В галерее редких картин, я все равно буду смотреть на тебя

— Нахуй мы вообще в такой холод поперлись... Ваня, тем не менее, продолжает тянуть его за руку. — Вань, я пиздец замерз, тебе не холодно? Ваня не отвечает, а только сжимает артёмину руку крепче; Артём опускает взгляд, натыкается на полуголые щиколотки, и тяжело вздыхает. — Не жалуйся, когда заболеешь, дебил, я тебя лечить не буду – а я говорил, что теплее одеваться надо было. Нахуя я согласился... Согласился Артём после получаса уговоров и грустной морды Вани – как бы его это не бесило, устоять перед настолько, сука, жалобным и печальным лицом он не мог. И не смог бы, потому что наблюдать за сгорбившимся и внезапно потерявшим всю энергию Нечаевым тупо физически больно. Конечно, он знает, что это просто маленькая и в какой-то степени невинная манипуляция – ему не сложно, а ванины зажегшиеся глаза, ну... Дороже. Честно? Бесит, но правда дороже. Это, однако, не мешало ему раздраженно ворчать и причитать. Ваня кутает его руки – горячие, подрагивающие – в свои: ледяные-ледяные, как будто из настоящего льда, бормочет что-то обнадеживающее. Как ему не холодно? И норовит ведь укутать своим тоненьким пальто, а сам останется в легкой кофте – ну нет. Артём сжимает его руки своими, горячими, и неизвестно, кто кого греет больше. Нечаев светится, весь полыхает этой глупой идеей, предвкушением, а Злобин – физически горячий, до того, что голова начинала кружиться. — Я хочу домой... — бормочет Артём, растирая чужую чуть потеплевшую руку. — Еще чуть-чуть, — Ваня сжимает его руку в ответ, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. — Ты не пожалеешь! Правда. А потом согреемся кофем, хорошо? — Кофе, — фыркает беззлобно. — А? — Кофе согреемся, а не кофем. Не склоняется. Ваня закатывает глаза и цокает, хотя улыбается. Артём довольно посмеивается в ответ. Ваня сказал, в горах храм какой-то. То ли японский, то ли китайский, не корейский точно – у них, вроде, храмов нет. И они обязаны съездить туда – и не днем, не вечером следующего дня, а прямо сейчас, прямо в десять часов ночи, потому что, вон, в ТикТоке видео попалось. Ну пиздец теперь, приехали, тикток ему попался; Артёму, вон, ИИ-шные видосы попадаются, и че теперь, лететь что ли в Нью-Йорк и смотреть, как танцуют эти самые котята? Верить кому попало? — Закрой глаза! Перед тем, как Артём успел вставить свое "что" и "зачем", Ваня отпускает его руки и закрывает своими его глаза – локтями подталкивает, чтобы шел вперед. — И так не видно нихуя, Вань, зачем... — Да тихо! Так надо. Иди. Сюрприз. Рукам теперь пусто и это кажется совсем нечестным – хочется по-детски упереться и потребовать обратно взять за руку; Артём тяжело вздыхает и позволяет себя вести. Артём не любит, когда вот так: не говорят, молчат, только убаюкивают со спины и хихикают. Он только сейчас заметил, как сильно его трясет – щеки горели, он сам будто бы горел, хотя было так холодно-холодно, внутри особенно: ледяная, дрожащая мерзлота. Ему всегда было холодно – что снаружи, что внутри, всегда мерз, даже когда кутался в несколько слоев кофт, даже с другими людьми холодно. — Пришли! Но от рук – еще более холодных, чем его – на лице теплее. От него за спиной теплее. Может, трясло его из-за этого, может, кости ломало именно из-за него. Артём открыл глаза, Ваня взял его за руку и повис на плече, хихикая. — Нравится? Нравится. Артём замирает, потеряв возможность говорить – теперь он понимает, почему сюда приезжают ночью. Такое не описывается словами или, может, картинами, песнями, нет – такое надо видеть своими глазами. Чужими тоже – Ваня тянет его ближе к храму, рассказывает что-то про историю, – он улавливает только отдельные слова, потому что в ушах шумит – про то, что сегодня нужно желания загадывать, потому что ночь особенная. Артём думает, что это не ночь, особенная, а он. Красоту смотрят не своими глазами, а чужими – Артём бы хотел хоть раз посмотреть на мир глазами Вани. Но может только своими видеть его – к черту этот храм, позвякивание колокольчиков на ветру и шум деревьев. К черту снег и то, как кости ломает, как трясет, как он рук-ног не чувствует, все к черту. Ваня, затихнув, держится за его руку и смотрит на храм. Артём, замерев, смотрит на Ваню. Может быть, именно тогда его мир обрёл недостающий пазл в общей запутанной картине – внезапно все становится таким понятным. И картина, и мир, и пазл, все-все-все – таким ясным. Какой к черту храм, когда тут есть тот, кто притягивает к себе взгляд больше, чем то мирское? Какой к черту снег, подношение, талисман, – или о чем он там говорил – когда вот он – Иван Нечаев? Вцепившийся в него, почти мурлыкающий от удовольствия и то, что его "мечта" сбылась? Сириус, спустившийся с самого звездного во всей вселенной неба. Самый яркий из всех. Самый теплый, самый родной, самый... — Ну как тебе? — Нечаев поворачивается к нему, пихает локтем в бок и смотрит. Точно самая яркая звезда. Артём незаинтересованно жмет плечами и переводит наконец взгляд на храм. — Храм как храм, — хмыкает, закутавшись поглубже в шарф – улыбку прячет. — Я ожидал большего. — О, боже, блять, — Ваня закатывает глаза, цокает, вздыхает и в бок его пихает – Артём в ответ шипит и смеется. — Ниче тебе не нравится, придурок, а красиво-то как! Нравится. Ты нравишься. — Да храм как храм, че ты пристал? Ну, красиво. Колокольчики, снег. Я замерз и не чувствую конечностей. ... — Голова кружится. ... — А еще у меня, кажется, температура.