Раздражающая тенденция

У Логана появилась новая, раздражающая тенденция – надоедать Земо. И это не то надоедание, которым одаривал его Уилсон, нет; это было логановское, фирменное. Которое он подцепил с дней юности Гельмута – он ежится, когда даже думает об этом имени – и вцепился руками и ногами. Не уилсоновское нервирование Земо по поводу и без, а раздразнивание. Распаление в подходящие и не очень моменты собой и собственной кровью, до треска стола (это уже, кстати, был второй стол), и это сводило с ума. Логан испытывал его терпение и стойкость. Проверка, не больше; в разы обострившийся голод завлекал все больше к людям, к их запахам, к чертовому Логану с его собственным, уникальным запахом и, наверняка, вкусом. Гельмут животно облизывался на чужую шею каждый раз, стоило Хоулетту вообще появиться в поле зрения; да и не только, если быть честным. Он его чувствовал чуть ли не за милю: сердцебиение, запах, слышал, как по венам текла кровь. Слишком манящая, слишком – наверняка! – вкусная, и идиот этот провоцировал. Говорил с Земо, говорил, черт, с Гельмутом, Хелем звал, в коридорах зажимал, Уилсона подсылал – ну бред –, почти умолял. Зачем? А Земо вёлся. На любую провокацию. Дышал тяжело – привычка с людских лет –, облизывался, невольно атмосферу в помещении накалял, чуть не скулил, сдерживаясь до последнего; избегал даже! А в один момент сорвало крышу, нити натянулись и порвались. — Хель,— Логан скулит, а Земо судорожно сжимает подлокотники кресла, чтобы не сорваться; он смотрит ему прямо в глаза, видит этот блядский щенячий взгляд и почти растекается по креслу. Его бедер касаются и разводят вместе, Хоулетт теперь правда у него в ногах: ластится и гладится, глаз не отрывая. — Хель, пожалуйста... Нити рвутся. Крыша, и без того съехавшаяся, под вампирской силой крошится в мелкую пыль, а Земо, за долю секунды, припечатывает Логана к противоположной стенке. Он сидит между чужих раздвинутых ног, вцепившись в бедра чуть удлинившимися ногтями. А зрачки широкие-широкие, почти затапливают карие глаза; брови сведены, из горла – дикий, утробный рык. — Сам захотел. И вгрызается в подставленную слабую шею ниже сонной артерии, глаза закатывая от удовольствия; клыки втягивают большинство горячей крови, но от неаккуратности и спешки она наполняет и рот. От человечности, настоящей человечности Барона остались лишь крупицы какой-то осознанности, остальное – вампирская животность, инстикты, пришедшие с обращением. Рык будто волчий, идущий откуда-то ниже горла с дергающимся кадыком. Логан сводил с ума запахом. И вкусом теперь точно; из-за адамантия она приобрела новый, уникальный привкус, более металлический и горький, но имеющая всю ту же человеческую сладость. — Рррразорву к хуям! Б-блядь такая... Барон не слышал ни скулежа, ни шипения, ни начинавшего слабеть с каждым глотком крови шепота; он уже перешел на плечо, вгрызся так, что не оторвать. Его гладили: это отдаленное ощущение, а на первом месте – сладость и горечь в одно время живой, настоящей крови и чужой быстрый пульс в ушах. Земо шарит по его телу ледяными руками, впитывает теплоту, каждое касание – яд, и неизвестно для кого больше: Логана или Барона. Логан под ним ёжится, вытягивается, меняет положение, а для Гельмута, вновь вернувшегося к шее, только с другой стороны это вызов, попытка сбежать, и он вжимает Логана к стенке и себе одной рукой на нетронутом плече. — Сидеть я сказал, блядь. Не голос, но требовательный рык, будто бы ненастоящий – слишком животный, слишком жадный в своем строгом звучании. — Трррребовательная сучка! Мой, мой, МОЙ! И рвет рубашку одним яростным движением. Пуговицы звонко сыпятся на деревянный пол, но Земо и этого не слышит: он почти прокусывает ключицу, отстраняется, дышит тяжело, глядя в туманные глаза, и языком слизывает сочащуюся из ранок кровь. Шарик пирсинга вызывающе прокатывается по коже, что начинала воспаляться и краснеть, и Барон краем уха ловит надрывный вздох. Он распаляет лишь сильнее: Земо жмётся ближе, когтками несдержанно царапает то спину, то плоский живот, то в бедра вцепляется, собственнически подтягивая ближе. — Нррравится? Нррравится, блядь?! Рывком, Земо заставляет Логана выгнуть поясницу, подставить для укусов живот, и еще более удлиннившиеся клыки вонзает в бок, чуть ниже ребер. Он стонет, томно мычит от открытости и податливости, языком ловит капли крови от неосторожности, и эта покорность Логана под ним убивает. Барона ведёт эта послушность, эти едва ли слышимые надрывные вздохи и всхлипы и то, как чужая слабая рука оглаживает взъерошенные волосы. Он не считал укусы. Ни на шее, ни на плечах, ни на теле в целом; вампирское нутро желало одного – крови, и мысли испарились с первой каплей крови на языке. Пропали, стёрлись, как и все предостережения и волнения. Прежний запал пропадал медленно, сменяясь быстрыми, но осторожными укусами в безопасные места; до того Земо не волновался, куда кусать, не боясь впиться в важную артерию – сонную, например. Но теперь, ведомый вбитыми в подсознание законами, кусал предплечье подальше от вен и сильные плечи. — Ты умница, Вулви. Целует самый первый укус, слизывает остатки запёкшейся крови языком, рык сменился на тяжелое, громкое дыхание. — Мой хорроший мальчик... Дальше – смазанный поцелуй в губы с металлическим привкусом. Он, плохо соображающий, оставлял кровавые следы губ до всего, до чего только мог дотянуться, прижимая тело, больше его в 1,5 раза, ближе. Расцеловывал наверняка саднящие ключицы, вылизывал старые и новые укусы, собирая крохотные остатки крови, будто это могло помочь. — Я так тобой горжусь, такой покорный, такой послушный мальчик... Мой милый, хороший... Сначала просто целует, потом смазанно губами ведёт по коже, вдыхает запах крови, адамантия и его, такой родной, Логана. Потом отстраняется, заметно шатаясь от головокружения. Сознание приходит медленно, ощущается неприятной вязкостью, слишком привычным противным туманом; он, кажется, и вовсе забыл о эффекте живой крови. — Я... — хрипит, поддерживая голову рукой и оставляя смазанные следы кровью то тут, то там. — Почему..? Вопрос риторический, пока он старается по крупицам собрать остатки пьяного понимания. Дрожит всем телом от сенсации чувств, теплом разливающимся по мертвому, холодному телу. А когда опьяненный взгляд поднимает – замирает. Картина не из лучших, а если честно, ужасная: укусы везде, больше 30 точно, следы поцелуев, словно от помады, только вместо нее – кровь. Земо хватается за чужую руку, слушает пульс – быстрее обычного, но медленно выравнивающийся. — О, Боги,— ёжится. — Логан, ты с-со мной? О, боги-боги-боги, что же я наделал... Клыки не втягиваются, и он невольно шепелявит, а немецкий акцент особенно выделяется на гласных. — Хееелльь... — слабо тянет. Тяжелая рука ложится на плечо Земо, он почти вздрагивает от горячего прикосновения, пусть оно и через ткань. — Чш-чш-чш, все в порядке... Взгляд Хеля – настоящего Хеля, того, что из прошлого – взволнованный, почти паникующий, а Логана – стеклянный, уставший, но довольный. — Я не- прости меня, извини, я говорил, что не смогу себя сдержать, я- — Замолчи. Гельмут вглядывается в чужие глаза, пока изнутри ломает обострившийся вампиризм. Запахи слишком четкие, звуки – громкие, а возросшие способности, по ощущениям, ломают кости. Он ёжится. Виновато молчит. — Спасибо, спасибо, спасибо, родной.. Хель, спасибо. Я тебя люблю. Нос предательски щиплет и Земо ощущает себя Гельмутом впервые за долгие, долгие годы. Он упирается лбом в чужую грудь, жмурясь от болезненных изменений в теле. — Спи спокойно, родной.