, кто ты такой? Зрачки расширились и листва, пролетающая над их головами, застыла в воздухе. Нет, ну это крах— Брофловски всегда подозревал: мантра — не работающая херь для психически больных. Чёртово озеро, чёртова погода, чёртовы сосиски и чёрт знает что ещё. — Аполлон, король всех крестьян? Нет, ты просто еблан. Дайте Кайлу Брофловски награду, что оскорбления так и не посмели сорваться с его губ. Небольшая пауза прозвучала между ними, как бы выстраивая барьер терпеливости, кажущийся слишком мелким и хрупким для общения с Картманом. Один. Два. Три. — Нет, я имею ввиду… — облизывает нижнюю губу в знак оттягивания времени, чтобы побольше набрать сил в груди, но прикованный взгляд заставляет только медленно вздохнуть чрез ноздри. Воздух казался дряхлым, неприятно прожжённым. Былая свежесть теперь мерещилась в грёзах. Четыре. Пять. Шесть. — Ты понимаешь, кто и что ты такое? Одежда теперь сидела слишком неприятно на коже, вынуждая дернуться пару раз; поза слишком неудобна, что ноги затекают; волосы слишком надоедливо лезли на лоб, щекоча и раздражая до глубоких, медлительных вдохов. — Что за тупые вопросы, еврей? Попытка оскорбить меня не засчитана. Таких неумных замудрённостей даже твой еврейский наро Всего было слишком. — Заткнись. Блять. Господи. К чёрту счастливые числа. Представляя бутылку чего-нибудь покрепче, Кайл присосался к воде, пока не осталась всего четверть. Собирался было подскочить с места и умчаться на миль так сорок от Картмана, однако взял себя в руки и сдержанно провёл ногтями по тыльной стороне ладони. Слишком нелепо, слишком постыдно, слишком неловко. Дохуя "слишком", не кажется? Эрик наклонил голову, увлечённо крутя наточенную палку над костром с картошкой. Брофловски успел обозвать и себя, и Картмана всеми неприличными словами, когда тот наконец подал голос: — Думаю, да. Знаю чего хочу, хоть иногда эти желания меня раздражают. — Эрик непривычно спрятался за волосами, отстранённо наблюдая за движущейся рукой. — Вижу, что окружает меня. Конечно, не полностью и людям свойственно меняться, так что всё… — хмыкнув, он повёл плечом и наконец посмотрел Кайлу в глаза. — Сложно. Но меня устраивает. Нечто, отразившееся на лице и передаваемое взглядом, не дало Брофловски ответить сразу. Тихо наблюдая, как огонь отражается в карих глазах, Кайл чувствовал, как терял всё быстрее контроль над своими рассуждениями. Брофловски был без малейшего понятия, чего именно он хотел: признания? Славы? А что насчёт сейчас? Хочет ли он оставить всё это позади? Исчезнуть? Расплакаться у незнакомца на тёплом плече, почуяв сладкий аромат персика, что-то похожее на фастфуд или ещё какого-нибудь дерьма, причитая о несправедливых стечениях обстоятельства? — И это всё? — А тебе этого не хватает? Зубы неуверенно впились в потресканную плоть губ, и чувство уязвлённости защемило грудь, мерзко щекоча. Кайл неправильный. Видимо, он и вправду одинок. Аппетит пропал так же быстро, как и краски вечернего солнца и Брофловски воздержался от бросания глупой палки с глупыми сосиской и картошкой в разведённый костёр. — И твою рыжую голову посещают такие мысли прямо сейчас? — в тоне послышались слабо-скрываемые смешки. — Серьёзно? Единственное, чего не хватало добавить в его нескончаемый список унижений, так это глумление и лишние вопросы от Эрика, мать его, Картмана. — Это обычный вопрос, жиртрест, твою мать, не придавай значения. Тому, как я только что смертельно опозорился. Кайл едва ли не подпрыгнул с бревна, оставив многозначительную тишину позади, направляясь поспешными шагами к реке с палкой в руке. Если он увидит сомневающиеся глаза, прости Господи, друга, то сорвётся и будет сожалеть весь оставшийся вечер. Знать, чего он хочет? Он был даже без понятия, что ощущает. Картман был таким же? Даже не оборачиваясь, Кайл напряжённо откусил мясо, тут же шипя от обжёгшего язык куска. Картман – зазнавшаяся, жестокая свинья. Уверенная и не сомневающаяся. Брофловски ненавидел себя за то, как сильно иногда ему завидовал. Блять, зачем он взял с собой эту сосиску? Картману не нужно волноваться о других, ведь на уме был лишь он сам. Картману не нужно прятать гниль натуры, потому что хорошего там не осталось. Ведь так оно работает? Картману не нужно угождать, лишь бы не слышать крики матери, ведь Лиэн до чёртиков насрать. До чего докатился Кайл... Стоит, мечтая о том, чтобы его мать отсасывала на уголке за доллар бомжам на собственную эгоистичную угоду. Ладонь прошлась по лицу, сгоняя какое-то своеобразное нашествие на его мозг. К сожалению, грёбанная рука не смогла снять поднимающийся порок эмоций. С губ слетел смешок. Кайл, попытавшись спрятать его за едой, потерпел неудачу. Ебаный Картман доводил его до сумасшествия. Урод толкает его на паскудные мысли, к которым прийти самостоятельно Брофловски бы постыдился. Господи, он, как грёбаный неудачник, думал о том, как сильно завидует кому-то вроде Эрика. Он так низко пал? Брофловски скрутился, чуя, как смех пожирает его плоть, пробирается до самого костного мозга и забирает весь получаемый кислород. Тело Кайла накренилось, потеряло равновесие на мягкой, тёплой земле и он проехался новенькими кедами, давая себе пасть. Палка, благополучно позабытая, упала где-то рядом с бедром. Гомерический смех стал лишь раскатистее. Сосиска, блять. — Еврей. Сука. Рука забилась по земле со всей силы, не принося долгожданной боли, и его судороги лишь усилились. — Еврей, ты чё подсыпал себе в еду? — казалось, приближающийся к нему Картман начинает злиться, но он не мог видеть лица говорящего да еле слышал его лепет. — С чего ты ржёшь, Йен Галлагер? Эрик молча стоял в трёх футах от Кайла, наблюдая, как тело корчилось, как грудная клетка подпрыгивала. Тот был готов поклясться, что не собирался вкладывать столько снисходительности в своё наблюдение и как хорошо, что перед ним не стоит зеркало. Картман не мог заставить себя вспомнить, когда в последний раз Брофловски смеялся при нём, даже если к его виску приставят курок пистолета и начнут угрожать выдать за жениха еврейке. — Я не понимаю, ты смеёшься или плачешь. — Никакой реакции не последовало, потому Эрик предпринял очередную попытку. Теперь он мог узреть слёзы, застывшие на светлых ресницах. — Понимаю, вся эта хуйня с бешенством очень улётная, но тебе стоило сделать прививку. Брофловски попытался встать, но через секунду проскользил своей рукой по земле. Сдавшись, он перевернулся набок, хороня свою выглаженную и выстиранную одежду в земле. — Ебаный рот, рыжий, что с тобой. Дыши глубже. — Чужие ладони замаячили перед лицом и растерянно вернулись обратно в струнку, так, словно Картман, Картман хотел помочь. Нет. Нет уж. Мама будет злиться. А ещё она будет злиться, если узнает, что сын пытался выставить её на панель. — Картман. — Смех стих, и Кайл с блаженством отбросил инфернальные распущенные огненные кудри назад, закрывающие его глаза и лоб. Перед ним предстал заставший Картман, который медленно наблюдал со странной смесью осторожности и эмоции, которую Кайл не мог объяснить. Брофловски не хотелось бы видеть себя со стороны. — Я хочу поплавать. Брофловски испустил завершающие смешки и кивнул сам себе с умиротворённой улыбкой. — Да, давай поплаваем. Кайл аккуратно приподнялся и снял пряжку ремня, скидывая джинсы на траву. Ему хотелось глупостей. Он хотел отвлечься от протянутых рук. — Чё? Расслабленность и мягкость, с которой он шагал по траве, граничила с грацией кошки или принятием Буддизма, ей Богу. Никогда столько простоты не было вложено вместе с кем-то, вроде Картмана. Принятое давным-давно правило обороны и бойцовской стойки казалась ныне не такой уж обязательной. — Если струсил, то так и скажи. Никогда кеды не снимались с такой лёгкостью. Ничего не случится, если Кайл сделает что-то не совсем обдуманное. — Еврей, там градусов, типа, пятьдесят девять градусов , если не меньше. И, наверное, крайне тупое. — Ка-ил, фу, нельзя, плохой пёсик. — Картман повысил голос, не двигаясь ни на дюйм. — Трусло. — Почти пропел он удовлетворённо. — Зато не побью все рекорды в соревновании овощей. Ноги коснулись воды, поднимая песок, закрывая обзор до голени. Прошло несколько секунд, вероятно, даже десятки, когда Кайл наконец понял, что парализован. Холод. Он прошёлся по стопам и молниеносно пролетел по телу. Как же холодно. Но дальше теплее. Нет. Благоразумие. Напряжение и стресс спасали в опасных ситуациях. Интуиция кричала гимн Америки и смешивала с лозунгами материнским голосом: «Брофловски-старший, нельзя». Боясь передумать и пойти на поводу, парень тяжело вздохнул и повернул обратно, размашисто забирая конверсы. Несуразность прошлой тяжести улетучилась, оставив тянущую боль в плечах. До дури стало обидно и горько и он никак не мог дать название причине, по которой каждый шаг сдавался деревянным, будто Кайл разучился ходить, а прилипающая к пяткам земля необъяснимо наворачивала влагу на глаза. Он попытался пройти мимо Эрика, но тот лишь загородил путь, похабно растягивая уголки губ. — Тебе стоит слушать своего хозяина. Если он запрещает тебе что-то — нужно слушаться. — Картман ткнул ему в грудь штаны, наклоняясь к лицу. — Учись командам и уподобись своим предкам, Ка-ил. — Улыбка и сорвавшийся голос на шёпот снесли ему голову. Неказистый ребёнок с бессмысленными желаниями. Этого стоило ожидать. Брофловски наклонился, поднимая несчастную палку. Еда, грязная и почерневшая, коснулась чужой футболки, а глаза ядовито прищурились, почти выплёвывая скопившуюся слизь в находящееся лицо в всего паре дюймов от него: — Уподобись своему папаше и сдохни. Картман приносит проблемы и горе, несносные мысли и сомнения, прогрызающие в груди дыру. Голодные крысы лезут и лезут, пытаясь достать до самого соблазнительного кусочка его слабостей. Ты правда думал назвать другом? Он только знает, как сильно устал, как сильно хочет отключится от всего земного шара и перестать думать. Разве это было так сложно? Да, чёрт возьми. Брофловски хотел начать с того, что набухается. Но для начала его руки в очередной раз ухватятся за металлическую биту, висящую с внутренней стороны двери, заведут вновь отцовский автомобиль, поедут в лес и со всей злости будут лупить дерево под пение птиц, каждый раз морщась от отбиваемой вибрации, от отлетающих кусков древесины. Кайл Брофловски ненавидел Эрика Картмана. Аминь.

????

Амида продолжалась до самой вечеринки у Токена, достаточно благородным, чтобы не пригласить учеников младше шестнадцати лет и тех, с кем он сам не был знаком лично. К сожалению, рациональности Блэка не хватило на запрет приближения к дому Картманом, посему их переглядки со Стэном можно коснуться рукой, настолько осязаемо уныние при виде красной куртки. — Я съёбываю. — Не успев сделать и шагу, Кайла тянут за ворот футболки назад, не удостоив должного внимания разочарованному стону. — Ты мне всё ещё не рассказал, что произошло между вами на выходных. Взгляд, бросившийся на заинтересованное лицо Марша, не смог описать в красках всю силу нетерпеливости и раздражимости. — Рассказал. — Между «рассказать» и «рычать мне в трубку, говоря два часа о твоей ненависти к нему» присутствует разница. — Музыка была приглушена, так что шёпот Стэна отчётливо перепрыгивал ушные перепонки. Смешок непроизвольно сорвался с губ. — Я ведь делаю это так редко. — Глаза привычно закатились, а губы присосались к пуншу неясного изготовления. Горькость, пройдя по языку, с усилием проскользила дальше по пищеводу. Наклоня голову вниз, Кайл исподлобья следил за снисходительной усмешкой Эрика, пока Баттерс о чём-то волнительно рассказывал, поглядывая со стороны в сторону. Что-то было подозрительное в том, каким спокойным тот являлся. Не зная Картмана, Брофловски бы даже расщедрился на слово «дружелюбный». — Нет. — Марш пожал плечами. — В этом тоже есть проблема. Но мне интересно, что такого неожиданного в Картмане заставило тебя так вспылить. Несмотря на их мизерную разницу в росте, Стэн нагнулся и наклонился к его лицу так близко, что носы едва не коснулись друг-друга. Его грёбаные невинные голубые глаза. — Чувак, я пришёл отдохнуть. — Брофловски побеждёно вздохнул. — Потом. Как по наитию, гиенами накинулась вся стая: Кенни свесил блондинистую голову, лежа на столе, и заумно предъявил: — Нельзя оставлять секс на «потом», услышьте свои природные порывы! Картман выскочил сбоку со смесью отвращения, пренебрежения и какой-то особой эмоцией в глазах, которую невозможно расшифровать, потому что Кайлу плевать: — Вы специально лижитесь каждый раз, когда я подхожу? Неожиданно, евреи славятся фетишем на куколдизм. Баттерс сдержанно захихикал. Не мигая, Кайл повернулся к тихому звуку, и теория об удушье не казалась теперь такой сложной. Стэн, его якорь, всегда мог помочь справится с излишней бойкостью, однако Брофловски излишне взвинчен в последние дни. — Ожидаемо, что что-то настолько конченное и есть твоя участь. — Прямой взгляд снова проскользил по лицу Картмана, неожиданно желая найти ту расслабленность, затерянную после разговора с Баттерсом. — Желании куколдизма — не приговор, Картман. Неизлечимо, но жить можно. — Маккормик пьяно захрюкал. Эрик бегло рассмотрев приятеля, отвесил ему подзатыльник под аккомпанемент тяжёлого выдоха Брофловски, что можно засчитать за проявление терпения. — Где ты так ужрался? Ты как до дома дойдёшь? — не то, что бы возникали вопросы насчёт выживаемости Кенни, но иногда Кайл не мог унять эфирной нужды заботиться он нём, как о младшем брате. — Не смей брать хоть ещё что-то в рот. — Как же евреи любят переводить темы. Цокнув языком, Брофловски тут же отвлёкся от каких-то шутливых оправданий Маккормика сзади на замигавшее раздражение: — Я не пойму. Тебя жаба давит, что никто не пригласил? Эрик было открыл рот для ответа, однако Стэн шустрее: ладонь настойчиво толкнула Брофловски в спину. — Вечеринка даже не началась, а у меня от вас голова трещит. Кайл, пойдём. Не удостоив Эрика вниманием, он выпил содержимое стакана залпом, следуя за уходящим Маршем. Вечер обещает быть отвратительным. … Не то что бы он правда думал об этом, когда в его организме плескалось пару стаканов пунша, подаваемого Баттерсом, десятки глотков пива и дряни с рук Кенни, разящей водкой. Кайл не знаменит иммунитетом к алкоголю, потому головокружение после первого контакта с пивом встретилось без удивления. И, если сначала Брофловски приходилось почти принуждать себя вливать огненное пойло, то после пары тройки раз лёгкость, охватившая разум, заставила войти в кураж. Поджидавшая злость матери казалась излишне далёкой, а обещание «не пить больше трех бокалов вина и ничего больше» осталось за дверьми дома. Возможно, в другой вселенной. Особым верованием Кайл не блистал. Если уж вино – скрытый потенциал, который человек может раскрыть соответственно своему духовному уровню, то Кайл воспользуется данными ему возможностями и даже больше. Стэн, обещающий оберегать своего друга, ушёл по нескольким зовам Венди восвояси и показывался с ней то среди танцующей молодёжи, то сидящим на диване с влюблёнными глазами. Но потерянные голубые глаза, изредка выслеживающие его стоящим в толпе, забавляли. Потеряв ощущение времени, Кайл не мог сказать, когда именно ушёл от просящих подростков переключить песни в стиле хип-хоп и рэпа на что-то более подходящее и оказался в самом центре гостиной, зажатый между дрыгающихся подростков под Леди Гагу и напевающих под нос «Bad Romance». Брофловски, очевидно, не выглядел, как профессиональный танцор, и это ни коем образом не мешало людям, даже малознакомым, зажигать вместе с ним. Безумие дошло до неожиданного присоединения Бебе Стивенс, одной из самых красивых и популярных старшеклассниц, размахивающей волосами, соприкасающейся с ним телами. Опешивши, Кайл застыл на мгновение, неловко подстраиваясь под ритм одноклассницы. Двигая бёдрами под ладонями девушки, Брофловски становился всё расслабленнее, а движения давались смелее и всё же одно не давало ему покоя. Он наклонился к ней, непроизвольно вдыхая аромат персика, как только Бебе перестала слишком активно танцевать: — А Клайд мне ебало не разобьёт? — Кайл. — Она наклонилась к его уху в ответ и томно, флиртующе прошептала. — Я лесбиянка. Парень, запнувшись, схватился за руку Стивенс, спускающейся всем телом к его коленам, и несколько секунд стеклянными глазами глядел на поднявшуюся девушку, легко извивающуюся перед ним. Парящий смех, сдерживаемый до сего, вывел Кайла из транса и тот наконец смог прокричать, подражая движениям девушки: — Так это слухи или прикрытие? Про Клайда. — Я просто хочу веселиться. Смысл что-то доказывать? Простота одолела его разум и накал, при появлении всей ветрености Бебе не оставил от себя даже пыли. Усмехнувшись, тело, поддавшись не оглашённым желаниям хозяина, отдалось танцу сплошного хаоса. Держась со Стивенс поблизости, они отсеивали лишних конкурентов и позарившихся на их девственные тела парней и девушек. Что-то нуждающееся и просящееся внутри расплело ему язык и он сплёл их пальцы, наклоняя корпус вперед. — А мне парни нравятся. — Отчеканил таким же тоном. Стивенс, не показавшая абсолютно никакого удивления, лишь кивнула с расцветшей улыбкой. Их тела вернулись в прежнюю позицию, словно были одним целым, и Бебе тут же начала кружится вокруг его руки. Под веянием времени Кайл Брофловски стал человеком: подвластным желаниям, двигаемым эмоциями и чующим биение сердца. Без бирок на ушах, без номеров на запястье. Непривычно. Пугающе. Тепло. Как же, оказывается, сильна его нужда. Только вот солнце имело привычку заходить за горизонт, а Эрику — появляться на периферии. — У вас с Бебе тут заключение лавандового брака что ли? — сиплый, насмешливый голос послышался над правым ухом, когда Кайл наконец отошёл от основной толпы за очередным напитком. Неспешно повернувшись к юноше, горесть растекалась по горлу. — Вижу, вошёл в кураж? Глаза спешно прошлись по ближайшим людям, кто мог бы подвести его до дома: ни одно лицо не казалось достаточно трезвым, чтобы он доверил ему свою задницу. — Ты не пил? — слетело с языка быстрее, чем Кайл смог задуматься над словами. — Так и ждёшь возможности затянуть меня, такого беззащитного, в постель? — Картман разочарованно ахнул, несчастно щуря глаза. — Вот оно, лицо еврейского народа: одно пьянство да пошлость в голове. Так быстро Брофловски не менял своих решений. — Нахуй. — Глубокомыслие, на сегодняшний день, было его побратимом. Кайл было качнулся в другую сторону, но его локоть ухватили. — Просишь меня подвезти тебя? А как же «Ти как дьо домя дьоидёш?» Брофловски проморгался, пытаясь понять, во что его тыкают носом в очередной раз и в то же мгновение выставляя это за двери прочь. Не хватало опять искать смысл в словах идиота. — Потом ты попросишь меня облизать твои яйца или ещё какую-нибудь латентно-гейскую хуйню. — Кайл мрачно нахмурился от медленности, с коей он проходил по каждому слову, и превратил губы в алую линию. — Нет, спасибо. Эрик пожал плечами, закидывая на лопатки Кайла руку. — Так уж и быть. Тренировка должна проходить в стиле «пряника» и «кнута», так что заскочим на днях в Изюмки и ты заплатишь за куриные крылышки. Они смотрели друг-другу несколько долгих секунд в глаза, прежде чем Эрик сверкнул зубами в усмешке и беспечно сжал плечо, скрытое под футболкой. Рассматривая на лице Картмана хоть что-то, что могло натолкнуть его на отказ — нашёл лишь благоразумие. — Сколько тебе нужно времени для твоих еврейских выебонов для вида? Однако сегодня он принял решение отказаться от чего-то подобного. — Хорошо. — Жаль, что твои родители не сегодня уезжают. Я бы смог у тебя переночевать, а то перегар Кенни передался и на меня.— Расстроенно выдохнув, Эрик скабрёзно заглянул ему под спадающие пряди. — Когда они там отчаливают? — Через две недели и я бы не пустил тебя на порог даже под дулом пистолета. — Небрежность, блещущая в скидывании чужой руки, никак не перекрывала собственной лжи, и Картмановский смешок лишь тому доказательство. Всё же Кайл благодарный мальчик не в случае Эрика Картмана. Будто в замедленной съёмке, подвыпивший Баттерс и сумасшедше-вставленный Кенни издевательски подскакивали, подходя к ним ближе и ближе. Музыка, до этого приятно давившая на уши, забилась в угол чёртовым круговоротом, колесо Сансары, непрекращающееся действо, словно прогоняя кровь по трясущимся конечностям. Почему люди, обычные обыватели этого захолустья, выбирали именно Картмана как своего компаньона? Что бы тот не вытворял, какие бы аморальные и ужасающие поступки не совершал, жители продолжали тянуться к нему и ради чего? Алкоголь должен был притупить эмоции: в опровержение сейчас это ощущалось ураганом. Мысли, доселе расслаблено летающие, недосягаемые, теперь врезались в хрусталики глаза, прожигая сетчатку. Разве это — справедливость? Кому-то приходилось из вон кожи лезть, чтобы сохранить лицо и иметь достаточную репутацию, а Картману доставалось всё так легко, будто рожден в сорочке. А ещё… Баттерс был неплохим парнем: перестал терпеть издевательства и всё же остался наивным дитём; отвечал обидчикам и одновременно поддавался на манипуляции Картмана. Он мило посмеивался над шутками Брофловски и всегда находился на низком старте протянутой руки помощи. Кенни имел огромное, тёплое сердце, однако продолжал сидеть на низшей ступени развития, занимаясь самосаботажем. Кайл мог общаться с Эриком спокойно, без криков и ссор, но как часто такое случалось? Стотч правда ему нравился, Кенни был ему близким другом и всё же… Это же Баттерс и Кенни. Так какого хера? Неужели ему просто стоит быть податливым и ведомым, чтобы Картман не усмехнулся, не оскалился, а улыбнулся? Или опуститься на самое дно, без всякого будущего, лишь бы Эрик не смотрел с высоты своих нескольких подбородков? Или вечные придирки касаются его национальности и если бы он был тем же американцем, то и отношения были другими? Тогда пошёл этот ебанный расист в жопу. Кайла тошнит. Ноги подкашивались, пока он поднимался по крутым ступенькам: колени, доселе безропотно вытанцовывающие, не слушались и сгибались всякий раз, как взгляд поднимался к чужим лицам. Бессмыслие да и только. Будь у Брофловски чуть больше сил, немного крепче хватка и перила вместе с балясиной трещали бы от вложенной досады, требующейся для последующих шагов. Понадобилось время, прежде чем среди многочисленных белёсых дверей нашлась заветная ванная. Ступни отдали болью от того, как быстро он вбежал в комнату, гулко захлопнув древесину. Боясь заглянуть в зеркало, взор сосредоточился на морозящей руки воде и стекающих с кончиков волос каплях. Это были почти завораживающие, захватывающие разум рутинность и ожидаемость, только вот холод не ощущался на обжигающих щеках и сгорающей шее. Усталость, бросившаяся в глотку, уронила его бёдра на крышку унитаза. Почему он ведёт себя так глупо? Тук-тук. Почему его кровь бурлит и пупырчится без каких-либо весомых причин? Тук-тук. Вздрогнув, рыжие волосы подпрыгнули. Зелёные глаза вперились в молчании на дверь, пока не послышался очередной стук. — Здесь занято. — Крикнул как можно терпеливее, сколь нервы ещё позволяли. Тук-тук-тук-тук-тук. … Зарычав от злости, Кайл подпрыгнул с унитаза и ударил ногой по двери. — Здесь занято! Ты что, блять, глухой? Тук. — Это я. Дай зайти. Загнанный стон непроизвольно вылился изо рта, оставшись незамеченным. Почему везде, где бы он не был, кружит Картман? Школьные коридоры и кабинеты, компания друзей, вечеринка, мысли. — Ка-ил. — Стук, звучавший ещё громче, скрылся за биением сердца в висках. К горлу подступила с прыткостью змеи тошнота, оставив хвост обвиваться в груди. Голова шла кругом от изобилия ударивших звуков и запахов. Дрожь тела отражала напряжение, до краёв заполнившее миниатюрные клетки. — Картман, не преследуй меня. Мы поедем домой позже, хорошо? — надломленный голос прорвался через двери и отбился об наплевательское молчание. — Открой дверь. — Несколько учащённых стуков посыпались на дверь. Искрящий эгоизм, доводящий до неопределимых высот, заставил ладони засвербеть. Отступившая озлобленность в миг завладела языком. Нога так и просилась вновь обрушить удар, высвободить нескончаемую энергию. — Мне прямо сейчас жутко насрать на тебя, на твои подколы, я хочу быть один. — Рука, до этого размахиваемая из стороны в сторону, коснулась тыльной стороной лба. Вдох. Выдох. — Хоть раз оставь меня в покое. — Хочу убедиться, что ты не облюешь самого себя в порыве отчаяния из-за лишения алкогольной девственности, ведь не собираюсь везти Азазеля в моей машине. От одной лишь мысли о том, чтобы увидеть ублюдское лицо, дурнота подступала всё сильнее. Понадобилось некоторое не подсчитываемое время на смелость щёлкнуть замком. Ни говорить, ни смотреть на Картмана, ни прикасаться к нему, Кайл не хотел: отвращение, объяснение которому не находилось, доводило его до безумного желания забраться ногтями под кожу. Как минимум, у Эрика хватило совести заткнуться. — Убедился? Теперь уходи. — Так уж ты со мной находиться не хочешь? — Я в туалет сходить хочу. Кайл ошибся. Занял позицию, где пути к отступлению ограничены, где свинья могла с лёгкостью достать до скрываемого и сокровенного. Оставить Брофловски и Картмана наедине — идея, с самого своего зачатия, провальная. — Ничего страшного, я посмотрю. — Нагло пихнув парня в плечо, Эрик прошёл в середину комнаты, смотря на забрызганное каплями воды зеркало. — Негоже оставлять тебя одного. Что я тогда за человек? — Ты в аду прописался ещё в сперматозоиде. — Брофловски отразил жест, оттолкнув того от раковины и вернулся к ополаскиванию. — Твоей репутации ничего уже не навредит. Гул воды исчез. Ладони застыли на полпути к лицу и всё, что оставалось Кайлу — сумрачно обратить внимание на несносность и высокомерие рядом стоящего. — Чего ты добиваешься? Лицо Картмана показалось совсем рядом — десяток сантиметров отделял их от друга-друга. Глаза расширились, а чужой нос, рассекающий неровной линией лицо, впился в роговицу. Чем усиленнее Кайл выпрямлялся да отдалялся, тем стремительнее Эрик приближался, улыбаясь, аки Чеширский Кот. Давление внутри головы губило, отравляло картинки. Размытость при малейшем движении заставляла переживать за беззащитность. Выглядит ли он так же жалко, как думает? — Я хочу домой, Картман. Не в силах выносить ощущения правильности, Брофловски закрыл глаза ладонями, скользя ногтями по мягкой коже голове и сжался всем телом. Отрезвление не наступило и он сильнее прижался поясницей к холодной керамике. Глубокий, осознанный вдох через нос и такой же медленный выдох. Нет. Кайл больше не будет плясать под чужую дудку, больше не собирается давать второй, третий, десятый, сотый шанс на воспроизведение его крохотных надежд в реальности. — Ну же. Чего ты сдерживаешься? — хрипя в губы, Картман облокотился на раковину, перекрывая любые пути для отступления. Кайл попытался отвернуться, однако лицо Эрика, словно скреплённое невидимой, короткой ниткой, потянулось в его сторону и ему ничего не оставалось, кроме как встретиться с Картманом взглядом. — Картман, я тебе, блять, вмажу, если твоё свиное рыло не уберётся от моего лица. — Видимо, его уверенность не достала до внутренней Картмановской отметки «отъебаться». Кайл ненавидел, насколько голос был лишён всякого напора, лишь опасения и ожидания на подрагивающих кончиках пальцев. Музыка бушевала внизу, являясь скорее белым шумом. Разговоры за дверьми, крики и песни застыли на всего пару мгновений, в кои Кайл окунулся с головой. Обуявшее его чувство, до этого неизведанное, будто мир остановился ради лишь оного момента. Брофловски готов был поклясться: настолько чистых, осознанных, красивых, Господи, блять, желанных глаз он не видел ещё ни у кого и никогда на всём свете. Веки сами собой закрылись, зажмурились с усилием. Нет, нет. Прекрати. Мышцы атрофировались, столько напряжения сосредоточилось в нём. Кайл боялся дышать и не позволил себя дёрнуться, когда неровные пальцы заправили рыжие волосы за ухо, приближаясь. — Струсил? — как змий-искуситель, Картман зашептал, опаляя мочку уха горячим дыханием. Эрик решил устроить игру, и Брофловски не мог позволить себе проиграть, отодвинувшись, и всё же… Не сейчас. Почему именно сейчас? Кадык дрогнул, а глаза исступленно забегали по щекотавшим его щёку волосам. — Боишься признать что ты такое? — на самую малость на лице появилось поддельное сожаление, его же и искривила наглая усмешка. — В чём-то я всё-таки перегнал идеального Кайла-агнца-Брофловски, м? Почему он просто не может оттолкнуть его? Почему стойкости и выдержки Брофловски не хватает на нечто настолько простое? Почему он так отчаянно пытается выловить гетерохромные глаза и следит за дёрнувшимся уголками губ? Застучав зубами от злости, Кайл сам прильнул к чужим губам, разрывая контакт с полюбившейся ему раковиной. Кайл молил о том, чтобы этот поцелуй оказался небрежным и забывчивым. Но чужие губы были отчаянными, нуждающимися, почти агрессивными. Они обсасывали то верхнюю, то нижнюю губу, облизывали языком. Об тело, словно облитое бензином, зажгли спичку и забросили в рот: Эрик придавил его к холодному фарфору, не давая ни секунды отдышаться. Ощущения перемешались, лишая всяких мыслей. Жар с новой волной одолел тело Брофловски, когда их языки наконец нашли друг-друга. Заслышав чужой тихий гортанный стон, Картман посмел просиять. В ответ, не раздумывая, Кайл с полной отдачей прикусил нижнюю губу. Появившийся металлический вкус вызвал оскал теперь у Брофловски, а чужое «Ой» разлило приятное тепло в низу живота. — Ублюдок. — Шёпот, нетерпеливый и лишённый всякой раздражимости, разлетелся по ванной комнате в сопровождении прерывистых вдохов. Кислорода не хватало катастрофически, однако раскрасневшихся, припухлых губ хотелось сильнее. — Сучка. — Рука Картмана властно взялась за подбородок Брофловски, притягивая того обратно. Кайл не хотел успокаиваться. Руки пробежались по волосам, надавливая на затылок и делая поцелуй глубже. С каждым соприкосновением языков, Кайлу желалось меньше отрываться и больше прикасаться: подрагивающие пальцы очертили изгибы шеи, провели по ключицам и нырнули вниз, под футболку, проходясь по позвонкам и чувствуя, как тело Эрика поддается навстречу, слегка выгибаясь. Они вдыхали один воздух, втягивали через нос и одно лишь осознание о их близости отдавалось слабостью в коленях. Кайл мог поклясться: если бы Эрик хоть сколечко слабее, с меньшей страстью прижимал его до боли в спине, он бы рухнул ничком, повалив обоих. Тёмная грёза мелочного отмщения порывалась выйти наружу, и Кайл отдал ей ключи от клетки, как только оторвался от чужого лица: — А почему это мы так тяжело дышим? — испустив смешок, Брофловски чувствовал, как сам, блять, задыхается. Расширенные зрачки напротив почти заслонили собой радужку и укололи фаланги. Картман никак не отреагировал на замечание, тем самым приземляя Брофловски: Эрик Картман, тот самый, с которым они дружат всю его жизнь, не упускал возможности плеснуть ядом в лицо. С этим Эриком Кайл знаком не был. Зачарованные глаза скользили по чертам лица, будто пытаясь прийти в себя. На одном дыхании парень произнёс: — Я так чертовски хочу тебя. Никогда никем не хотел обладать так сильно. — Эрик приблизился, дыша ему в губы, не разрывая зрительного контакта. — Дело не в сексе, не в подтексте, а в тебе во всём. Что-то в этих фразах укололо Брофловски — там, где копошилось его глупое извивающееся сердце, перевернувшее на себя ведро ледяной воды. Зрачки сузились, и Кайл даже не заметил, как Картман полетел от него в стену, а ноги затрещали. Стопы стучали по паркету, по лестнице, пока не оказались за порогом. Никакой музыки, никаких посторонних голосов. Уличный воздух не принёс покоя. Кажется, где-то позади он оставил чужие попытки докричаться. Это была одна из немногочисленных вещей, над которыми не стоило задумываться в этот злополучный вечер. Не просто злость – обида до хруста костей клокотала в нем, доводя до позорных слёз. Хотелось упасть прямо здесь, на асфальт, раздирая коленки, и разрыдаться, как маленький ребёнок; свернуться в клубок, как жалкая собака, обезопасившая незащищённые части тел. Не измениться за столько лет – удушающе стыдно перед самим собой, перед мнением окружающих. Ему семнадцать, а Кайл не может справиться с эмоциями, как если бы ему было опять десять. Он ненавидел не Картмана, а себя. Не Картмана, а своё самовнушение про улучшение внутренних качеств и стрессоустойчивости. Не Картмана, а слабость, дышащую не просто в затылок, а в Брофловски самом. Не Картмана, а хуеву наивность, что люди могут меняться. Что он, Кайл, может поменяться. Одно слово "ненависть" никогда не могло описать то бурление, сжимающее грудину, те кошмарные искры перед глазами, те невидимые удары по черепу собственными кулаками; тот немой крик, никак не сумевший сорваться. И этот случай не стал исключением. Слов никогда не было достаточно. И, вопреки мчанью здесь да около столько лет, Кайл не мог отрицать, как сильно ему понравилось целоваться. Слёзы на глазах сдерживал невидимая стена. Ему не понравилось просто целоваться с кем-то. Брофловски понравилось целоваться с Эриком Картманом. Хрипя, задыхаясь, он бежал со всех ног, даже не задумываясь о дороге. Холод пытался закрасться под подлетающую кожаную куртку, не подозревая о разгорающемся пожаре внутри, о погибающих от жара органах и выветривающимся кислороде в крови. Так чертовски сильно, если бы прямо сейчас его костяшки проехались по чужой физиономии, повалив на пол, а пальцы так идеально подходили под размер сжимающегося от удушья горла. Ощущение правильности, не дающее покоя в роковой момент, сейчас казалось иронично неправильным, навязанным кем-то извне. Пухлые губы, сбитое дыхание вместе с побелевшими пальцами, сжимающими раковину до скрипа доводили Кайла до исступления. Глаза, горящие невиданным доселе желанием, будто сама Вселенная зациклилась лишь в Кайле Брофловски. Ему так сильно понравилось. А Кайлу не должно нравится. Кайл не должен хотеть держать лицо Эрика в ладонях, оттягивать его послушные волосы и кидаться, как некормленное неделями животное. Остановившись, Кайл бездумно устремил взгляд в асфальт. Тишина душила, в глазах плыло. Мыслей слишком много и улетали совсем прочь. Алкоголь, как бы насмехаясь, выветрился из его крови. Он стоял, стоял и стоял, не находя дороги для себя. Пальцы дрожали. Гудок машины поблизости вернул в захлестнувший его мир с головой. К чёрту. Он сорвался с места, чувствуя пульсацию сердца в висках и горящие стопы.

???????????????????????

Пребывая в состоянии недомогания, Кайл лишь молил о конце: о конце бессонных ночей, о конце распространяющейся синевы под глазами, о конце игры смычка на негнущихся ногах; о конце бесконечных вопросов, переливающихся через край его бокала терпения. Брофловски ночами сидел на холодных простынях и бесцельно смотрел в тёмное, призрачное небо, едва прерываясь на моргание. Мысли плутали, хватались лишь за бесконечный холод. Каждый шаг казался пыткой, каждый чужой вздох — очередной отсчитываемой секундой до конца таймера бомбы замедленного действия. Как это объяснить хмурости Стэна, принуждающего «успокоиться и тогда заводить беседы»? Задумчивости Кенни, пытающейся скрыться за покрывалом напускной обидчивости? Будто бы он не был хмурым и не прокусывал кожу острым сарказмом большую половину своей жизни? Будто бы он впервые срывался на Маккормика за глупые извращённые шутки, словно он был Девой Марией в первой субстанции? Шлейф, проносящийся по классной комнате, чуждый и далёкий, бил по голове. Повстречавшиеся лица чётко печатались на руке специальной машинкой, вызывая лишь судорогу сдерживаемого отвращения. Разве Брофловски не был хорошим человеком? Безумные глаза бегали то на нож, то на держащую его руку. Желудок выворачивало наизнанку раз за разом, замком застревая в его коже и не давая закрываться. Верно, он правда был. Если не требуется искать виновника, рыскать за бирками, останется ли Кайл таковым? Может, вот какой он человек? Тремор, одолевавший руки при виде мелькающей голубой шапки в конце коридора или красной куртки справа от себя на уроках истории и биологии, ужасал. Броня снималась сама по себе, бинты падали, грязь всплывала на поверхность. Брофловски никогда не просил об этом. Слабость ли натуры сыграла внушительную роль в не совсем бессознательном избегании своих приятелей и ошивающихся в округе людей или нечто иное? Неважно, где Кайл находился: глаза, прикованные к нему, лазили чернотой под связками и мышцами, сковывали железными нитками. Неважно, с кем Брофловски находился: внутри ничего не отзывалось. Эгоистичная мечта о вырвавшихся словах в потере контроля, в наплыве безумных чувств. Вынужден существовать с разъедающей сердце печальной кислотой. Медленно и мучительно. Сие Брофловски неведомы — его язык проходится лезвием по всем сахарным замкам окружающих, безвозвратно сдувая. Тошно и противно предположить мысль о их будущем неизбежном пересечении. Жиртрест желает его шантажировать или просто насмехаться: у него нет рамок дозволенного, внутренние тормоза разрезаны в клочья ещё в утробе, особенно, когда ситуация касается унижения Кайла Брофловски. Стенки нервных путей протёрли наждачкой. Если слепить веки – мир пропадёт. Собственные органы, разложенные перед носом, не могли найти себе названия. Параллельно с проходящимися неопрятными ногтями, омерзение уходило вместе со слоями кожи. Никто не умер, но именно так чувствует себя Кайл. А ещё преданным и использованным. Напоминание о грехе ходило по пятам, подло дыша в загривок. Слишком многое позволено, слишком многое поставлено на кон в противовес. Собственную неправильность хотелось отмыть вместе с грязью, обуявшее и окутавшее его гнилую сдержанность. Этого слишком много для пристыжено трепещущего подростка. Допустимо ли человеку ощущать дыру в груди? Свойственно ли существам наблюдать за собственным истекающим наружу нутром? Если мама заметит отпечатки кровавых полумесяцев на грубых ладонях, останется ли он хотя бы на один день под домашним арестом? Будет ли старший сын уважаемой семьи Брофловски наказан, до сего покрытый коркой позора от громких волнительных криков? Будет ли Айк злиться и ненавидеть его за прочитанные ему лекции о «счастливой, не разочаровывающей родителей жизни, не похожей на Кайла»? Будет ли Брофловски достоин взглянуть им в глаза? Потреплют ли они хоть раз за рыжие волосы? Количества раз, когда рот извергал желудочный сок, было достаточно для отсутствия аппетита, покинутого на эти и так обречённые на одиночество дни. Холод кафеля принёс облегчение лишь на пару недосчитанных мгновений и его вновь начало тошнить. Коматозная амёбность вводила в заблуждающуюся агрессию: тихую, нерасторопную и слишком не чёткую для изъяснения самому себе. Она застыла в диафрагме, как тупая, изломанная иголка. Единственное, что выдавало чужое присутствие — дыхание, сбившее ритм тишины комнаты. Кайл впервые хотел, чтобы петли двери были не слишком смазаны, а полы скрипели и прогибались от каждого движения ног. Табун мурашек вспыхнул по пятам от влетевшей прохлады. Казавшейся хуже сибирского мороза для душной, несколько дней не проветриваемой комнаты. — Кайл. — Матрас прогнулся под весом коленок. — Кайл. — Голос стал требовательнее, а рука со всей нежностью, которая присуща только неловкому ребёнку, толкнула его в бок. Ком встал в горле, но старший не дал ему свободы. Нужда времени для борьбы с простудой не была лишней. — Я принёс тебе поесть. Он открыл рот, и звук провалился тут же обратно в горло: ротовая полость покрылась коркой сухости от недостатка воды. Облизав губы, парень закрыл глаза на несколько жалких секунд: время, хватающее с излишком, днесь ускользало прочь. В комнате удушливо витала пыль и духота. — Я не хочу. Всего так много. — Но ты будешь есть. Почему он должен делать то, чего не желает? Хотелось бы противиться, да вот сил не нашлось. Голос лишился всякого напора, потому Кайл лишь сильнее прижал колени к животу. Тело под одеялом поёрзало, мышцы тихо заныли от неизменной позы и остались стойко не удостоены вниманием. — Что случилось? — Айк, как самый настоящий взрослый, стоически придерживался безразличного тона. Обычно, Брофловски пробило бы на смех… Изменившееся внутри не могло быть названо, от того окутавшая каждый уголок тоска въелась в кирпичи. Крошащиеся, потасканные, они продолжали держаться за друг-друга, и меланхолия стала их цементом. — Мама… уже нажаловалась, не так ли? — порез, оставшийся на коже, иллюзорен, не требующий ни капли внимания. — Она переживает. Кайл слабо кивнул. Кайл знал. Кайлу жаль. — Я н-не злюсь на тебя. — Голос задрожал, ослабел. Сердце разбилось вдребезги. Тишина продлилась недолго. Дрогнувшие стопы заставили Айка продолжить. — И я всё ещё буду сидеть тут, если ты захочешь поговорить. — Тарелка громыхнула на пол. — Ну, знаешь, — Брофловски мог представить, как Айк разыгрывает нейтральность, ведя одним плечом. — О чём угодно. Мальчишка без лишних действий сел к стене, не касаясь чужих ног, и с бесстыдным удобством расположился так, чтобы полу-прикрытое одеялом лицо было в его зоне видимости. Скрытно наблюдая за тем, как карие глаза задумчиво смотрели в потолок, стыд стал осязаем, физически ощутимым. — Или ни о чём вообще. Два года назад Кайл бы сбросил Айка с кровати. Семь лет назад Айк негодовано стонал, пока Кайл купался в приливах любви к этому придурку. Теперь Кайлу семнадцать, Айку десять, и старший из братьев давно растерял понимание своего места. Однако с братом… Ныне ему хорошо. Поэтому Брофловски надо постараться и начало будет положено крепким сном.

???

Змеи оккупировали его помойку, и Кайл давал им себя придушить: совсем немного, им ведь так это надобно, я ведь могу всё ещё дышать, не так ли? Ничто не казалось подходящим, а состояние потерянности казалось скорее самым близким, чем правильным. Брофловски всего лишь маленький желатель внимания и есть ли за этим что-то прочее, нечто выше, чем благовонная слава и признание? Кайл Брофловски не может бродить с постоянно кислой миной, ему нужно идти дальше. Просто этот Кайл Брофловски не знает, куда ему идти. После некой добродетельной ночи, Кайл, шагая пешком к школе, чувствовал безразличие и пустоту с размером с теннисный мяч. Пустота не была блаженной. Кайлу казалось: избавившись от агонии, он познает мир. Обретённый мир казался никаким. Не несущим за собой ни души, ни звука, оглушающую головное давление. Не самое лучшее его состояние, но продолжать отгораживаться от постороннего мира теперь казалось чушью. Не случилось ничего особенного, всё происходящее – застой урн, столкнувшееся с несправедливостью забывчивости простого смертного. Засорившееся дно унитаза, где оставлены все привычные мечтания и хрупкие надежды. Порядочный и хороший человек вправе оступиться благодаря плохому. Небольшой камень отпрыгнул от носка ноги и тут же покатился вперёд. Ты сам заведёшь себя в яму и никто не протянет тебе руку помощи. Встречаясь с чужим разочарованием и болью, тело будет падать ниже и ниже, пока падать будет уже некуда, а лицо пропитается грязью грехов. Так что возьми, чёрт возьми, себя в конце концов в руки. Кайл пинал и пинал камень, пока он наконец не отлетел в траву. Алкоголь перемешивал рассудок, а тратить драгоценное время на рассуждения о Эрике Картмане – соль по открытой ране. Даже если идти к школе ещё добрых двадцать минут. Руки обвязаны стальными нитями, и Брофловски не знал, как справиться, где взять ножницы. А Картман… Картман не только прознал о местонахождении ножниц, но и со сталью в руках разрезал по каждой нитке, превращающуюся в верёвку на эшафоте жизни. Кайл может учуять кожей повеявший холод и почуять сырость прошедшего дождя. Эрик Картман был слишком хорош в своём деле, обрезав вместе с пуповиной при рождении. И, быть до конца честным, это сродни наказанию. Брофловски отчаян. Отчаян до боли, уступив когда-то ненависти к себе и та сожрала, оставив маленький шанс на спасение. Однако спасение страшно по своей натуре, пугающе, как монстр под кроватью. Одеяла для чувства безопасности никогда не находилось, а демоны никогда не ждут своего часа. Они не подкрадываются, ожидая момент, когда слой защиты спадёт, о, нет, никогда дьяволята не позволяли взять себе отсрочку и выбраться из головы. Спасение равносильно борьбе, а Брофловски слишком привык для давания сдачи. Кайл помнит, как врезаться – не прикасаться, а именно врезаться – в губы Картмана, словно это – последний шанс на выживание. Ощущение пухлых губ наверняка отпечаталось на его собственных перманентным маркером. Шоколадные глаза заставляли бурлить кровь, прогоняться по организму со скоростью света. Акт отчаяния, желания мести, ненависти к себе и ко всему миру, к самому Эрику. Стэн вызывал у него нежность и надёжность; Кенни – смешинки в глазах и доверие. Картман же... он был другим. Он просто, мать вашу, был совершенно отличимым от них. Брофловски ненавидел в нём это больше всего на свете. Браниться с Картманом – привычка, нет, нужда, как глотать воздух после долгого, изнуряющего баскетбольного матча. Заслуживать чужие крики, как мазь на рану. Перекошенная в злобе рожа радовала больше, чем приятный летний день, свободный от школы и любых обязательств. Дышать ему в губы, заслуживать тяжёлые выдохи — такие, что кровь в жилах стынет – прикормка для гордости и поднятия эго, от которой его член дуреет. Он ненавидит Эрика Картмана. Он, блять, его так сильно ненавидит. Ненавидитненавидитненавидит. Как же он блядски его ненавидит. То, как тот от него зависим, как что-то поднимается при виде обожающего, съедающего его взгляда. Как то, что должно называться «ненавистью», оказывается долбанной привязанностью, от которой зубы крошатся, а мысли глотают друг-друга, будто в ёбаном октагоне. Сиречь, если его столь сильно заботит существование Картмана, о нём стоит попросту забыть, как Кайл делал всё это время.

???

Прозвучал стук в дверь, и Шейла, не дожидаясь разрешения, вошла в его комнату. — Мы уехали, Кайл. — Она рылась в своей сумочке, не поднимая глаз на Кайла. — Будь хорошим мальчиком, хорошо? Надеюсь, машина Рэнди не сломается посередине дороги и мы сможем вернуться завтра. — В её голосе звенело пренебрежение. Кайл едва сдержал усмешку. — Я наберу, когда мы будем на месте. Тучная женщина пробежалась маленькими шажками к нему, сидящему за столом, чмокая сына своими ярко-накрашенными губами в щёку. — И открой окно. — Не удержавшись от комментария, Шейла помахала перед лицо ладонью, словно веером. — Здесь дышать нечем. Ты же знаешь, как это вредно для здоровья? — Шейла пригладила его неопрятные волосы, разгибаясь, как только увидела кивок. — Хорошей дороги, мам. — Проследив за тем, как она выскользнула из его двери, он тяжело вздохнул. Последние недели он так сильно погрузился в учебу, что почти не проводил времени с Кенни и Стэном: они звали его прокатиться на велосипедах за город, поиграть в консоль и даже просто пройти прогуляться, но у Кайла были весомые причины для отказа. Вчера Брофловски даже не поднял голову от учебника во время обеденного перерыва, когда друзья что-то обсуждали и безудержно смеялись. Дома у него заняться чем-то другим желания не было: всё казалось пресным и скупым, поэтому он вновь уткнулся в задачу по алгебре, вертя ручку в пальцах, пока очередное тело влетело в его комнату без стука: — Все, я пошёл. — Айк просунул половину тела через дверной проём, держась за ручку. — В этой семье никого стучаться не учили? — голос, уставший и хриплый, разнёсся по комнате. Кайл, не отрываясь от тетради, тут же потерял решение задачи. Тот легкомысленно пожал плечами и уже хотел было скрыться, но старший Брофловски вспомнил, что у него есть обязанности брата: — Куда? — К другу. – Быстрый, нетерпеливый ответ. Сначала повернулась голова, после — глаза. Кайл чувствовал себя сонным и не утомлённым одновременно: будто это просто одна сплошная симуляция. — Где он живёт? Чёрные глаза в ответ сощурились. Они смотрели на друг-друга около минуты, прежде чем Кайл поднял руки в знак капитуляции. — Я просто забочусь о тебе. Звони, если что-то понадобится. Вместо того, чтобы согласиться, ребёнок фыркнул, показательно закрывая нос пальцами. — Лучше позаботься о том, чтобы открыть окно. Тут просто ужасно воняет. Кайл бросил в него ручку, однако Айк уже скрылся за дверью со смешком. Его десятилетняя версия точно имела манер побольше. Шея болезненно затекла, и идея немного подвигаться не казалась теперь такой ужасной: всё-таки, точная наука от него не убежит за оную свободную минуту. Хлопок окна об раму слился с порывом ветра, и лишь сейчас Брофловски заметил, насколько душно было на самом деле в комнате. Медленным шагом он прошёл к двери, рассматривая комнату, будто видя впервые. Занятый учёбой, парень совсем не следил за уборкой: тут и там можно узреть упаковки вредного содержания, пустые стаканы и бутылки. Подняв ручку, Брофловски обратно последовал к столу, игнорируя странные звуки с улицы. Наверняка, соседи опять что-то ремонтируют: наушники решают любые проблемы. Но стук, будто по древесине, становился навязчивее, пока сбоку не послышался скрип. Все чувства мигом обострились, а тяжёлое дыхание, кое он узнает из тысячи, подняло в нём бурю и ударило его ладонями об стол. — Ну. Уж. Нет. — Ножки стула заскрипели по полу. Картман, заметив стремительное приближение угрозы, запрыгнул в комнату. В другой ситуации, Кайл бы удивился его прыткости: ныне перед глазами навязчиво летали белые мошки от всепоглощающей ярости. — Свалил нахуй, жиртрест, или я выкину тебя из окна. — Он толкнул его назад, но окно уже закрылось. — Наконец-то ты окно открыл. — Картман потянулся, разминая спину и проходя мимо него. — У тебя тут в память о предках газовая камера? — Нет, Картман, блять, я серьёзно, убирайся отсюда к чёртовой матери. Картман имел наглость его игнорировать, снимая шапку и куртку, и беспардонно кидать вещи на кровать. — Мне же нужно тебя где-то словить. Ты шляешься где попало, как течная сучка. — Засунутые руки в карманы действовали как спичка, кинутая в лужу разлитого бензина. — Как тебя по-другому достать, м? Эрик как всегда выглядел язвительным и отчуждённым, движения напыщенные и уверенные. Брофловски и сам должен был оставаться безразличным к происходящему. Почему тогда его сердце так ноет, а глаза свербят и колют? — Мне не о чем с тобой говорить. — Шипел, сквозь стиснутые зубы. — Уходи. — А мне есть. Поговорим и уйду. — Он пнул носком обуви подножье кровати, словно от скуки. Что-то вырезали, не объясняя причин и не спрашивая разрешения. Не устал, ох, нет, если бы. Именно заебался. Заебался со всеми окрасками злости и ненормальности, сюрреализма от всего происходящего. Он, блять, сам над собой насмехается. — Я что, тебе нравлюсь? В любви мне признаться пришел? К чему этот цирк, Картман? Картман застыл, как вкопанный, будто ему всадили нож под рёбра. Более загнанного взгляда Кайл не смог бы увидеть даже у уличной, забитой собаки. Это продолжалось не меньше двух секунд, однако узел паники внизу живота смог схватиться за кончики каждого нерва в теле Брофловски. Спохватившись, Эрик втянул воздух через ноздри и засмеялся с нотками нетерпения: — Мы типа на каком-то нелепом ютуб-канале теорий заговора? Или ты так сильно хочешь, чтобы я тебе отсосал? Но Кайл уже испуганно отшатнулся, а от смысла осознания, дошедшего через пару мгновения, голова пошла кругом. Слова и вправду застряли в горле, без надежды на выход, а эмоции лишь нещаднее захлестнули. Дома никого не было, но он мог поклясться о наблюдающих за ним глазами и пальцы ног стыдливо поджались. — Нет. — Отрицательно махнув волосами, Брофловски горько зациклился на поношенных ботинках. — Нет. Не пытайся лгать мне, ублюдок. — Губы растянулись в однобокую усмешку, а ноги горели от желания убежать. — Тогда ты просто был пьян, я, мы оба. Это было ошибкой. Если ты думал, что это был знак, то ты просто болен. Уходи. Конечно, Брофловски боялся. Переживать тянущую гадость в груде каждый раз, когда оступаешься об веру в человека. Не построить громадную, не перешагиваемую стену — просто безумие. — У тебя середина месячных или что? Ты знаешь, я не был пьян. — Карие глаза потухли от разочарования, не узрев понимания, а губы продублировали улыбку Брофловски, отражая насмешливую безвыходь. — Вот про это я и говорю. Ты не веришь мне, пытаешься сделать из меня монстра, словно мы — две противоположности. Разве не слышал, Ка-ил? «Алкоголь раскрывает настоящий лик человека». Его словно облили ведром помоев. — Заткнись нахер или я разорву твою толстую пасть голыми руками. — Кайл зажмурился, не давая мыслям сбить себя с толку. Он больше не тот маленький мальчик, который, несмотря на крики здравого смысла, тянулся за Эриком. Пидор просто хочет вывести его из себя, и Брофловски это осознаёт. — Алкоголь никак не влияет на то, что произошло. Это было, мать твою, ошибкой. Так почему же ведётся? — То есть, ты бы и трезвым засосал меня? Напряжённое оцепенение, заставившее Кайла врасплох, искрилось в комнате, наполняя холодом его бицепсы. Нет, это хуйло… Кайл мог поклясться: если Брофловски движется хоть одной частью тела на миллиметр, если сможет забрать в грудь на пару глотков воздуха больше или осмелится пошевелить языком — он даст Картману по челюсти. — Ну, раз алкоголь никак не влияет. — Словно не замечая однозначной реакции, Эрик наклонился к нему, смотря из под смоляных ресниц. — Что, неужели боишься образа «рыжий-еврей-гей из Джерси»? Да, тебе бы еще аутизм и инвалидную коляску прописать для полноты. — Картман легкомысленно замычал, прикладывая пальцы к подбородку. — Отбоя бы не было от сойных толерастов. Случайно не хочешь приписать себе местоимения «они/их»? Для Эрика Картмана было логично каждое его действие, несущие в себе благой смысл. Прятать котов на своей крыше, укрывая их от жестокого закона, и приготовить чужих родителей для него перпендикулярно. Для Кайла Брофловски было логично ненавидеть его всеми фибрами своей души, злиться на любой выпад. Привычно. Не болезненно. И чертовски верно, потому что Эрик Картман не имеет ни грамма доброты за душой, ни капли альтруизма и чистоты. — Или так страшно, что я могу что-то чувствовать к кому-то настолько ущербному, как ты? — Картман шагнул вперёд и между их лицами осталось пару дюймов. Настолько близко, что Брофловски мог четко уловить запах жаренной картошки и отлично приготовленного мяса. Слишком близко. Если бы люди умели рычать, Кайлу уже должны сделать укол от бешенства. Вместо животных звуков, от стен отскочила насмешка, переросшая в истерический смех. В зелёных глазах наверняка блестело нечто похожее на загнанность, и Кайл распылялся от этого больше всего. — Я тебя ненавижу. Нет, ты не понял. — Он, помахав руками в разные стороны, оттянул волосы, всё больше опьяняя самого себя. — Ты меня раздражаешь одним существованием. Хочу скрутить твою жирную шею, пока ты будешь медленно задыхаться и истекать кровью, корчась в предсмертной агонии. Каждый день представляю, как скидываю тебя с окна и ты летишь со своими свиными визгами, пересекая ровно шесть этажей, падая на спину, чтобы остаться калекой на всю оставшуюся жизнь. — Глаза начали нещадно жечь, и лишь сейчас Кайл понял, что не моргал. Ему потребовалась секунда, чтобы втянуть носом кислород и ухватится за чужой воротник. — Когда я беру в руки нож или молоток, я представляю, как под ним крошатся твои хрупкие кости или разрывается кучу жира, как ты пискляво, унизительно плачешь, умоляя прекратить. Я представляю это со дня нашей первой встречи. — Зубы заскрипели от того, как их носы почти соприкасались. Речь сбилась: он тяжело дышал, бегая глазами по лицу Картмана, и неуверенность связала язык. Брофловски не помнил, когда успел притянуть его так близко. — Моя судьба была предрешена, как только ты назвал меня «тупоголовым евреем». Эрик сделал крохотный шаг к его лицу, всего лишь небольшой наклон головы и в ответ легкие сжались. Дайте Кайлу Брофловски по роже за то, что эти слова посмели сорваться. Брофловски хотелось упасть на пол, свернуться калачиком и расплакаться, как ребёнок. Однако он должен быть сильным. Сдержанным. Никогда не показывать спину врагу. Толчок и подрагивающие ресницы, разноцветные глаза и тонкие губы стали недостижимы. Разочарование на подушечках магнитом просилось назад. — Знаешь, ты бы мог не останавливаться. — Не теряя гордости, Картман отряхнул ткань одежды, где всё ещё осталось тепло бледных пальцев. — Это звучит довольно горячо. Ты так часто думаешь обо мне? Я и мой член польщены. Брофловски застонал, громко и измученно, потому что парень абсолютно изнурен и до дрожи раздражён. Что-то треснуло внутри и его тело налилось свинцом. Больше не хотелось кричать, доказывать свою точку зрения или защищаться. Эрик веселится. Кайл ломается. — Ты больной. Молчаливо буравя своими разноцветными глазами, Эрик даже на расстоянии посылал разряды по позвоночнику, заставляя чувствовать себя неуютно. Брофловски пытался выровнять дыхание, но вновь и вновь терпел поражения: что-то свербящее на затылке, под всей его кучей рыжих кудрей, не давало покоя. — Чего ты от меня ждешь? — наконец нарушив натужную тишину, впервые Картман дал настоящему раздражению вылезти наружу, повышая голос. — Мне пожалеть тебя и дать ведёрка для песка, высыпающегося из твоей вагины, а? Ты никогда не получишь того, что хочешь, если продолжишь убегать. Мир не чёрно-белый, Ка-ил, ты не можешь жить в пидорастически-мыльном пузыре вечно. Картману не понять его скорби и метаний, потому что он отвратительный, аморальный парень без тормозов. А какой тогда человек сам Кайл? Неужели все эти странные, непосильные желания сделали его кем-то похожим на Эрика? А что, если человек сам по себе состоит из своих мечтаний? … Если человек и вправду соткан из собственных желаний, то Кайл наполнен потребностью ухватиться за белоснежную рубашку, уткнуться носом в изгиб шеи и прочертить дорогу к приоткрытым губам; отпустить себя, наконец пропустив русые волосы сквозь пальцы и просто… Неправильные увлечения надобно вырывать с корнем. Внутренняя неудовлетворённость била в такт силе, наполнившей его кулаки, и поражающей ясности, не видневшейся на горизонте так давно. — Хорошо. — Рыжие кудри упали на глаза, и Брофловски глубокомысленно выдохнул, заправляя их за уши. — Не буду. Не то, чтобы Брофловски не рассуждал чисто теоретически и не планировал чего-либо этакого. Всего лишь шаловливая праздность, не несущая в себе как такового реального увечья. Мысли блуждали, лениво прыгали с вехи к вехе и бесстрашно спрыгнули в воду, когда чужое опорочение достигло своего пика. — Мне нужно всё обдумать. Я… — он прочистил горло, пытаясь не встречаться с Эриком взглядом. — Пойду умоюсь. Это не займёт много времени, так что просто жди здесь. — Как будто я поверю, что еврейское самокопание займет меньше пяти минут. — Усмехнувшись, Картман благородно указал рукой на дверь, будто не являлся самим определением угрозы. Брофловски прошёл медленно, скользя глазами по приоткрытой двери и вышел из комнаты твёрдой походкой. Крепость, он был уверен, не пошатнуть ни прикованным к его ровной спине взглядом, ни прилетевшим смешком. Кайл не чувствовал себя пустым, нет, он ощущал под кожей всю стабильность, обладателем которой никогда доселе не был и это был особый знак. Руки встряхнулись в воздухе, лишь бы унять напряжение: расчётливость являлась главной в таких тонких вещах. Стремительно пройдя по коридору, он хлопнул дверью ванной снаружи и ринулся обратно. Небольшой шорох шагов послышался из комнаты, и Брофловски оставалось лишь надеяться, что Картман не решится выйти наружу. И вправду: тот стоял спиной к нему, рассматривая бардак на кровати и не мог заметить, как чужая ладонь потянулась к внутренней стороне двери, снимая нужный предмет с гвоздя. Угрозу принято устранять. Глухой стук отбился от чужой головы и ринулся вибрацией по бите. Картман накренился, хватаясь за воздух, и всё же чудом удержался на ногах. Они оба стали ледяными статуями, остались без движения на мгновение. — Ты, ебаный жи— Зелёные глаза потемнели, в них поднялась настоящая огненная буря. Завидев поворот чужого корпуса, Кайл нанёс удар в бок. Болезненный стон Эрика сделала что-то с зияющей дырой внутри, а хватка за живот руками, сгибание пополам и жалкое хватание ртом воздуха должны были показаться райским наслаждением. — Подо— Не медля больше ни секунды, руки, дрожавшие от напряжения, ослабли и всё же смогли нанести заключительный удар по голове. Тело Картмана улетело назад, стукнувшись об пол, прямо рядом с кроватью, и Кайлу пришлось подойти на несколько шагов, разминая плечи. Ноги, расставленные со стороны тела, подогнулись и Кайл уперся в мягкость Картмана рукой, лишь бы самому не упасть. — Я. Сказал. — Шепотливые слова сопровождались ударами. — Тебе. Убраться. Свинья. Пока ему давалось всё легче и легче, Брофловски поднимался по, доходящей до бескрайних небес, лестнице с висельницей. Нет, тени не могли взять над ним власть, не снова. Ногти слоились, шустро и без всякого промедления вонзались в друг-друга скалами на мирной глади. Бита падает на пол со звоном. Грудь ходила ходуном, а по виску пронеслась капля пота. Плечи наконец опустились, и Брофловски бездумно разглядывал лежащее тело, пытаясь прийти в себя и выровнять дыхание. В голове пищит орава жуков, кричит, молит о внимании. Нельзя. Нельзя. Покоя нет, не найти блаженства за закрытыми шторами. Рёбра сдавливают органы, осколками сжимая никчёмные лёгкие, сотрясая воздух. Выдохнуть — тяжело, вдохнуть — несносно. Кайл слишком самонадеян, слишком инфантилен настолько, что едва не повёлся на фальшивые чары Эрика. Тот — оголтелое послание Дьявола, пыталось прогнуть его под собственные омерзительные влечения. У Брофловски просто не было другого выбора. Ему нужно остаться хорошим человеком, несмотря ни на что. Разве стойкость Брофловски не заслуживает уважения? Разве его преданность не означает последующую благодарность за сий поступок? Ноздри расширялись и сужались. Его ослабевшее тело пошатнулось. Кровь. Кровь. А если она впитается в доски пола? Шум. Так много шума. Перед глазами рябило так, если бы он провёл ладонью по холодной воде озером тогда, на выходных, не отпетый страхом. У него не было обёрточной бумаги или брезента, ведь отец не любил возню в гаражах. Проходящие девочки о чём-то лепечут и смеются. Картман был слишком жирным для помещения в ковёр, мама бы заметила пропажу чего-то такого важного для интерьера. Пульс. Точно. Проверить пульс. Какой Кайл идиот, а что, если Картман жив? Чириканье птицы разнеслось под окном. Если он будет тянуть тело Картмана до гаража, то кровь размажется по всему дому. Кажется, на улице кто-то закрыл багажник автомобиля. Кайл окаменел, задерживая дыхание. Дав себе пару секунд, парень деревянно двинулся к окну, осторожно выглядывая, лишь бы узреть соседей, идущих с покупками к двери дома. Ничего страшного. Ничего страшного в этом нет. Закатное солнце прожгло сетчатку, и запястье стрельнуло болью, когда шторы резко закрыли его от внешнего мира. Спешным шагом, учась дышать вновь, прошёл к тучному телу и присел на корточки. Пальцы прошлись по коже. Пульсация. Ну, блять, конечно, Эрик Картман. Жирная задница не могла так просто сдохнуть, стоило ведь догадаться. Пожалуйста, пожалуйста. Подушечки надавили сильнее, еще сильнее, пока не соскользнули. Он ведь жив? Для начала ему стоит замотать голову чем-то, лишь бы крови не было так много. Кайл прошёлся по комнате глазами, спешно хватаясь за чужую шапку, куртку и покрывало. Голова Картмана тяжёлая и держать её одной рукой тяжело. Кайл старательно не смотрел тому в открытые, пустые глаза. Не был уверен, что они не поглотят его. Он испачкал свои колени в крови, а она всё не останавливается, не останавливается не останавливается не останавливается Прикладывая все силы для завёртывания тела, Брофловски сбивался и мычал. Потребовалось время, чтобы найти скотч и обмотать руки и ноги, особенно фокусируясь на голове. Ладони потели, пальцы не слушались, а усилия требовались даже в самых мелочных вещах. В комнате гулял терпкий запах металла. Его почти стошнило от того, как срывались и гноились ногти. Кайл тащил и тащил его, обхватывая вокруг груди, пока не скинул с лестницы ногами вперед. Глухие стуки продолжались и ему легко представлялось, как это трескаются его собственные кости. Глаза защипало, Брофловски же медленно спустился, весь раскрасневшийся и с капельками пота на лбу, продолжая. Тащил и тащил, пока спотыкался об пороги и ковры, пока его выдержке требовались паузы; пока его спину не пронзила боль, колени не подкосились и он не упал на последней ступеньке гаража, роняя чужую голову об бетон. Бёдра болели от падения, а Брофловски едва мог перевести дух: его раздражало, каким слабым он себя ощущал и насколько мучительным казался каждый шаг. — Уёбище. Он мог бы бесхитростно закопать Эрика на заднем дворе, но Кайл не уверен, что тот не восстанет. Отряхнувшись, Брофловски отдал последние вздохи на то, чтобы дотянуть тело до багажника и пробежаться до гостиной за ключами. Углы и стены смотрели на него с презрением, докучливо рябя и давя на грудную клетку. Перед тем, как позволить себе вернуться обратно, Кайл осмелился посмотреть в зеркало и увиденное заставило мелко задрожать: его лицо, до сего усыпанное веснушками, покрыто мелкими каплями крови, особенно на щеках и носу. Чёрная футболка могла скрыть бордовый цвет от чужих глаз, но если приглядеться, можно увидеть кучу маленьких темнеющих точек. Нет. – отмахнулся Кайл от собственного отражения. – Сосредоточься. Быть достаточно сильным и стойким — вот его роль на сегодняшний долгий вечер. Отмыть лицо, закрыть входную дверь, открыть ворота и хлопнуть дверью автомобиля, отгорождаясь. Переключить селектор. Выжать педаль тормоза. Вставить ключи и повернуть по часовой стрелке. Приборная панель приветливо зажглась, и Кайл смог расслабить плечи. Повернуть ключи до упора. Отпустить. Перевести селектор в нужное положение. Отпустить педаль.

???????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????

— I want your love and I want your revenge. Если Бог всё видит, то и смог предвидеть оное развитие событий с самого его рождения? Разве Господь не сам благоволил ему совершить правосудие, дав право на жизнь и впустив в чудесное творение? Не это ли та Божья воля, о коей глаголили его родители вечерними молитвами? Неужели Бог выбрал именно его, простого еврейского мальчика, очищать этот мир от грешных, неправильных душ для защиты Айка, родителей и остальных жителей Южного Парка? — You and me could write a bad romance. Лишь хороший человек может выстоять после влияния плохого. Вместе с заусенцами подорвалась и кожа: Кайл мог узреть чёткие лоскуты торчащего рогового слоя, несмотря на незначительный свет от фар и прикрытой облаками луны. Они никогда не могли называться друзьями: возможно, под воздействием манипуляций; вероятно, когда Стэна и Кенни не видно поблизости. — I want your love and all your lovers revenge. Поэтому Кайлу Брофловски стоит постараться. — You and me could write a bad romance. Лес Южного Парка был константно безлюден по ночам: ни у кого не хватало безрассудной смелости, чтобы сунуться в место, кишащее челмедведосвином и рождественскими лесными тварями. Не стоит недооценивать проверок теории с помощью многочисленных вылазок. Доехав до конца тропины и заглушив мотор, Кайл не сдвинулся с места. — Я пошёл отлить или заглох мотор. — Шёпот вновь разнёсся по салону, удушливо ощущая давление ремня. — С тормозами неполадки, я заметил вовремя. Знаете, я рыжий еврейский отброс. — Пальцы сильнее сжали руль автомобиля. — Америка — страна всё ещё не для нашего народа, мальчишки со школы делают разные пакости. Вот, тормоза подрезали. Зачем же я заехал вглубь леса? — Кайл отстегнул ремень и тот с силой ударился об предохранитель, вызвав удовлетворительный смешок. — Хорошие вопросы Вы задаёте, мистер. У него нет ничего для самообороны. Зарычав, Брофловски ударил себя по голове. Ещё раз. Ещё раз. Бесило, как тяжело давалось ему дыхание. Бесило, как его выводят из себя. Спина выпрямилась с хрустом, Чёрных в их городке любят. Чем же евреи хоть сколь хуже? Дверь автомобиля хлопнула, растягивая под кожей потовые железы до предельного скрипа. Тяжкие вздохи, издаваемые при перетаскивании тела, стали тише. Забота и защита сверху не давала права возвращаться к беспечности и помутнённости. Он был выкован и сплавлен в горниле справедливости и пути назад больше не было: Кайл больше не тот безнадёжный мальчик, возвращающийся к Эрику раз за разом, и не смел им стать. Непозволительная вольность при его нынешнем статусе, заработанной осознанности. Глубины леса доставало для показательной порки грехов и пороков; темноты ночи хватало для сокрытия самых ужасающих секретов. Копать — сложный, адский труд. Пот, скользящий по спине и вискам, заставлял чувствовать себя отчуждённым и далёким, а оседаксам пролагал более лёгкий путь к его костям. Ох, да, этот ублюдок точно бы пошутил про работу в концентрационных лагерях. Эрик бы смеялся до слёз, наблюдая за тем, как Кайл пытается справиться в одиночку. Стопа заболела от силы, которую он вложил в вставление лопаты в земли. Если бы была возможность, Кайл наказывал Картмана снова и снова, до судорог в руках, до последнего вздоха и живого блеска в глазах, но его место уже забронировано. Всего несколько секунд ушли на передышку. Распрямившаяся спина заныла, ветер ночного леса прошёлся под вспотевшей футболкой. Но прикосновения Картмана были теплее: они не нагоняли холода в деревянные конечности, а скорее распространяли природный жар, растекающийся негой. Его лёгкие заполнили цветы, обвивая грудную клетку шипами. Криком Кайл бы раскрыл свою благодетель. Выносливости на копание шестидесяти футов в глубь не хватит так уж точно, однако ведь Брофловски зашёл так далеко ради благого дела его семьи и людей, разве может он остановиться? Разве может позволить отголоскам слабости взять верх? — Не смей издеваться надо мной, ублюдок. По какой-то невыносимой причине, в груди затянула сквозная дыра. Картман заберёт с собой в ад секрет пороков вместе с червями, сплетающими руки Кайла Брофловски. Он же справился? Ка-ил сделал всё правильно?