Сумеречная Кровь

      Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Луми впервые переступила порог класса укротителей. Каждый день она приходила в школу с маленькой надеждой внутри — может, сегодня всё изменится, может, кто-то подсядет к ней за обедом, кто-то позовёт поиграть не потому, что нужно, а потому что хочется. Но всё оставалось почти таким же, как и в первый день.       Она разговаривала с одноклассниками. Несколько раз даже играла с ними в развивающие игры на тренировочной площадке. Иногда она смеялась — по-настоящему, если кто-то случайно сказал что-то смешное или если физрук показал особенно нелепую демонстрацию прыжка. Но это были лишь короткие вспышки света в тумане.       Никто не стал ей другом.       Не в том смысле, как она это понимала. Не было ни доверительных разговоров на переменах, ни записок, передаваемых по парте, ни совместных фантазий о том, как однажды они станут великими укротителями и пойдут в бой бок о бок. Остальные дети относились к ней вежливо, но сдержанно. Она была… просто Луми. Тихая. Застенчивая. Сидящая в углу, как будто боялась сделать что-то не так.       Некоторые начали говорить о ней в полголоса. «Она странная». «С ней скучно». «У неё же такой папа, а она сама… ну, просто она». Эти слова не звучали в лицо, но Луми не нужно было слышать их — она чувствовала. Эмоции детей были как ветер, и даже если никто не смотрел на неё прямо, она знала. Чувствовала их скуку, раздражение, равнодушие.       Чувствовала как они пытаются равняться на других — на громких, весёлых, дерзких. Не на неё.       Это было хуже одиночества. Одиночество хотя бы не причиняет вреда, пока ты не сравниваешь себя с другими. Но она уже сравнивала. И каждый раз чувствовала, как внутри сжимается что-то болезненное и горькое.       А самое болезненное для Луми было вовсе не одиночество — оно, в какой-то мере, уже стало привычным. Хуже было другое: то, как с каждым месяцем обучения она начинала понимать — искусство укротителей, за что так уважали её отца, может быть не для неё.       Она старалась. Слушала каждое слово на занятиях, записывала руны с почти болезненной аккуратностью, повторяла упражнения с жизненной энергией, медитировала по методике, которую преподавали в школе. Но несмотря на все усилия… она не блистала. Не проваливалась — нет, никогда не получала худшие оценки. Но и не поднималась выше уверенной середины.       Середина. Там, где никто не хвалит и не порицает. Там, где тебя замечают только потому, что надо — в табеле, в списках, на групповых занятиях. Где каждый успех воспринимается как случайность, а каждая ошибка — как подтверждение ожиданий.       И Луми это чувствовала. Больнее всего — от учительницы Эйрин. Та никогда не говорила ни слова упрёка, ни разу не повысила голос. Но Луми чувствовала её разочарование. Оно было тонким, едва заметным… но настоящим. Взгляды, которые задерживались на ней на полсекунды дольше. Молча сжатые губы, когда Луми не могла активировать руну с первого раза. И те эмоции, что сквозили через тепло её слов — ожидание большего. Ожидание, которое Луми не могла оправдать.       Особенно тяжело было потому, что Эйрин… нравилась ей. Она была доброй. Умной. Строгой, но справедливой. И именно потому так резало душу чувствовать даже каплю неудовлетворённости от того, кто был примером.       И чем больше Луми старалась — тем сильнее ощущала, что не дотягивает. Не потому, что ленится. А просто… не может. ……       Это случилось летом, сразу после недолгих каникул. Луми было почти семь. Она долго не решалась — целую неделю ходила мимо лаборатории отца, заглядывала, когда он сидел за письменным столом, чертил схемы будущих рун, просматривал отчёты или сосредоточенно работал с каменными табличками, на которых вспыхивали алые и серебристые руны.       Каждый раз, когда она подходила ближе, голос внутри сжимался: "Не мешай. У него важное. Он готовится к чему-то страшному."       Она не до конца понимала, что такое "Красный". Знала только, что это слово в семье всегда произносилось чуть тише, чем остальные. Знала, что после каждой операции отец возвращался уставший, иногда с порезами, иногда молчаливый. А ещё знала, что в день его отлучки мама становилась другой. Тревожной.       Нет, Лумейрианна, на поверхности, как всегда, была хладнокровна, неподвижна. Но внутри неё кипело нечто тёмное, тяжёлое, едва сдерживаемое — страх, замешанный на бешеной любви.       Луми однажды стала свидетельницей, как мать сидела перед связующим кристаллом, как будто он мог в любой момент просто исчезнуть вместе с Маркусом. В её глазах не было слёз, но в комнате воздух дрожал. Дважды за последние годы Лумейрианна просто исчезала из особняка, не говоря ни слова. Это были те моменты, когда она не выдерживала и срывалась — нарушая запреты мужа, чтобы оказаться рядом с ним в бою.       Луми всё это помнила. И именно потому она так долго молчала. Не хотела быть ещё одним беспокойством. Она была тенью в доме, стараясь не шуметь, не мешать, не тянуть внимание на себя. Но в этот раз... она чувствовала, что не может больше молчать.       Вечером, когда освещение барьера в подпространстве их особняка близилось к вечернему, Луми решилась. Подошла к лаборатории и тихо постучала. — Папа, — её голос был едва слышным. — Можно?       Маркус поднял голову от бумаг и сразу улыбнулся — как всегда, мягко, светло. — Конечно, светик. Заходи. Что случилось?       Она вошла, сжимая пальцы в кулаки. Сделала пару шагов вперёд, остановилась. Смотрела в пол, не решаясь сразу заговорить. Только потом, после паузы, выдохнула и посмотрела ему в глаза: — Папа… ты можешь потренировать меня? В рунах. И в печатях. Я… я хочу научиться лучше. Хочу быть как ты. Но у меня не получается.       Она проглотила ком в горле. — В школе я… я только середнячок. А все думают, что я должна быть как ты. А я не могу. Но если ты меня потренируешь, может… я смогу лучше. Чуть-чуть.       Она не просила много. Только чуть-чуть. И это разбивало сердце сильнее, чем любая просьба о чуде.       Маркус, как всегда, отреагировал так, как только он умел — с теплом, с лёгкой долей театральной бодрости, но без фальши. Его улыбка засияла ярче, он встал из-за стола и опустился перед дочерью на одно колено, прижав ладонь к её плечу: — Конечно, светик. Папа покажет тебе настоящий мастер-класс, — сказал он с заговорщицкой интонацией, будто они собирались вместе раскрыть какой-то великий секрет. — Даже давай так: каждый день после твоих уроков — по часу.       Он слегка взъерошил ей волосы. — Больше, увы, не получится, — добавил он уже мягче, — папочка сейчас готовится к одному очень важному делу. Серьёзному. Но ты же знаешь, я всегда держу слово. Я планировал плотно заняться твоим с Каем обучением через полтора, ну, максимум два года. По моему плану — к тому времени я наконец закончу эту эпопею. Очистка будет завершена, и тогда… тогда я наконец-то смогу просто быть с вами. Без тревоги. Без спешки. Только мы всей семьей. Быть может даже тогда у тебя появится еще один братик или сестричка. — добавил он шутливо.       Он говорил уверенно, но в его голосе была искра мечты — мечты, которую он холил в себе годами.       Он выпрямился, расправляя плечи, и продолжил уже с улыбкой: — Но раз уж моя скромная, сильная дочурка пришла ко мне сама — как я могу отказать Конечно, я помогу. Мы сделаем из тебя укротителя, о котором будут слагать легенды. А ещё давай Кая к нам звать, пусть наблюдает. Ему пока рано, но думаю, ему будет интересно.       Он подмигнул: — Он ведь только при тебе улыбается. Серьёзный стратег, а как сестру увидит — сразу весь светится. Вот увидишь, будете учиться вместе, помогать друг другу. Ты — ему, он — тебе.       И в этот момент в глазах Луми впервые за долгое время мелькнула настоящая, не вынужденная искра надежды. ……       На тренировочной площадке воздух был свежим. Лёгкий искусственный ветерок трепал волосы Луми, когда она села на плоский камень, выложенный специально для занятий. Рядом — Кай, в своей миниатюрной черной куртке, скрестив ножки и положив руки на колени, будто уже был готов к лекции на уровне университета.       Маркус, как всегда, пришёл на площадку в своей любимой чёрной кожаной куртке, надетой поверх простой белой футболки. Он поправил ворот, сделал пафосное выражение лица… и нацепил очки.       Луми не выдержала — рассмеялась, прикрывая рот ладошкой. — Пап, — хихикнула она, — у тебя же зрение лучше, чем у орла.       Маркус повернулся к ней с притворённой обидой, приложив указательный палец к губам: — Тсс, светик. Очки — это для солидности. Без них я выгляжу просто как парень, а не как легендарный укротитель.       Сбоку Кай, сидевший почти неподвижно, вдруг повернул к Луми голову. Их взгляды встретились — и его серьёзное, почти непробиваемое выражение сменилось на неожиданно тёплую, сияющую улыбку. Не произнеся ни слова, он словно сказал всё — «я рад, что ты здесь». Луми почти физически ощутила исходящую от него привязанность, и внутри у неё стало немного легче.       Маркус, поправив очки, шагнул вперёд и хлопнул ладонями: — Итак! Школа Маркуса Валессара, начнём почти с самого начала. Для Луми — повторение, для Кая — вступление в великий путь.       Он сделал шаг к расстеленному на земле пергаменту, на котором были изображены аккуратные рунные символы. — Как ты знаешь, Луми, всего существует двадцать семь базовых рун, — начал он, переходя в серьёзный тон, хоть и с лёгкой улыбкой. — Каждая из них при наполнении жизненной энергией вызывает какой-то эффект. От простого свечения до элементарного воздействия — например, отталкивание предмета, зажигание огня, создание потока воздуха. — Комбинируя эти руны в блоки, мы получаем так называемые «комплексные» руны, или «модульные». В зависимости от комбинации базовых рун, комплексные руны будут иметь различные эффекты. В свою очередь комплексные руны тоже можно комбинировать, создавая руны более высокого порядка — и так до бесконечности. — На самом деле это сильно упрощено, формально базовых рун может быть значительно больше, эти двадцать семь просто выбраны как самые оптимальные по историческим причинам. Но вам не нужно над этим сильно задумываться, по крайней мере пока.       Он указал пальцем на пергамент. — Вот, смотрите.       Бросив активирующий импульс жизненной силы в символы, Маркус заставил пергамент вспыхнуть. Над ним поднялся золотистый барьер, прямоугольный, с чёткими линиями, будто вырезанный из света. Он плавно мерцал, гудя от напряжения. — Это барьер, созданный с помощью физического носителя. Энергия вложена в пергамент, и теперь он — активный артефакт. Так делаются защитные конструкции, ловушки, охранные схемы.       Маркус щёлкнул пальцами — и барьер исчез. — А вот — то же самое, но без физического носителя. Только я и моя энергия.       На его коже появилась тонкая золотистая плёнка — барьер, охватывающий тело почти вплотную, будто вторая кожа. Он едва светился, но чувствовался — плотный, мощный. — Это уже печати. Создание и управление рунами напрямую, без опоры на предметы. Только воля, контроль, концентрация. Печати позволяют делать всё тоже самое, что и начертанные руны, но вы должны постоянно контролировать потоки жизненной энергии. Зато они не требуют подготовки и каких-либо материалов, а также, при должном умении, их можно менять прямо на ходу, что с рунами на физическом носителе сделать не всегда возможно.       Он отпустил барьер, сделал вдох — и мгновение спустя исчез. Ветер шевельнул траву, и в ту же секунду он оказался за спинами детей, легко хлопнув их по плечам. — А вот сейчас я использовал технику укротителей. Техники: ускорения, усиления мускулатуры, увеличения реакции, а также защитную, чтобы выдержать перегрузку от рывка, если быть более точным.       Он вернулся на исходную точку, с довольной ухмылкой, стряхнув с плеч пыль. — Техники — это управление жизненной энергией внутри тела. Есть те, что усиливают тело, делают кожу как броню, ускоряют мышление, дают тебе огромную силу прыжка. Есть даже техники, которые лечат, помогают работе внутренних органов.       Он обвёл их взглядом и серьёзно добавил: — И всё это — основа. Начало. Существует великое множество способов использовать жизненную энергию — можно даже манипулировать разумом и памятью. Но главное — чувствовать свою жизненную силу. Понимать, как она течёт. Управлять ею, как ты управляешь руками или дыханием. Если ты не чувствуешь себя — ты не укротитель. Ты просто имитатор.       Он снял очки и посмотрел прямо в глаза дочери. — Луми, Кай… не бойтесь быть медленными. Бойтесь быть равнодушными. Настоящий укротитель не всегда самый сильный. Но он всегда — тот, кто учится. Кто идёт дальше. Даже если весь мир идёт быстрее.       Маркус опустился на одно колено перед детьми, обнял обоих — пусть и на секунду, но крепко, по-настоящему. — А теперь — к практике. Кто готов рисовать руны?       Маркус встал рядом с двумя детьми, вытащил из внутреннего кармана кожаной куртки плотный свиток с гладкой бумагой, развернул его прямо на земле и положил рядом два мелка — один для Кая, один для Луми. — Начнём с самого простого, — сказал он с мягкой, но сосредоточенной интонацией. — Сегодня будем отрабатывать базовые руны на бумаге. Без давления, без спешки. Просто почувствуйте потоки.       Он повернулся к Каю, который уже с каким-то непостижимым вниманием следил за каждым движением отца. — Кай, смотри внимательно. — Маркус опустился на колени и уверенно нарисовал мелом простую, округлую руну, похожую на стилизованную каплю с внутренней спиралью. — Это руна импульса. Она создаёт толчок, лёгкий выброс энергии вперёд. Очень слабый, если правильно вложить силу. Слишком сильный — и она сорвётся.       Он положил на центр руны небольшой камушек — гладкий, серый, размером с ноготь. — Твоя задача — вложить немного энергии в эту руну, чтобы этот камушек просто чуть приподнялся и упал обратно. Не сила важна, а тонкость. С первого раза, скорее всего, не получится. Но именно так ты научишься чувствовать, куда идёт энергия, и что она делает. Сосредоточься на руне. На потоке. Не дави. Направляй.       Кай молча кивнул, не отрывая взгляда от бумаги. Его детские черты оставались серьёзными, будто он готовился не к начальной тренировке, а к судьбоносному экзамену.       Маркус повернулся к Луми. — А теперь ты, светик, — сказал он уже мягче. — Ты ведь уже должна знать все двадцать семь базовых рун. В школе вы их проходили.       Луми тихо кивнула. Её руки были немного напряжены, но она старалась не показывать волнения. Она чувствовала на себе взгляд Кая, и… чувствовала его восхищение. Это немного грело изнутри, но не помогало справиться с внутренним давлением. Она очень боялась сделать что-то не так перед отцом. — Отлично, — сказал Маркус, кладя перед ней отдельный лист. — Нарисуй каждую руну по очереди и активируй. Не спеши. Я просто хочу увидеть, как ты с ними справляешься. После этого будем учиться их сочетать. Сначала пары. А в будущем — и большие конструкции.       Он положил руку ей на плечо и добавил чуть тише: — Я знаю, ты сможешь, Луми. Я рядом. Мы учимся не для того, чтобы быть лучшими, а чтобы с каждым маленьким шагом становиться чуточку лучше.       Он отступил на шаг, позволив детям сосредоточиться. Луми медленно взяла мел и склонилась над листом. Внутри неё всё ещё дрожал неуверенный страх… но голос отца всё ещё звенел в её памяти — «я рядом». И она начала рисовать первую руну.       Луми сосредоточенно склонилась над бумагой, её пальцы сжимали мел с чуть заметной дрожью — не от страха, а от старания удерживать концентрацию. Внутри неё, под рёбрами, словно дремала река энергии, и она училась не отпускать её бурным потоком, а тонко направлять — по линиям, по штрихам, по форме рун.       Первая — руна импульса. Простой символ, тот же, каким сейчас с усердием занимается Кай. Она аккуратно вложила в неё свою жизненную энергию — и перед бумагой едва заметно дрогнул воздух. Лёгкий порыв сорвался с поверхности и сдвинул пушинку с камня, что лежал рядом.       Маркус кивнул с лёгким удовлетворением, не говоря ни слова, давая дочери двигаться дальше.       Вторая — руна искры. В момент, когда она активировала символ, из него вырвалось тонкое потрескивание, и крошечный синий разряд пробежал по контуру, освещая бумагу.       Третья — руна света. Бумага едва заметно засветилась тёплым внутренним сиянием, словно изнутри ожил закат.       Четвёртая — тепло. Её ладони почувствовали, как от начерченной линии пошёл слабый жар, будто кто-то поднёс к ней чашку горячего чая.       Пятая — руна огня. Появилось крошечное пламя, похожее на язычок свечи, дрожащий в утреннем воздухе. Оно исчезло почти сразу, не нанеся ни вреда, ни запаха гари.       Шестая — холод. Когда она провела по руне пальцем, тот чуть задрожал, словно на коже вдруг заскользил утренний иней. Даже мел немного покрыла тонкая изморозь.       Она продолжала, одну за другой, сосредоточенно, методично. Каждая руна отзывалась на её прикосновение, на её поток. Это было неидеально, не без помарок, не с первого раза… но в этом было что-то по-настоящему живое.       Маркус молча наблюдал, стоя чуть в стороне, руки скрещены на груди. Его взгляд был внимателен, но в нём не было ни строгости, ни ожидания — только тихая гордость. Он видел: она старается. Она борется. И каждая вспышка рун — была её маленькой победой.       Луми вздрогнула от голоса брата, её мел дрогнул и провёл лишнюю линию. Она подняла голову — и увидела, как Кай, по-прежнему с серьёзным выражением лица, протягивает руку к нарисованной руне. Камушек на листе слегка подскочил вверх, будто его толкнул лёгкий ветер, и тут же опустился обратно. — Отец, у меня вышло, смотри, — спокойно, почти буднично, сказал Кай, но в его голосе проскользнула крошечная искра гордости, которую Луми почувствовала сильнее, чем услышала.       Маркус подошёл, присел на корточки рядом и внимательно посмотрел на результат. Его глаза чуть расширились, а потом он с радостью хлопнул сына по плечу: — Удивительно! Да у тебя талант, сынок! — в его голосе было неподдельное восхищение, гордость, энергия, которую Луми ощущала всей своей кожей. Он говорил тепло, с любовью, но для Луми это тепло вонзилось куда-то под рёбра. Она попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули не вверх, а вниз.       Кай слегка кивнул, не выказывая лишних эмоций, но его взгляд на миг скользнул в сторону сестры — и стал мягче. Он, как всегда, улыбнулся ей — по-настоящему, по-доброму, тем редким светом, что был только для неё.       Но Луми уже не могла ответить. Она опустила взгляд обратно на свою бумагу, и новый символ начал расплываться перед глазами. Её собственная жизненная энергия дрожала, мешаясь с обидой и разочарованием, которые она не могла объяснить даже самой себе.       Как только Луми закончила с последней базовой руной, аккуратно вложив в неё остаток своей жизненной энергии, Маркус опустился рядом с ней на колено и посмотрел на работу дочери с мягкой, одобряющей улыбкой. — Молодец, светик, — сказал он тепло. — Не без огрехов, конечно, но мы ведь только учимся. Для твоего возраста это очень хороший результат.       Он вытянул перед собой руку, нарисовал два знакомых символа в воздухе, вложил в них энергию и показал, как линии рун сливаются в одну — единый, цельный узор, от которого проскользнула едва заметная пульсация силы. — А теперь, — продолжил он, подбадривая, — давай ты. Выбери любые две базовые руны, которые тебе нравятся, и попробуй их объединить. Главное — не спеши. Почувствуй, как они взаимодействуют между собой.       Луми кивнула, сосредоточилась. Она аккуратно начертила первую руну, затем вторую рядом. Её пальцы чуть дрожали, но она старалась. Она вложила в обе немного жизненной силы — и ничего не произошло. Попробовала снова. Снова пусто. Резонанса не было. Только слабое мерцание — и медленное затухание.       Она нахмурилась, выбрала другую комбинацию. Та же история. Третья попытка — чуть заметный толчок, но затем структура просто рассыпалась.       Маркус не говорил ни слова, но Луми чувствовала. Где-то в глубине, в еле заметном движении бровей, в тоне дыхания — она уловила его ожидание. Будто он хотел, чтобы она что-то поняла сама. Что-то увидела. Но… она не видела. Не понимала. Её собственные чувства уже мешали сосредоточиться.       Она в третий раз переписала линию соединения, губы дрогнули от напряжения.       И вдруг, тихо, сбоку, раздался детский голос: — Сестрёнка… у тебя не выходит, потому что ты пытаешься объединить две руны, но они конфликтуют. Не все руны можно соединить напрямую.       Луми замерла. Маркус тоже. Они одновременно повернулись к Каю.       Мальчик сидел на камне, чуть склонив голову, его белые волосы чуть трепал ветер, а глаза светились спокойной серьёзностью, которая никак не вязалась с его возрастом.       Он смотрел на сестру с теплотой и пониманием — и без тени снисходительности.       Маркус приподнял бровь, даже слегка открыл рот, явно поражённый тем, что услышал.       А Луми, будто вынырнув из глухого шума, на секунду забыла про свою неудачу — и просто уставилась на брата, в глазах которого не было ни капли осуждения, только искреннее желание помочь.       Маркус поднялся с колена, подойдя ближе к сыну, и с удивлением склонился к нему, изучая его лицо так, словно впервые видел. В его голосе смешались лёгкое потрясение, гордость и непонимание: — Кай… ты, конечно, прав, но… откуда ты это знаешь? — он сделал паузу, глядя в серьёзные глаза мальчика. — Это же даже Луми ещё не проходила в школе. А ты сегодня впервые увидел руну вблизи.       Кай, всё так же спокойно сидящий на месте, чуть склонил голову вбок, как будто то, что он собирался сказать, было вполне очевидным. — Отец, — ответил он тихо, — я читал книги. Из твоей библиотеки. Особенно те, что мама говорила не трогать без присмотра. Они интересные.       Маркус застыл. — Читал? — переспросил он. — В смысле… ты читал их? Ты же… тебе же ещё нет и четырёх.       Кай кивнул, глядя на него спокойно. — Мама читала мне сказки, а потом я начал читать вместе с ней. Сначала простые слова, потом больше. А потом… мне стало интересно. Я не всё понимаю, но я запоминаю. Особенно про руны. Это красиво. Они как формулы — у каждой свой смысл, свой ритм.       Маркус провёл рукой по лицу, будто пытаясь отогнать лёгкое головокружение. Он хмыкнул, нервно усмехнувшись: — Риана… конечно. Читал вместе с ней… А потом сам… — Он посмотрел на Кая. — Это же не просто сказки. Это теория рун. Книги, которые даже взрослые укротители не всегда сразу понимают.       Кай пожал плечами, как будто это было неважно. — Я просто много запомнил. И сейчас попробовал применить. Всё просто.       Маркус на секунду прикрыл глаза и выдохнул, а потом медленно повернулся к Луми.       Он улыбнулся — не с упрёком, не с сожалением, а с искренней теплотой. — Луми, — сказал он, — ты у меня не менее особенная. Просто вы с братом… очень разные. И это не плохо. У каждого — свой путь.       Но в сердце Луми уже что-то сжалось. Не от слов отца — от контраста. И от того, как уверенно звучал Кай.       Кай наклонился вперёд, глядя на попытки Луми с серьёзным выражением лица, не соответствующим его возрасту, и спокойно сказал: — Сестрёнка, попробуй руну воздуха и руну огня. Они должны хорошо сочетаться — так говорилось в книге, которую я читал. Воздух подпитывает пламя, усиливает его. Думаю, у тебя получится.       Луми немного печально кивает, не произнося ни слова. Она аккуратно берет новый лист пергамента, берет перо и начинает вычерчивать знакомую руну воздуха — с её мягкими, плавными изгибами, напоминающими лёгкий ветер. Затем рядом, с чуть большей уверенностью, руну огня — острую, энергичную, как пламя, рвущееся наружу.       В первый раз, когда она попыталась соединить их и направила в рисунок свою жизненную энергию, руны вспыхнули, но не сплелись — вместо этого они оттолкнулись друг от друга, и бумага слегка задымилась по краям. Луми вздрогнула, её пальцы дрогнули, но она лишь тихо выдохнула и взяла новый лист.       Со второго раза она сделала всё точнее. Когда поток жизненной энергии снова прошёл по рунам, их контуры засияли — один мягко-голубым, другой ярко-оранжевым. На пересечении вспыхнул небольшой вихрь — тёплый, пульсирующий. Он на мгновение поднялся вверх, крутанулся в воздухе и исчез, оставив на листе тонкий след ожога и порыва.       Луми с удивлением смотрит на результат — у неё получилось. Но в глазах не радость… а тень. Она знала, что справилась — потому что Кай подсказал.       Маркус улыбнулся, немного склонившись к Луми, и сказал мягко, но с поддержкой в голосе: — Отлично, светик. Теперь попробуй сама найти такие комбинации рун, которые, по-твоему, могут работать вместе — вспомни, какие элементы дополняют друг друга. Не торопись, подумай спокойно. А про то, как соединять руны, которые изначально конфликтуют — мы обязательно поговорим позже, когда ты освоишь базу. Это уже уровень посложнее, но до него ты точно доберёшься быстро.       Луми слабо улыбается, когда слышит похвалу отца, и с новой концентрацией начинает перебирать в уме возможные гармоничные сочетания рун, вспоминая, какие элементы усиливают друг друга. Она глубоко дышит, стараясь отвлечься от внутреннего давления.       Маркус же поворачивается к Каю, в голосе его звучит и гордость, и лёгкое удивление: — А ты, сынок, раз ты уже знаешь теорию и с первой базовой руной у тебя получилось, — он кивает в сторону камня, который всё ещё лежит рядом с первым листом, — тогда попробуй начертить остальные базовые руны и пустить в них энергию. Как это делала Луми в начале занятия. Посмотрим, насколько ты у нас продвинутый.       Он приподнимает бровь, в голосе лёгкая шутка — но взгляд внимательный.       Под конец занятия барьер вокруг их особняка уже начинал темнеть, сигнализируя о скором приходе «ночи». Кай, сосредоточенный и молчаливый, аккуратно проводил пальцем по последней из базовых рун. Как только поток жизненной энергии прошёл через символ, в воздухе дрогнул лёгкий импульс — чёткий, безошибочный. Он справился. — Готово, — тихо сказал он, отступая на шаг назад.       Маркус в изумлении выпрямился и уставился на сына. — Кай… — в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Это невероятно. Ты справился со всеми базовыми рунами… за одно занятие. Обычно на это уходят недели. Месяцы. Даже у меня в своё время ушла пара дней, а я был старше тебя сейчас. А тебе меньше четырёх…       Он усмехнулся и покачал головой, но глаза сияли гордостью. Гордостью, такой сильной, что она буквально чувствовалась в воздухе.       Луми, сидящая рядом с несколькими листами, на которых аккуратно были выведены всего две удачные комбинации, опустила взгляд. В груди у неё стало тяжело. Горло сжалось, а пальцы дрожали, сжимая край бумаги.       Она чувствовала эмоции отца — отчётливо, как всегда. Его радость, его одобрение, его искреннюю гордость. Но всё это не было направлено на неё. Не в этот момент.       Сколько месяцев она учила эти руны в школе. Сколько раз ошибалась. И вот, Кай, её младший брат, которому ещё нет и четырёх, справился за один вечер с тем, что для неё стало долгим, изнуряющим путём.       Это не было завистью. Не злобой. Это была грусть. Тихая, липкая печаль, оседающая в сердце. Она не чувствовала себя нелюбимой — папа всегда был добрым. Он был заботливым, тёплым, он знал, как обнять и как утешить. Но такой гордости, какой он сейчас источал в сторону Кая, Луми не ощущала на себе ни разу.       И от этого становилось пусто.       Маркус оглядел разбросанные листы с рунами, следы энергии на бумаге и камушек, всё ещё покачивающийся после последнего импульса Кая. Он потянулся, разминая плечи, и, выдохнув с лёгкой усталостью, произнёс: — Хорошо, вы оба отлично постарались. — Он повернулся сначала к Луми и улыбнулся ей мягко, с ободрением: — Луми, молодец. Целых две комбинации — это действительно хороший результат. Не недооценивай себя, многие ученики в твоём возрасте ещё даже не рисуют руны ровно. Ты на верном пути.       Луми кивнула, чуть прикусив губу, но в её взгляде мелькнула слабая искра тепла — эти слова всё же что-то в ней поддержали.       Маркус затем повернулся к сыну, улыбка стала шире: — А ты, Кай… ты мой маленький гений. На следующем занятии вы будете работать вдвоём. Будем вместе учиться комбинировать руны — вдвоём будет веселее и полезнее. Ты поможешь сестре, а она — тебе. Партнёры.       Кай кивнул с серьёзным видом, как будто воспринимал это как важное задание.       Маркус вытянулся вверх, хрустнув спиной, и махнул рукой: — Что-то мы задержались. Я ведь только час планировал, а вон как затянулось. Но оно того стоило. — Он бросил взгляд на уже почти полностью чёрный барьер их подпространства. — Мне нужно возвращаться к подготовке. Скоро операция — следующий Красный. — Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась напряжённая сосредоточенность.       Повернувшись к детям, он снова улыбнулся, но уже немного мягче, словно говоря это больше себе: — Но, как я и обещал, завтра снова займёмся. После того как Луми вернётся из школы, у нас будет ещё одно занятие. Так что отдыхайте, набирайтесь сил. У нас ещё много работы впереди. ……       После ужина.       Луми остановилась, уже держа руку на дверной ручке своей комнаты, и обернулась. Свет из коридора отбрасывал мягкую тень Кая на пол, и в его больших, серьёзных глазах — таких не по возрасту задумчивых — отражалось не только беспокойство, но и удивительная чуткость. Он стоял с опущенными плечами, и даже его обычная лучистая привязанность казалась сейчас чуть тише. — Сестрёнка, — повторил он, тише. — Я видел, как тебе было грустно на занятии. Когда отец… когда он хвалил меня. Если ты не хочешь, чтобы я был рядом, я могу… я могу попросить папу, чтобы он больше не звал меня на ваши занятия. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я просто хотел быть рядом с тобой.       Он не плакал, но в его голосе дрожала искренняя забота — редкое, чистое чувство. Луми чувствовала его эмоции как всегда — тепло, свет, любовь… и тонкую, болезненную вину. И это по-настоящему пронзило её.       Он — младший. Он только начал. Но он уже понимал. Уже чувствовал её боль.       Луми молча подошла к нему, опустилась на колени и обняла. Просто крепко, по-настоящему, как будто ей было нужно это не меньше, чем ему. — Нет, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Пожалуйста, не уходи. Ты — единственный, кто всегда рядом. Ты ничего плохого не сделал, Кай. Просто… мне иногда трудно. Но с тобой — легче.       Она почувствовала, как его руки обвили её в ответ, и в этот момент, в этой тишине перед сном, сквозь горечь, которую она носила в себе всё это время, пробился крошечный росток утешения. ……       Когда Кай ушёл, а дверь её комнаты мягко закрылась, Луми осталась одна в полумраке.       Комната казалась вдруг слишком просторной, а стены — слишком тихими. Она забралась в постель, укрылась до подбородка и уставилась в потолок, где мерцали защитные руны, вплетённые в рисунок штукатурки. Свет их был тёплый, мягкий… но не грел.       Глубоко внутри всё сжималось. Обиды не было на Кая — она не могла злиться на него.       Его любовь, забота, даже та невинная гениальность, с которой он расправлялся с рунами, не вызывали в ней ничего, кроме… восхищения. Зависть? Может быть. Но не та зависть, что хочет забрать, а та, что гложет тихо, изнутри, делая тебя меньше с каждым вздохом.       Она не злилась на отца — она знала, чувствовала, как он её любит. Его улыбки, его прикосновения, его "светик" — это было искренне. Он просто гордился Каем. А Луми... Луми он просто любил. И иногда этого не хватало.       Мама… Лумейрианна была как холодное пламя — не всегда понятное, но всегда рядом. Она бы сожгла весь мир за своих детей. Но разве можно у неё просить, чтобы она научила быть… особенной?       "Я не злюсь на них", — думала Луми, вжимаясь глубже в подушку. — "Они не виноваты. Это всё я."       Внутри звучал шёпот — не голос, просто ощущение, но с каждым разом всё отчётливее:       Никчемная. Бесполезная. Слишком обычная.       В семье, где отец был легендой, мать — древней сущностью, а младший брат — прирождённый гений… она была просто Луми. Просто девочка. Слишком чувствительная. Слишком тихая. Слишком не примечательная.       И чем сильнее она это осознавала, тем крепче сжималась в комок, словно пытаясь исчезнуть внутри одеяла. Она даже не плакала — слёзы не шли. Только глухая, сдавленная боль, не находящая выхода. Боль от того, что ты любима — и всё равно чувствуешь себя ненужной.       Если бы можно было быть сильнее. Лучше. Быть особенной…       Но пока — она просто Луми. И она ненавидела это чувство. Ненавидела себя за то, что не может стать той, кем должна быть.

***

Альбом с картинками (Возможны спойлеры) — https://photos.app.goo.gl/1PK6xdp8Kjn5kAUWA