драгоценная

      Он был лишен склонности рисовать в своих фантазиях замки из облаков, где призрачные образы счастливо прохаживались из одного зала в другой. Природа не позволяла пускаться в подобного рода иллюзии и тешить себя ими. Но в один момент, когда с уст девушки сорвалось: «Я думала о тебе перед смертью,» Малек засомневался в своей принадлежности к реальности. Когда её рука легла на грудь, где не так давно зияла глубокая рана, подобная жерлу кровавого вулкана, он хотел стереть границы существующего пространства, оставить время лишь для них двоих.        Слёзы, что подступали к её глазам при каждом откровении, питали уже не самолюбие мужчины, он каждую каплю, пропитавшую нежные щеки, теплил внутри как награду. Этот бескорыстный взгляд, сотканный из слепых, но искренних чувств. Он с удовольствием бы наблюдал, как в её зрачках разгорается ненависть к нему, питался бы этим чувством, как и бравый родитель его. Но то, что видел в глазах девушки Малек из раза в раз, и близко не походило на отвращение. Тонкие, изящные руки скользили в тот день по его груди, запоминая каждый сантиметр сквозь плотную ткань рубашки. Тогда-то ему и хотелось сильнее прижать её руку, проткнуть ею собственную грудь ещё раз, но не увечий ради, а дабы продемонстрировать биение уже своего сердца. Наглядно, как он делал всегда.        Мир с сокрушительной скоростью вступал в свою новую эпоху, и уже ничто не могло напомнить блюстителю конца света о прежнем укладе жизни. Нетронутый лес остался последним напоминанием о том, каким этот мир был до. Малек не питал любви к сантиментам, они всегда разрушали ясность ума и концентрацию, но кто он такой, чтобы отказать самому себя в этой мелочи? Его самого смешило порой, что тому, кому дозволено теперь было всё, уже не требовалось ничего. Свою роль он отыграл, но проделанная работа при всех овациях не вызывала в нём довольства. Покой хранила зелень листвы могучих деревьев, что с высоты своей смотрели на него её глазами. Каждый листик был подобен взору девушки, что так часто сменял своё хмурое одеяние на полное сожаления и раскаяния.        «И о чем же ты так жалела, драгоценная моя?»        Скитания по лесной чаще было подобно просмотру фотоальбома, где могли быть запечатлены их совместные моменты. Он стоял посреди многолетних древ, сквозь которые на языке ветра и шелеста крон доносился дорогой слуху шепот. Исчезнув навсегда из его мира, Одри стала постоянной спутницей мужчины, куда бы тот не сделал свой шаг. В месте, что из последних сил напоминало о старом мире, покоилась память о той, которой не нашлось места в новом.       Он долго обхаживал здешние поляны, терзая себя изнутри воспоминаниями о той, что уже никогда не согреет своим прикосновением, и не попросит о сокровенной минуте молчания. Мужчина не произнёс и слова после того, как забвение поглотило тело и душу девушки, все сокровенные слова засели осадком в его голове, продолжая терзать и скрести когтями стенки черепной коробки. Потому он, как и когда-то в детстве, невольно отыскал себе пристанище, где гробовая тишина не казалась столь мучительной, где каждый мелкий уголок говорил с ним её голосом и смотрел на него ценнейшими глазами в его жизни.        Остриё лопаты упёрлось в почву, где он наконец остановился с поисками и сделал свой выбор. Малек ещё в детстве любил наблюдать в тайне от матери и пристальных взоров монахинь, как проходил процесс подготовки к погребению усопших. Бравадные слова не трогали детский ум, его интересовала более практичная и циничная часть. Как легко былая душа, за которую отважно боролись ангелы и демоны, оставалась забытой под землёй, словно то был очередной корнеплод, что через время обязательно даст свой урожай. Люди выкапывали могилы так часто, что для определённого ряда из них погребение было обыденным мероприятием. За каждой такой ямой для них не скрывалась история целой жизни, какую разглядывал маленький мальчик. Для них это были будни, где страх перед смертью и быстротечностью времени усмирялся комьями рыхлой земли.        Малек выбрал это место неслучайно: здесь свет особенным образом падал на предполагаемую могилу, что окружали с разных сторон деревья. Они, подобно портьерам, заслоняли будущую яму от прямых солнечных лучей. Мужчина не спешил отдавать себе отчёт, как-либо аргументировать свой порыв к данным действиям, он выбрал сделать то, что было желаемо сердцем. Без лишних объяснений и сделок с голосом разума тот принялся за выкапывание могилы.        — Продолжаешь убиваться по ней, — назойливо раздалось в его голове.       Отца не было рядом, его плоть давно растворилась по всему новому миру, что тот так стремился воздвигнуть на прахе прежнего. Он говорил с некой издёвкой, даже долей призрения к сыну, которого так яро направлял и вёл к конечной цели. В его глазах, смотри они сейчас на него, читался укор за то, что своё предназначение, которое Малек принял и в которое сам верил, оказалось не столь значительным, как мгновения мнимого счастья со смертной. Сыну же крайне претила манера небес нарекать людей при любом упоминании «смертными». Он не скрывал, что жизнь среди них подарила ему понимание их бытия, устройства и сущности, но в приобретённом Малек никогда не видел недостатка. То, что попадало ему в руки, он всегда использовал с пользой для себя. Но вот когда она оказалась в его руках, удержать её было слишком сложно. Со временем, когда слезливый блеск в глазах девушки не вызывал усмешку, а искреннюю отзывающуюся боль в груди, мужчина понял, как рискованны его объятья для неё. Одри была смела в своих речах и рвении, что не могло не вызывать лёгкой издёвки снисхождения в его взгляде, и это сильнее распаляло желание укрыть её от грядущего. Но желание насладиться каждым мигом подле неё было сильнее холодных расчётов и рационального, взвешенного толчка от себя, дабы обезопасить её. Отстранив её от себя, он бы выписал себе смертный приговор ещё задолго до начала Апокалипсиса. Потому что Одри хотелось до одержимого поселить в своём мире, где не было уже книги, не было планов отца и грядущих перемен. В том мире было небольшое кладбище, где они каждое утро прогуливались, разбирая имена на надгробиях, и делились друг с другом историями, какие смогли разгадать из посмертных эпиграфов.        «Я боялась, что ты умер,» — прошептали ему деревья.        Сейчас же он хотел бы вернуть эти слова девушке, что стояла бы перед ним в одной сорочке, какую он сжимал в своей руке. Перед глазами отчётливо проскальзывали последние секунды её жизни. Малек помнил ускользающие пальцы, струящееся белое платье, что раздирала клочьями сама Тьма. Зверь уготовил ей не самый благоприятный отход в небытие и именно потому, что страдания его драгоценной не закончились даже после её смерти, он проклинал себя и свои стремления. Малек рвался помочь найти Одри себя, дабы та сама выбрала свой путь, когда как сам начал жить идеей, где путь её нога в ногу идёт с его собственным. Он жаждал вырвать её из лап хилого агентства, но собственные руки не смогли оградить от опасности, какую сам же волей судьбы должен был представить пред её лицом.        Яма становилась всё глубже, а шелест листьев и перешептывание травы не давало ему покоя. Одри лепетала что-то своим будничным тоном, будто сидела на краю могилы и попивала свой утренний кофе. Одинокий лучик багрового солнца проскользнул на лесную поляну, напомнив мужчине о всех истязаниях, через которые прошла девушка. Даже сквозь израненную плоть, едва способную дышать и существовать, она продолжала верить в него. Безрассудно и отчаянно, но всем сердцем, что под грудью вторило ударом другого, самого дорогого. Малек позволил себя пронести мысль о ненависти к самому себе, потому что всё, что произошло с ней, было создано его руками. И сквозь стиснутую челюсть он продолжал разрываться меж амбициями отца и сумрачной мечтой оказаться в месте, далёком от всех событий.       Он собирался превратить этот лес в то самое место, где судьба теряла свою власть, а время разливалось по бокалам и никогда не покидало его раньше желаемого.        — Ты же знаешь, что без страданий и крови новый мир не выстроить, — нравоучительно напомнил ему голос отца.       — Но не ценой её крови, — это вырвалось с обидой в каждом слове.       Малек не хотел приписывать в ошибки каждое своё действие в прошлом, он верил в дело отца, в новое будущее, где место нашлось бы каждой душе, будь то праведник или грешник. Его до омерзения терзала мысль, что даже в таком мире, изворотливом, но построенном против всех правил, не было места для него и неё. К её ногам он с радостью положил бы Цитадель, а на фундаменте выстроил бы их новый дом, где лишь им было положено господствовать. Они расхаживали бы по земле так, как было угодно лишь им. Все потаенные желания и пороки в миг обезличились бы, потому как ничто более не порицалось. Малек грезил о мире, где она, будучи свободной, не скрывала бы своей истинной натуры, где Одри действительно жила бы для себя, а он — наблюдал за этим и получал одно наслаждение от картины, что ему удалось наконец отреставрировать. На деле стремление заполучить всё и соединить воедино в одной реальности столкнулось с превратностью судьбы.        — Именно её кровь придаёт значимость и величие новому миру, — утверждал отец. — Особенно в твоих глазах, — голос Зверя проникал вглубь его мозга, прогуливаясь по каждой сторонней мыслишке как по берегу буйного моря. — Кто-то из вас должен был пожертвовать собой, но в новом мире ей не приглянулось бы. Потому, — отец изобразил подобие смешка, — воспринимай это как жест моей добродетели.        Он стоял в двухметровой яме, что своей шириной с лёгкостью могла бы уместить двоих. Даже среди раскопанной земли до него доносился её драгоценный аромат, что источала ночная сорочка. Не ему было свойственно биться кулаками в грудь и кричать о справедливости, не в его характере было припоминать что-либо тому, что даровал ему не просто жизнь, но и силу. Как и в случае с матерью, к отцу он испытывал всё. Что же касалось до мира, каким начинал руководить новый господь бог, Малек предпочел оставить его за пределами леса.       Мужчина уложил помятую сорочку, на которой тот продолжал ощущать мнимое тепло своей драгоценной, на землю, расправил её в полный рост. Сам же Малек сперва опустился на колени подле лежащей, будто в сердцах раскаивался перед ней, а может спрашивал разрешения потревожить её покой. Он сам не заметил, как былая робость Одри перекочевала под его кожу, как закрепилась и сцепилась с внутренними органами, когда та перестала отрекаться от своих чувств. В тот день, придерживая у груди её руку, Малек осознал, что будь у него в руках Книга, девушка всё равно продолжила бы хранить куда более сильное оружие.        Он смотрел на кружева, что без своей обладательницы не играли так живо и вовсе не походили на цветы. На спинке кресла или в шкафу это был всё ещё предмет одежды, элемент ночного будуара, когда как здесь, когда его уставшие глаза были полуприкрыты, она обретала жизнь. Малек лёг на спину возле сорочки и устремил свой взор прямо в небо, что стремительно застилалось багровыми красками, поедая последние лоскутки голубого небосклона. Он бы отдал многое, чтобы взглянул на тлеющий мир вместе с ней. Взять её за руку, ощутить всё тепло тела, даже когда ладони и пальцы девушки были холодны. Ведь во всём новом свете не было знакомых глаз, не было любимых ресниц и драгоценных губ, что могли бы прошептать очередную вольность ему прямо в лицо.        Малек осторожно, словно боясь в очередной раз разбить или потерять, взял последнее напоминание об Одри в руки. Внимательными ко всем складочкам движениями он рассмотрел вновь предмет в ожидании хоть здесь увидеть её полностью. Мужчина едва коснулся губами кружевной кромки ночного платья, после чего укрыл себя им. И даже когда девушки не было рядом, её лик оставлял свой след в каждом закутке разграбленного, израненного и сводящего счеты с жизнью мира.       — Без тебя молчать невыносимо, — признался своей дорогой Малек, когда очередной поток ветра приземлил к нему шепот листвы и смех кустарников.