Лилия и крест

      — Ещё эта ведьма не постеснялась при мне и при матушке показать, что Феб ей небезразличен! — возмущённо шептала красивая голубоглазая девушка, чей богатый наряд и изысканный головной убор не оставляли сомнений, что перед вами находится благородная и состоятельная особа.       Архидьякон Фролло, принуждённый битые полчаса скрывать тяжёлые чувства, владевшие им, не перебивал девушку. А ту было не остановить, и выходило, что цыганка не человек вовсе, а нечто крайне неопрятное и злокозненное.       — Видели бы вы, отец Клод, что за ужасный наряд она себе сочинила! — возмущалась благородная Флёр-де-Лис. — Какие-то пёстрые юбки, пояс этот золочёный, как у падшей женщины! И руки! Руки почти голые! Неудивительно, что мой жених глаз от неё оторвать не мог, и эта вертихвостка, воспользовалась его слабостью.       Архидьякон чуть ли не до треска сжал челюсти, но Флёр-де-Лис, полностью захваченная собственными обидами, не обратила на это внимания. Она продолжала смаковать то оскорбление, которое одним фактом своего существования наносила ей грязная уличная плясунья, намекала на то, что мужчинам типа Феба нравятся подобные лёгкие победы и обещала, что после брака возьмётся за спасение души капитана.       — Оставьте это матери нашей Церкви, — мрачно произнёс Клод Фролло.       Голос его показался настолько странен, что Флёр-де-Лис замолчала и во все глаза уставилась на священника.       — Вы полагаете, — медленно спросил он, словно подбирая каждое слово, — что ваш наречённый и та… женщина могут состоять в неподобающих отношениях?       Флёр-де-Лис яростно сжала кулаки, в эту минуту поколения предков-воинов взывали к ней, призывая разрубить на мелкие кусочки и вероломного жениха, и его любовницу.       — Да! — яростным шёпотом ответила Флёр-де-Лис.       Архидьякон вздрогнул и страшно побледнел, он наскоро отпустил девушке грехи, после чего практически сбежал, оставив дожидавшихся очереди на исповедь прихожан в смятении. Благо, на место архидьякона заступил другой каноник и уже ему понесли свои грехи не слишком праведные горожане.       Флёр-де-Лис в сопровождении слуг пересекала Соборную площадь, когда услышала ненавистные звуки бубна. Наверное, это цыганка, опять выплясывает дьявольскую сарабанду! Флёр-де-Лис нахмурилась, но шага не замедлила и подошла к фамильному особняку с высоко поднятой головой. Во всяком случае, беседа с архидьяконом Фролло оказалась чудодейственной. Как он ловко одним вопросом в конце раскрыл её глаза на неверность будущего мужа! Побег архидьякона Флёр-де-Лис объяснила его глубоким сочувствием ей самой и от этого прониклась к лысому священнику ещё большим почтением. Конечно, он ведь знал её ещё крошкой, неудивительно, что так близко к сердцу принял боль Флёр-де-Лис. Она со свойственным красоте и богатству эгоизмом полагала, что весь мир потрясён поступками Феба.       

***

      В некотором роде Флёр-де-Лис не обманывалась: архидьякон действительно проникся неприятными чувствами к Фебу. Но вовсе не потому, что каким-то образом выделял Флёр-де-Лис из моря других духовных чад. Нет, имелись у архидьякона свои сугубо личные причины, главная из которых сейчас беззаботно порхала перед собором Нотр-Дам. Как только Клод показался на ступенях собора, его слуха достигли звуки музыки, сопровождавшие пляску красавицы-цыганки. И вот он, как завороженный, направился к толпе ротозеев, чтобы с бесконечной болью полюбоваться на легкомысленную плясунью. Позже мимо него прошла Флёр-де-Лис со слугами, направляясь домой, но архидьякон уже и думать забыл о ней. Все его помыслы были сосредоточены на прекрасной Эсмеральде и на том крайне огорчительном факте, что она стала жертвой чар чужого жениха.       Внутри священника всё клокотало от ревности и любви. И всё же он не мог заставить себя ненавидеть это юное, прелестное и такое недосягаемое создание. Эсмеральда не смотрела на него, полностью погружённая в танец, Гренгуар, заметивший учителя, тоже старательно прятал глаза. Клод Фролло бесцельно постоял немного в толпе и присутствие архидьякона взволновало соборную стражу. Решив, что он недоволен их бездействием, сержанты высыпали на площадь, окружили архидьякона и принялись теснить Эсмеральду и Гренгуара.       — Сколько раз повторять тебе, девка, — грозно набросился старший на цыганку, — что есть предписание Его преосвященства, епископа Парижа, о том, что таким, как ты, запрещено выступать на площадях перед домами божьими!       — Хорошо, — сквозь зубы согласилась Эсмеральда, но глаза её всё равно сверкнули тёмным огоньком.       — Господин архидьякон, — обратился к Клоду всё тот же старший сержант, тыча пальцем в сторону Эсмеральды. — Сейчас мы эту шваль прогоним.       Эсмеральда с вызовом посмотрела прямо на Клода, который в эту минуту был готов придушить назойливого сержанта. Гренгуар с опаской потянул плясунью за руку и та, состроив свою гримаску, с пренебрежением отвернулась. Народ расходился, что-то ворча себе под нос, сержанты были довольны, а Клод Фролло несчастен. Ему открылось, что два мира — его и плясуньи — не смогут смешаться. И она уходила не просто с площади, а от него! Клод резко отвернулся от старшего сержанта и направился ко входу в Клуатр.       — Чего это он? — поинтересовался совсем ещё молодой солдат.       — Да кто его, чёрта, знает? — задал риторический вопрос его старший товарищ.       

***

      Флёр-де-Лис и на следующее утро собралась в собор на мессу, чем позабавила подруг.       — Неужели вы решили стать богомолкой, дорогая? — спросила с невинным видом Диана де Кристейль.       — Какая вы злюка! Я думаю, милая де Гонделорье желает обсудить с архидьяконом грядущее венчание с капитаном, — рассмеялась хорошенькая Коломба.       Флёр-де-Лис хранила невозмутимость и лишь поинтересовалась у матери, желает ли та её сопроводить. Но у госпожи Алоизы разыгрался нешуточный радикулит и она отпустила дочь одну, в сопровождении лишь слуг, что никогда господами в расчёт не бралось. Уже в соборе выяснилось, что в приделе лентяев мессу служил сегодня не архидьякон, Флёр-де-Лис осталась слушать слово божье, но лакея отправила узнать про Клода Фролло.       — Госпожа! — обратился к хозяйке слуга после того, как закончилась месса. — Его высокопреподобие, говорят, в башенной келье сидит и никого принимать не желает.       Флёр-де-Лис на мгновение задумалась: может быть, стоит архидьякона всё же потревожить? Но благоразумие взяло верх и она вернулась домой.       Весь день прошёл в вышивании и томительном ожидании жениха. Подруги, как это было принято, то и дело вставляли в речь шпильки и обидные намёки, понятные всем, кроме мадам де Гонделорье. Флёр-де-Лис принуждённо улыбалась и делала вид, что ничего не замечает. Чего ещё ожидать от этих дурочек, которым нужно упражняться в остроумии? Зато мадмуазель де Гонделорье заставляла малютку де Шаншеврие учиться чтению. После того, как коза раскрыла тайну цыганки, Флёр-де-Лис особенно негодовала по поводу неграмотности малышки.       — Моя крестница не может быть дурочкой! — заявила Флёр-де-Лис и усадила бедное дитя за книгу.       Теперь Флёр-де-Лис слушала, как мучительно девочка пыталась прочесть короткий отрывок из сочинений Кристины Пизанской, а ещё прислушивалась, не раздастся ли внизу бодрый голос Феба и не зазвенят ли его золотые шпоры. Но капитан так и не явился ни сегодня, ни в последующие дни. Флёр-де-Лис делала вид, что её это не заботит, ходила на мессу в собор Нотр-Дам и продолжала с упорством орудовать иглой. Архидьякон тоже скрывался, он перестал отправлять службы, а на все расспросы каноники с многозначительными улыбками отвечали, что он в своей башенной келье.       Протомившись несколько дней, Флёр-де-Лис рассудила, что если не может достать Феба, то в её силах хотя бы заставить отца Клода ещё раз её исповедовать. Для этого она обратилась к матушке.       — Беседы с его высокопреподобием? — изумилась мадам де Гонделорье. — А о чём?       — О самом главном, — с улыбкой ответила дочь. — О душе, о будущем замужестве, отец Клод умеет развеять мои сомнения.       — В самом деле? — изумилась любящая мать, но просьбу дочери восприняла всерьёз.       Зная нелюдимый и независимый нрав архидьякона, мадам де Гонделорье подняла свои связи, дошла до епископа и тот, посчитав, что щедрые пожертвования стоят пары часов в день жизни архидьякона, повелел Клоду Фролло открыть свои пастырские объятия одной из верных дочерей церкви. Отец Клод, пребывавший в одном из самых мрачных настроений, не понимал, к чему ему утруждать себя беседами с избалованной девчонкой, но здесь Луи де Бомон проявил досадную неуступчивость.       

***

      Архидьякон назначил Флёр-де-Лис встречи на полдень, при этом мадемуазель де Гондолорье должна была подниматься в его башенную келью по крутой винтовой лестнице. Лишившись обеда и принуждённая подниматься и спускаться практически в темноте, благородная девица непременно охладеет к душеспасительным беседам. А чтобы это случилось наверное, архидьякон собирался оказывать ей настолько нелюбезный приём, насколько это возможно. В первую же встречу Клод Фролло запретил слугам переступать порог своей кельи и Флёр-де-Лис зашла одна. На её красивом лице отобразилось удивление, когда она узрела весь беспорядок, царящий в келье, и многочисленные приспособления для занятий алхимией.       — Садитесь, дочь моя, — сухо велел ей священник, указывая на стул для посетителей, а сам устраиваясь по другую сторону стола в кресле с высокой спинкой.       Флёр-де-Лис ничем не показала, что ей неудобно, когда опускалась на жёсткое без подушки сидение. И сразу же, не успел архидьякон задать первого вопроса, она начала в красках живописать, как сильно скучает по Фебу и боится, что помолвке её, кажется, пришёл конец. Архидьякон предпринимал несколько безуспешных попыток прервать девушку, но она не давала сбить себя с настроя. Флёр-де-Лис пришла облегчить душу и излить недовольство, с матерью о подобных вещах говорить невозможно, та стала бы переживать, грозиться уничтожить Феба, а потом бы лежала, сражённая нервной болезнью. Подруги были бы рады выслушать её жалобы, но только с целью осыпать насмешками и Феба, и цыганку, и, самое главное, саму Флрё-де-Лис! Архидьякон Клод Фролло — человек замкнутый, не принадлежащий к людям их круга, ему можно было вполне довериться.       Клод Фролло считал про себя до десяти, потом до ста, до тысячи и так далее. Он и предположить не мог, что девица де Гонделорье отличается подобной говорливостью. Она всегда казалась ему девушкой рассудительной и оттого несколько скучной, но вполне сдержанной. Теперь же она поверяла ему самые мельчайшие свои мысли и оттенки чувств к капитану. Клод же, который всеми силами пытался не думать о прекрасной Эсмеральде, мучился вдвойне и от пустой болтовни, и от лишнего напоминания о Фебе!       Да, Клод навёл справки о бравом капитане и выяснил, что связь того с цыганкой только укрепилась. Гренгуар, весьма расстроенный этим, жаловался бывшему учителю.       — Она совершенно перестала думать о чём-либо другом. Только и слышно: «О, мой Феб!» Даже танцевать почти перестала и мне приходится за двоих работать, ведь нам надо же на что-то жить! Что это с вами? — Гренгуар с испугом посмотрел на побелевшее лицо учителя с ниткой сжатых губ. — Вы себя неважно чувствуете?       — Иди к дьяволу! — гаркнул на него Клод и стремительным шагом удалился от обескураженного поэта.              Клод несколько дней места себе не находил, прокручивая в голове слова о Фебе! Да что Эсмеральда нашла в этом пустячном человеке?! Что все они в нём находят? Даже высокородная девица де Гонделорье только и могла говорить, что об усатом женихе.              — Вы сами говорили, что ваш жених увлечён цыганкой, — смог прервать поток размышлений вслух архидьякон.       Флёр-де-Лис замолчала и с удивлённым видом заморгала, священник устремил на неё неподвижный змеиный взгляд.       — Да, говорила, — согласилась она с тихим вздохом. — Но ведь это так… Лёгкое увлечение, простительное человеку склада моего Феба. У моего батюшки тоже любовницы были и бастарды, — Флёр-де-Лис подняла ясный взгляд на Клода. — Но никто из них ничего не получил, ведь законное дитя — это я. И у Феба может быть сколько угодно всяких цыганок и ублюдков, а я стану венчаной женой и рожу ему единственных наследников.       Цинизм слов контрастировал с невинностью тона и Клод онемел, он только слабо кивнул, приглашая Флёр-де-Лис продолжать свой рассказ. И она, нимало не смущаясь, вновь заговорила о Фебе.       

***

      Капитан всё ещё не появлялся, даже мадам де Гонделорье заметила это, с беспокойством интересуясь у дочери, не было ли у неё сведений о женихе. Флёр-де-Лис терпеливо объясняла, что нет, ни записки, ни голубя, ничего она от жениха не получала. Достойная дама задумалась, подруги, обычно ехидные, преисполнились обидного сочувствия к Флёр-де-Лис. Но та, на удивление, вела себя спокойно, каждый полдень она ходила к архидьякону, просиживала у него до вечерни и возвращалась вполне спокойной и довольной.       Постепенно Флёр-де-Лис взяла за обыкновение осторожно наводить порядок в захламленной келье архидьякона. Будучи ответственной девушкой, воспитанной матушкой в мысли о непрестанных хозяйственных заботах, она просто не могла существовать в месте, настолько же мрачном и неприютном, как, должно быть, душа самого архидьякона. Клод Фролло, погружённый в собственные невесёлые мысли, не мешал мадмуазель де Гонделорье поправлять разбросанные книги и смахивать пыль с реторт. В эти минуты она хотя бы замолкала, и он мог с меланхоличным видом смотреть на покрытое паутиной окно, где притаился его старый товарищ — паук.       Флёр-де-Лис, немного похлопотав, не желая при этом себя сильно утруждать, возвращалась на неудобный стул, чтобы вновь размышлять о своём женихе. Вскоре Клод Фролло вольно или невольно знал всё, что было известно влюблённой девушке о благородном шевалье. Архидьякон даже черпал в этих знаниях аргументы, чтобы оправдать выбор цыганки. Конечно, если подобное ходячее воплощение мужских добродетелей обращает на тебя внимание, то шестнадцатилетней красавице не устоять! Кому нужен немолодой священник, когда есть рыцарь в сияющей кирасе с молодеческими усами?       Мадмуазель де Гонделорье приходила каждый день, постепенно наполняя келью чужеродными предметами. Слуги принесли кресло с мягкой подушкой фламандского бархата, затканной изображениями лавра и крюка. Потом по приказу хозяйки две горничные быстро подметали в келье, освежали воздух ароматической водой и стирали пыль. Архидьякон меланхолично и терпеливо ожидал окончания этого ритуала чистоты, стоя с Флёр-де-Лис за порогом. Через некоторое время девушка преподнесла ему в дар подушку благородного чёрного цвета. Клод безразлично уселся на подарок и, подперев голову рукой, принялся слушать Флёр-де-Лис. Единственное, что архидьякон не позволил трогать, так это окно с паутиной, но в этом вопросе он проявил такую твёрдость, что мадмуазель пришлось отступить.       Теперь келья больше нравилась Флёр-де-Лис. Черепа лошади и человеческий она велела украсить бумажными цветами, шкафы задрапировала тканями и, почувствовав как-то запах мышей, принесла чёрного котёнка.       — Что мне с ним делать? — изумился Клод, рассматривая пищащее существо в корзинке.       — Пусть ловит мышей, — с улыбкой ответила Флёр-де-Лис и погладила котёнка по шелковистой шёрстке.       — Или они его, — угрюмо отозвался священник.       После ухода назойливой барышни архидьякон отнёс котёнка приунывшему Квазимодо и приказал о нём заботиться.       — Приноси его к полудню ко мне, а после вечерни забирай обратно, — пояснил священник.       Квазимодо с нежностью гладил пищащего котёнка, не забывая напряжённо следить за объяснениями приёмного отца. Питомца архидьякон назвал Фламелем, по известным причинам отвергнув имя Феб, которое предложила Флёр-де-Лис. Теперь этот мелкий чертёнок скакал по келье архидьякона, гонял мышей, разгребал золу в очаге и при всяком случае норовил прыгнуть на колени Клода. Тот поначалу сбрасывал обнаглевшего котёнка, но пара деликатных покашливаний от мадмуазель де Гонделорье странным образом пристыдила священника. В самом деле, если желает Фламель сидеть на коленях у Фролло, то почему бы и нет? Может быть, это даже поможет отыскать секреты его знаменитого тёзки.       К лету, когда в городе установилась жара, Флёр-де-Лис обустроила башенную келью по своему вкусу и даже приносила угощения: сладкий гипокрас или цукаты, чтобы скрасить свои горькие рассказы. Потому что с Фебом наметился окончательный разрыв, негодник укатил в Ке-ан-Бри со своей цыганской любовницей, это стало известно госпоже де Гонделорье и страшно оскорбило её. Флёр-де-Лис была бессильна, мать категорически запретила принимать блудного капитана и заявила, что скорее согласилась бы видеть дочь монахиней, чем женой такого человека.       — Вы полагаете, что она не права? — Клод гладил заметно подросшего и лоснящегося Фламеля, который издавал мерное урчание.       — Я уже и не знаю, — вздохнула Флёр-де-Лис, втыкая серебристую иглу в вышивание, что принесла с собой. — Мне казалось, что я вполне понимаю прекрасного кузена и готова даже растить его бастардов, если понадобится. Но теперь мне кажется, что это такая нелепица! Я, возможно, и менее знатна, но имя моего отца ещё что-то да значит, нас помнят, мои имения и виноградники процветают. Пусть это прозвучит совсем по-купечески, — произнесла она с лёгкой улыбкой, — но я бы смогла купить десяток таких, как мой кузен.       — И стали бы подобны турецкому властителю, — усмехнулся архидьякон. — Завели бы сераль.       — Только с вашего благословения, — спокойно ответила девушка.       Клод усмехнулся, но тут же спохватился и нахмурился. Не перешла ли она грани с подобными шутками? А потом он посмотрел вокруг и понял, что пространство уже ему не принадлежит. Откуда взялись тростниковые коврики на полу, занавески на книжных шкафах и многочисленные подушки на всех возможных поверхностях? Почему перед ним не раскрытая книга, а кубок со сладким вином и тарелочка колотых орехов? Что это за чёрный кот нагло щурит янтарные глаза на него? Клод Фролло словно проснулся от зачарованного сна, который длился бесконечно долго, но наконец отпустил его. Архидьякон сглотнул и вперил взгляд в красивую девушку, склонившую белокурую голову над вышиванием. Где смоляные кудри цыганки, где хотя бы малейшее сходство с той, которую он всё ещё любил? Как эта чужая молодая женщина смогла заполнить собой не только эту келью, но — и это было самое странное — сами его мысли!       Флёр-де-Лис подняла на Клода взгляд, обеспокоенно отложила вышивание и поднялась.       — Вам нездоровится? Это, верно, от жары! — она двинулась к нему.       — Нет! — вскричал священник, но тут же приглушил голос, чтобы не привлечь внимание слуг за дверью.       Фламель, недовольный вскриком, упруго спрыгнул на пол. А Флёр-де-Лис подошла к Клоду и положила прохладную ладонь на его лоб. Что произошло потом, оба не могли себе объяснить. Только они почувствовали искру такого неодолимого влечения друг к другу, что, забыв обо всём, девица де Гонделорье заняла место Фламеля, обвила шею архидьякона белыми руками и поцеловала его.              Слуги за дверью играли в карты при свете сальной свечи, в тёмном коридоре иначе было нельзя.       — Думаешь, барышня ещё долго будет сюда ходить? — спросил один другого.       — Я откуда знаю, — произнёс тот раздражённым шёпотом. — Верно, покуда замуж не выйдет.       И оба повздыхали, что горничным живётся легче, те просто убирают келью и уходят, а вот им, горемычным, приходилось ждать хозяйку до повечерия, без возможности поесть или пропустить стаканчик вина. Возможно, слуги бы бросили карты и с жадностью прильнули к замочной скважине, знай они, что в это время происходило между их госпожой и священником, но они слишком увлеклись игрой.              С этого дняФлёр-де-Лис стала ходить на беседы с архидьяконом ещё охотнее. Они запирались с Клодом и, предусмотрительно залепив замочную скважину кусочком глины, принимались уже не беседовать, но изучать науку куда более древнюю и интересную, чем праздные разговоры. Лакеи получили разрешение не дожидаться госпожи, но приходить за ней к вечерне и они с удовольствием пользовались предоставленной возможностью, посидеть в ближайшем кабачке.       

***

      В середине лета к ногам Флёр-де-Лис вернулся капитан Феб, который сумел даже смягчить сердце госпожи де Гонделорье клятвами в любви к её дочери. На удивление, Флёр-де-Лис приняла его милостиво и даже изъявила желание как можно скорее выйти замуж. Феб, который дошёл до крайней степени нужды, на чьей красивой шее определённым грузом ответственности висели Эсмеральда и будущий ребёнок, чуть ли не плакал от счастья. Понимающая невеста даже подарила ему пару превосходных перчаток, набитых турскими ливрами. Капитан подарил уверения в любви, а сам снял для своей цыганки симпатичную квартирку в Городе и тем самым осчастливил Эсмеральду.       Флёр-де-Лис, и сама будучи в положении, даже жалела молодую цыганку. После брака мадам де Шатопер следила, чтобы у мужа всегда были средства на содержание второй семьи. И пока смуглая Эсмеральда рожала темноволосых хорошеньких ребят, Флёр-де-Лис тоже рожала тёмненьких наследников. Феб выяснил, что его жена крайне религиозна и в постель свою пускала его строго раз перед зачатием очередного ребёнка, зато с охотой принимала у себя архидьякона Жозасского и продолжала ходить к нему для душеспасительных бесед. Другой бы на месте капитана встревожился, но Феб знал от своего приятеля Жеана Фролло, что его старший брат слишком скучен и добродетелен. Наверное, старый ворон уговаривал мадам де Шатопер просто быть ласковее к мужу и давать ему больше денег.       Флёр-де-Лис и её слишком умные отпрыски немного пугали Феба, который не мог соревноваться с собственными сыновьями в премудрости. Зато настоящей отрадой стала Сменарда, чьё имя он продолжал коверкать, но зато любил рождённых от неё детей. Да и сама цыганка всегда с такой благодарностью принимала даже малейший знак внимания от Феба, чем неизменно врачевала раны, нанесённые его гордости спесивой женой и законными чадами. Феб очень старался устроить в солдаты сыновей от цыганки и дать за дочерями приданое, и это ему удавалось не без тайного содействия жены. В конце концов, благородный Шатопер смирился с участью двоежёнца и славно жил, закрывая на некоторые вещи свои весёлые глаза.