Blood and Cross

Резкие движения, вычурный вид, вечеринки — это Ксенофилиус. Тихий смех, узкий круг друзей, чужак в толпе — тоже Ксенофилиус. Его золотые украшения, веселые вечера в гостиной Когтеврана и уроки танцев омрачались репутацией «привидения». Лавгуд всю жизнь ломал голову о том, почему люди его не замечают — или не хотят замечать. Он был приветлив, открыт для новых знакомств, постоянно находился в движении и вечно менял образы. В моде кожаные куртки, подводка для глаз и маггловская музыка — так называемый стиль Сириуса Блэка — и Ксено уже смехотворно выглядит со своими белыми волосами и черной одеждой. Безумие Барти Крауча привлекает внимание? И Лавгуд оказывается способен на немыслимые вещи, лишь бы встать наравне с новым любимчиком школы. Но его лучшими друзьями оставались Пандора, Эммелин и Амос. Он делил скромную комнату в башне Когтеврана с Амосом, с остальными сожителями практически не общался. Иногда он вел себя глупо, нарочно напоказ, но итог всегда был одинаковый — его одаривали лишь косыми взглядами, люди расходились, и Лавгуд снова оставался в не таком уж и гордом одиночестве. Он любил людей. Ему хотелось быть ближе к ним, но никто этого не хотел. Ксенофилиус не был человеком, который приносил в комнату командный дух и позитив, как это делал Джеймс. Он не притягивал загадочностью и не собирал вокруг себя увлеченных слушателей, как Римус. Но он и не был обычным. Его сопровождали утонченные действия и присущая чистокровному волшебнику аристократия. Любимые пиджаки сверкали кружевами и позолотой, полупрозрачные перчатки нежно обрамляли руки, а ночами, если вслушаться, сквозь слабые заглушающие чары можно было услышать печальную мелодию скрипки, которую Ксено написал самостоятельно от тоски и разъедающей боли. Он шел по коридору, закручивая короткий локон в тонкую косу, как его научила Пандора, но ничем ее не закрепляя — распускал и крутил волоски на пальцы заново, пока белые волосы не стали едва заметно волнистыми. Он тяжело дышал — словно на него сбросили огромную гирю и связали легкие бантиком, когда проходил мимо движущихся лестниц. На них столпились ученики в зеленых и голубых мантиях, и это могло значить только одно. Unfair — The Neighbourhood ♪ Ксено скрипнул зубами, сжимая кулаки так сильно, что аккуратный маникюр впился в нежную кожу рук, сегодня не укрытую перчатками. Все звуки, кроме его собственного сердцебиения, перестали существовать. В голове навязчиво гудел шум, головокружение пускало в пляс, ноги прикидывались ватными, но Лавгуд только вытянулся струной, пытаясь скрыть исходящее от него волнами напряжение. Каждая клетка его тела наэлектризовалась, пока он пытался пройти ближе к входу в гостиную Когтеврана. Глухие перешептывания доносились до него сквозь бесконечные обсессии в голове, и он, в попытке остановить гул, схватился руками за волосы, оттягивая их, и попятился назад. Его уверенность растворилась, рассыпалась, как песок сквозь пальцы — спокойное время, отведенное ему, исчезло, потому что он вновь был слишком неаккуратен. Вибрацией по телу прошлась ненависть, к окружению, к себе, к этому моменту, к Хогвартсу. Ксенофилиус сдержал отчаянный крик, который рвался из глотки глухим рычанием, пытаясь заставить себя подняться с пола. Как он оказался на полу, он не помнил, но сейчас Лавгуд поджимал под себя ноги, раскачиваясь. Острым, сломанным ногтем, который оставался неровным специально для таким случаев, он выводил на открытом участке кожи шеи крест, не останавливаясь даже тогда, когда почувствовал, что область покраснела — когда можно было провести подушечками пальцев и почувствовать след — и ощущал он это не горящей кожей, а нутром, потому что в голове давно был счетчик травм, он знал, как не перестараться — но привычная прохлада так и не приходила, голова не остужалась, действия не становились снова изящно-вычурными, а оставались резкими, рваными, рана приобретала кривые очертание, нарастающий жар свидетельствовал о том, что первые капли крови просочились наружу и сейчас стекают ниже, попадая за ворот, но их слишком мало, чтобы белый цвет принял розоватый оттенок. Линии становились кривыми, выходили за изначально начерченный контур, кресты накладывались друг на друга, а религиозные убеждения Ксенофилиуса тонули в бесконечном беспорядке пространства и разноцветных мантий в каких-то двадцати метрах от него. Даже сейчас, при приступе панической атаки, в следах собственной крови и белых, наливающихся царапин на шее, Лавгуд оставался незамеченным. Очевидно, ему не очень хотелось, чтобы кто-то заметил его в таком состоянии — если бы ему бросились на помощь, он бы выколол кому-то глаз своим острым ногтем, но если бы после его небольшого срыва пошли разговоры, он стал бы самым счастливым человеком в мире. Слезы застилали глаза, и он больше не видел и не чувствовал ничего, кроме легкого жжения и стекающих по бледной шее капель крови. Ксено пытался сдержать рвущийся наружу всхлип, но оказался слишком слаб для этого. Если бы ему удалось поднять руку хотя бы на сантиметр вверх, он бы отвесил себе пощечину за такое бездумное проявление натуры. Чья-то рука легла на его плечо, и он упал на спину. Ксенофилиус никогда не был фанатом неожиданных прикосновений, а в состоянии тревоги от него можно было ожидать что угодно кроме адекватной реакции. Он неловко протер глаза, его рукав моментально намок. Длинные ресницы слиплись, радужка блестела наивным светом, обжигая эго Лавгуда. Перед ним, слегка шатаясь, стоял Эван Розье. Тот, кого он презирал — тот, около кого толпились когтевранцы и слизеринцы, тот, кто не заслужил свою славу, выделяясь исключительно своей фамилией и смазливым личиком. Лицо Ксено исказилось агонией, отражая внутреннюю борьбу между решением подскочить и убежать и накинуться на Розье, расцарапав лицо, которое все так любят, но он выбрал слишком неожиданный вариант. — Хочешь посмеяться? Ну давай, вперед. Великому и прекрасному Розье ведь не понять! — слова Ксено напоминали плевки ядом. Он искренне наслаждался выражением недоумения на его лице. — Нет. Ксено, у тебя кровь. Ты… Паническая атака, я знаю. Я не могу тебя оставить вот так. — Эван звучал размеренно и спокойно, а беспокойство выдавал только дрожащий голос. Он пошарил по сумке, и, найдя бинты, присел рядом с Ксено на колени. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? А это еще что? — глаза Лавгуда расширились, когда он услышал собственное имя, но шок быстро сменился любопытством о предмете в руках Розье. — Ты ведь друг Пандоры. А это — бинты, маггловская штука. Они помогут остановить кровотечение, а вот это, — он достал бутылек из внешнего кармана сумки, — поможет избежать инфекции. — Ты ведь чистокровный. Откуда тебе знать о маггловских вещичках? — Ксенофилиус хотел, пытался замолчать, но его распирало от интереса — всего минуту назад можно было упомянуть имя Эвана, и он бы взорвался, а сейчас он послушно выгибал ему шею для неизведанных манипуляций. Он не доверял ему, и никогда бы не стал — но он был братом Пандоры, его лучшей подруги. В глубине души он знал, что Розье слишком слабохарактерный, он бы никогда не смог навредить кому-то, а причин ненавидеть Ксенофилиуса у него и вовсе нет. Его тошнило от осознания того, что его изящные пальцы, явно натренированные игрой на пианино, касаются его бледной шеи и останавливают кровь. Жидкость из бутылька успокаивающе жгла, и Лавгуд поборол желание расслабиться в руках его… врага? Он начал сомневаться в том, какие чувства он испытывает к нему. Ксено точно знал, что самый главный его порок — это эгоизм. А Эван завладел вниманием, не оставив ему даже частички. Но был ли он виноват в том, что родился под фамилией Розье? — Почему они у тебя? — с искренним интересом спросил Ксенофилиус, поражаясь тому, как спокойно звучит его собственный голос. — Не только у тебя бывают проблемы… — тихо ответил он, склоняясь над Лавгудом — от близости и холода, исходящего от чужого тела, у Ксено кружилась голова. Он практически мог почувствовать чужое дыхание на своей теле, но неведомая сила заставила его отшатнуться. — Спасибо, конечно, но мне не в первые. — надменно фыркнул он. «Я все еще ненавижу его», твердил он себе — но убеждения расплывались в воздухе, который делил их с Эваном. В грустных глазах напротив и в его собственной крови. — Ладно. Но возьми это, — Эван протянул Ксенофилиусу бутылек со жгучей жидкостью и бинты, — колдовать вне занятий тебе нельзя, и оставлять рану в таком состоянии — тоже. — он небрежно пожал плечами. Ксено покосился на него, как на зверя, и, немного колеблясь, резко выхватил бутылек с бинтами из его рук, словно капкан в виде очаровательных кудрей Эвана мог захлопнуться в любой момент. В этот же момент он рванул с места, направляясь в свою комнату, крепче сжимая белую бутылку. Ему в тот же момент захотелось отвесить себе подзатыльник за то, что он повел себя, как придурок — за то, что не поблагодарил как следует. Но он убеждал, пытался убедить себя в том, что его многолетняя обсессия имеет значение сейчас — пускай в глубине его мыслей и неизменных правил закралась доля сомнений. Лавгуд посильнее тряхнул головой, пытаясь выбить из головы очередной навязчивый бред, и нырнул в ближайшую кладовую. • ────── ✾ ────── • Fino Mornasco — Fabrizio Gallo ♪ Эван лежал в своей кровати, вслушиваясь в неразборчивый шепот соседей по комнате. Они неловко перебрасывались обрывками фраз, по неизвестной ему причине не накладывая заглушающее заклинание. Розье томно вздохнул, переворачиваясь на другой бок. Он боролся с желанием покусать ногти и кожу вокруг пальцев — неизменный метод успокоения, но бесчисленное количество фанатов сразу заметят не самые положительные изменения во внешности, и это будет трагедия. Это не надевай, так себя не веди, то не говори. Эван боролся с желанием порвать на себе волосы в приступе агонии и ощущения всепоглощающего отчаяния. Ему не хотелось быть знаменитым. Он не желал фанатов, излишнего внимания и бесконечного количества пустышек-друзей. Он вообще не хотел рождаться Розье. Ему бы хотелось быть магглорожденным — полукровкой, на худой конец. Сливаться с толпой, ничем не отличаться и, возможно, вместе с таким же стадом бегать за объектом обожания, о котором никто не знает ничего кроме имени, фамилии и расписания занятий. В голове навязчивым образом крутился Ксенофилиус Лавгуд. Его волосы, его руки, его шея. Эван застонал, хватая подушку и прижимая ее к лицу, чтобы заглушить вырвавшийся рык отчаяния, но, очевидно, у него получилось не очень хорошо, потому что тихие перебрасывания фразами, как горячей картошкой, на секунду прекратились. Розье никогда особо не волновала его репутация — по крайней мере, до одиннадцати лет. После этого поддерживать статус выходца из чистокровной семьи стало необходимо. Но ему всегда хотелось быть неприметным. Ничем не выделяющимся, обыкновенным учеником. У него хорошие оценки, потому что ему нравится учиться, а не потому, что в роду Розье были только гении. Он красив, потому что следит за своим внешним видом, а не потому, что это гены Розье. У него есть настоящие друзья, потому что он отдает людям всего себя и умеет хранить секреты, а не потому что он популярен. Ксенофилиус Лавгуд. Они могли бы быть похожи внешне — синяя форма, белые волосы, бледная кожа и аристократично-острые черты лица, но Ксено по природе своей бесконечно вычурный, его одежда бросается в глаза, речь ласкает слух медом. Эван же старается вести себя более непримечательно, в его гардеробе — черные рубашки и обыкновенные брюки. Он не экспериментирует с прическами, только укладывает кудри, чтобы не быть похожим на ходячее недоразумение — Ксенофилиус часто заплетает тонкие косы, прямо как у Пандоры, сестры Эвана — и в голове Розье уже который раз за вечер пролетает мысль о том, что это Ксено должен собирать толпы фанатов вокруг себя, а не Розье. Эван лениво выкарабкался из постели, стараясь не следить взглядом за умолкшими соседями, которые вытянулись стрункой при виде его уставшей походки и сгорбившейся спины. Он быстро влетел в ванную, закрывая за собой дверь на щеколду, удерживаясь от порыва подслушать более активный шепот сокурсников. Очевидно, они обсуждали его. Розье укусил кулак, чтобы избавиться от навязчивого желания закричать и избить стену, так, чтобы костяшки рук снова покрылись синяками и ссадинами — увидеть свою кровь, понаблюдать за ней при тусклом свете — за тем, как она начнет медленно багроветь и собираться кучкой, если склонить руку. Но он в очередной раз удержал себя от этого порыва, вспоминая вид травмированной шеи Ксенофилиуса. Травмированной от его собственных рук. В мыслях невольно мелькнул образ Лавгуда с бинтами, перемотанными на шее. Эван сделал мысленную пометку спросить у Пандоры, в какой комнате он живет — они учатся на одном факультете, так что идея наведаться в гости крупной проблемой не станет. Он спросит у нее за завтраком. • ────── ✾ ────── • Розье переминался с ноги на ногу около незнакомой двери родного факультета. В голове роем пчел вертелись противоречия и навязчивые убеждения, говорящие о том, что ему лучше развернуться и убежать, пока кто-то не распахнул дверь и не врезал ему по носу. Сколько он здесь стоит? Пару секунд или несколько часов? Коридор плыл перед глазами, неестественно вытягиваясь и приобретая незнакомую цветовую гамму. Свет падал неровно, неправильно — голоса за дверью заглушались не то заклинанием, не то белым шумом в его собственной голове. Эван сделал пару глубоких вдохов — вдох на три, задержка дыхания, выдох на четыре — и поднял руку для того, чтобы постучать, но дверь резко распахнулась, и он успел только отпрянуть. Напротив него сверкали удивленные голубые глаза — слегка блестящие от слез. Обычно ухоженные кудри неровно обрамляли лицо, а на смену привычным полупрозрачным перчаткам пришли сетки без пальцев. Эван недоверчиво покосился на парня, когда взгляд Ксенофилиуса принял более ярко выраженную негативную окраску. Глаза Розье невольно поползли ниже, когда он заметил, что Лавгуд все-таки перебинтовал шею — Эван осознавал, что это произошло из-за не самого приятного события, он видел это своими глазами и глотал боль, не давая ей просочиться наружу — но все равно задержал дыхание, отмечая, что Ксено выглядит с ними безумно привлекательно. А когда он заметил, что Ксенофилиус в длиной юбке, его сердце перестало биться. — А ты что здесь забыл? — его плечи напряжены, слова больше напоминают плевки ядом, и пульс Эвана возобновился с удвоенной скоростью. — Ничего! То есть… Я, вообще-то, за тобой пришел. Будь добр, составь мне компанию — нам нужно поговорить. — Эван старался вести себя небрежно — словно он каждый день заваливается в комнату к парню, которого всю ночь не мог выкинуть из головы — но его тревожность выдает быстрая речь и резкие жесты руками. Duvet — Bôa ♪ — Ладно, хорошо. О чем? — хмыкнул Лавгуд. Он выглядел так, будто Эван — крайне заманчивая пиньята, а у него чешутся руки что-то ударить. Розье не был уверен, что эта короткая прогулка закончится благоприятно для него — но если это будет только подбитый глаз и выбитый зуб, он не возражает. — Пойдем в сторону совятни, мне нужно отправить письмо, — быстро бросил Эван, стараясь не слишком очевидно пялиться на то, как Ксено встает рядом с ним, выпрямляя спину и пытаясь пригладить беспорядок на голове. — Ближе к делу. О чем ты хотел со мной поговорить? — Ксенофилиус звучал ровно, слишком натянуто, пытаясь скрыть неуверенность. Розье невольно подумал о том, что он, должно быть, стыдится вчерашнего инцидента — акт слабости по мнению многих людей, откуда Эвану знать, посчитал ли сам Лавгуд это — происшествием, задевающим его гордость? Идея обсудить это сразу показалась отвратительной. На что он надеялся? Подойти и закричать о том, как сильно он понимает Ксено и что ему тоже плохо? Кажется, он уже упомянул это вчера. — Что ты думаешь о психотерапии? Маггловской, я имею ввиду. У тебя ведь есть проблемы, а их нужно прорабатывать, ну, так мой врач говорит. У меня есть номер хорошего специалиста, тебе не нужно? У тебя есть телефон? — слова вырывались неконтролируемым потоком, и Эван трижды за полминуты поборол желание сорваться с места и убежать из этого коридора, из этой школы, из этой страны. Ксенофилиус интуитивно ощущался диким зверем, который откусит руку, если попытаться его погладить, так еще и заразит бешенством. Розье нервно стучал каблуками об пол в унисон спокойному темпу ходьбы Ксено — на каблуках чуть длиннее. Эван осмелился бросить взгляд в его сторону, и заметил, как напряжение, исходящее волнами, медленно рассеивалось, а нахмуренные брови расслаблялись. — Это помогает? — тихо и по-детски неуверенно спросил Лавгуд. — Мне помогает, — Эван попытался небрежно пожать плечами, но в этом жесте скрылось все его облегчение, — у тебя есть диагноз? Справка от врача? — Обсессивно-компульсивное расстройство. А что у тебя? — Ксенофилиус заинтересованно склонил голову, позволяя себе немного сгорбиться. — У меня тоже. Ты… Как справляешься? Помимо самоповреждений. — Розье не хотел надавить или отпугнуть, пускай и понимал, что Ксено — не дикий зверь, а такой же человек. Возможно, испытывающий страх или неловкость — но если он не выколол ему глаз при их первом контакте, то нет оснований думать, что он сделает это сейчас. — Никак, если честно. Матери плевать, отец говорит, что это от безделья, — он поморщился, — друзья не знают. Или не хотят знать. — Ксенофилиус обнял себя руками, съеживаясь, будто от холода. Эван быстро проскользил по нему взглядом. Он выглядел как принц, сбежавший из замка — со спутанными волосами и мятой одеждой. Он впервые видел его в таком домашнем обличии. Его лицо омрачалось тревогой, а мысли беспорядочно бегали — это было видно по резкой смене эмоций и дрожащему голосу. — Теперь я знаю. — с каждой секундой движения и тон Эвана становились увереннее, а Ксено приближался к нему на сантиметр. Сейчас они шли, практически взявшись за руки, но продолжали настойчиво отводить взгляд. — А ты? Я не замечал у тебя травм. — Ксенофилиус впервые попытался поймать зрительный контакт, и у него это удалось. А Эван чувствовал себя настолько завороженным морской пеной его беспокойных глаз, что был не в состоянии выйти из-под его гипноза. — Да, я стараюсь не… Травмироваться. Я предпочитаю дыхательные практики и физическую активность, но в последнее время это не помогает. Знаешь, это чувство, когда ты словно один против целого мира, а твои мысли медленно пожирают тебя изнутри, и ты не можешь противостоять этому, а нужно держать лицо, потому что бесконечное количество сумасшедших фанатов, которых ты ненавидишь, ходят за тобой по пятам и не дают спокойно вздохнуть. — Эван осекся, что говорит слишком много лишнего и повышает тон под конец предложения только после того, как мысль была закончена. Он тревожно проследил за изменениями во взгляде Лавгуда. Но он посмотрел на него совсем иначе. Не со злобой или пассивной агрессией — а с чувством, которое нужно видеть и чувствовать каждой клеткой тела. В его взгляде было и понимание, и зависть одновременно — но он сочился нежностью и немой лаской. Розье на секунду показалось, что он сам его придумал, что вся эта школа — нереальна, а Ксенофилиус Лавгуд не может смотреть на него так, будто он — самое невероятное существо в мире. — Да. Знаю. — тихо сказал он, приближаясь на какой-то несчастный сантиметр — но достаточно близко для того, чтобы сцепить их руки вместе и переплести бледные пальцы.