Рационально, может?

Надрывный всхлип. Махито жмется к ледяной стене в надежде, что это поможет; его мелко трясет и от желудка поднимается тошнота. Холодно. Очень. Он дышит рвано, тяжело, жмурится. Руки царапают кожу лица; тревога вперемешку с болью облепливает его всего. И теперь неясно, чья боль конкретно – физическая или ментальная? Может, и вовсе не его? Он шепчет что-то неразборчивое, хнычет, умоляет кого-то; кровь с прокушенных губ смешивается с солеными слезами и привкус лишь сильнее повышает его панику. Ему страшно. Ему плохо. Ему очень, кошмарно, отвратительно плохо, и это ощущается, как самый страшный рецидив. Будто бы душу вырвали, полоснули по ней самым острым и длинным ножом, глубоко-глубоко – она кровоточила, но совсем не кровью: вязкой жидкостью, которая заполняла грудную клетку, легкие. Его всего заполняла. Он почти задыхался. Он захлебывался в жидкости, которой истекала его душа. Он тянется к телефону дрожащими руками, пытается успокоить рваное, надрывное дыхание, и жмет на единственный контакт в "недавнее". — Алло, Хито? Махито стыдливо молчит, зажимая рот рукой, а о нее разбиваются горячие неконтролируемые слезы. Услышав знакомый голос, истерика усилилась в разы, будто бы вот оно – безопасное место, тот самый сейфплейс, где его примут и поймут... А ему так стыдно, так неловко, чтобы что-то сказать. Даже звук подать. — Махито, что случилось? Сколько времени вообще? Он давит всхлип, жмурясь и кусая ладонь, и пытается стабилизировать голос. — Извини. Я здесь. Я тут. Я-... — к горлу вновь подступает всхлип и он замолкает, прикусив тыльную сторону ладони; дрожь в теле усилилась лишь сильнее, и он надрывно выдыхает. — Хотел ус-слышать твой голос. Он звучит так жалко и тихо, так непривычно высоко. По ту сторону звучит вздох, а после шуршание. — Мне не стоило звонить, — спустя пару секунд быстро отзывается Махито, цепляясь ногтями за коленку, чтобы подавить еще один всхлип и надсадный вздох. — Изви- Извини, извини, Нанами... — Снова истерика? — и это не звучит обвинительно, или устало, или зло. Это звучит заботливо, тепло, и Махито льнет к этим словам, ближе к телефону, и судорожно кивает – будто бы он мог его видеть. Молчание Махито всегда было красноречивее всех его слов, когда-либо сказанных, и Нанами тяжело вздыхает. На часах два часа ночи, он приподнимается на кровати и пару секунд фокусируется, чтобы проснуться. — Я здесь, с тобой, — звучит по ту сторону телефона, и Махито срывается окончательно, не в силах больше сдерживать всхлипы. — Ну, ну... Что случилось? Расскажешь? Махито рыдает человеку, которого никогда в жизни не видел, потому что ему больше некому – он рыдает тому, кому доверяет больше, чем своему собственному израненному, искореженному сознанию. Он знает, что там, в Токио, оплот его спокойствия, сознания и здоровых привычек, его муза, тот, кто одним своим голосом может поставить его на ноги. И вряд ли Кенто понимает его, вряд ли осознает хоть каплю эмоций, которые он проживает, но он видит его. Из всех, он видит именно его, видит его слабости, видит подтекст его сообщений, видит и знает его прошлое. Махито успокаивается через полчаса разговора. Кенто слушает его, говорит с ним, объясняет с рациональной точки зрения и хвалит за то, что позвонил и решил рассказать. Махито готов доверить ему себя и всю свою жизнь даже без расписки, потому что знает, что он не искалечит его, даже не поцарапает случайно, потому что Нанами – последний оплот безопасности и заботы для Махито.