Честь и чувства

Это была первая дуэль, которую Ваня видел своими глазами. Хотя и дуэлью это было сложно назвать: Саша просто бросился на Корфа с кулаками, за неимением другого оружия. Ваня заметил их из окна – хоть они и находились на довольно большом расстоянии от лицея, крутые Сашины кудри, резко выделяющиеся на фоне летней зелени, Пущин никогда и ни с чем бы не спутал. Две мальчишеские фигуры повалились на траву. Какое-то время они перекатывались по поляне, а затем Модест оседлал Сашу и принялся методично утрамбовывать Пушкина кулаками в землю. «Корф его убьёт...» – промелькнуло в голове Вани. Он не помнил, как очутился на поляне и откуда прихватил Данзаса, очнувшись, только когда Костя, от души выругавшись, столкнул Корфа с Пушкина и встал между ними – грозный и злой, как истинный медведь. Модест поднялся на ноги, прожёг Данзаса ненавидящим взглядом, зло сплюнул в траву и удалился в сторону школы. – У тебя мозги есть?! – рявкнул Костя, разворачиваясь к Пушкину всем корпусом. Тот лежал с закрытыми глазами. От разбитой губы через всю щёку тянулась алая струйка крови. Под глазом наливался синяк. Некогда белые лицейские брюки украшали зелёные травяные пятна и разводы грязи. – Эй, дурная Обезьяна, ты вообще с нами? – Данзас похлопал друга по щеке. Тот открыл глаза и расплылся в широкой улыбке. – Костя?.. Ванечка... – По башке, что ли, сильно прилетело... Хотя на сотрясение вроде не похоже... – Данзас озабоченно склонился над другом и замахал пятернёй перед его лицом. – Обезьяна, сколько пальцев видишь? – Перестань. Пять, – Саша поморщился, отпихнул от себя мельтешащую руку и привстал на локте. – Вань, помоги, – не глядя бросил Костя, пытаясь посадить Пушкина. Пущин, наконец, вышел из оцепенения и придержал Сашу за спину, пока тот не принял уверенное сидячее положение. – Чёрт, штаны... – Пушкин оглядел уничтоженные брюки и попытался стряхнуть с них грязь. – Оставь, их уже не спасти, – Данзас шлёпнул друга по руке и вытащил из его волос сухую ветку. – Да уж... Сидеть тебе в карцере, брат... Вань, ты чего? Ваня только теперь почувствовал, что по его лицу катятся крупные слёзы. – Abruti... Quel idiot tu es, Pouchkine! Саша поднял взгляд. На его лице отразилась смесь нежности и сожаления. – Jeannot... Écoute, je... – Fermez-la! – Пущин вскинул правую руку, ладонью левой быстро вытирая щёки. – Je ne veux rien entendre. –Je veux, – тут же отозвался Данзас. – Скажи мне, Пушкин, какого чёрта ты попёр на Корфа врукопашную? Жить надоело или какие руки-ноги лишние нашлись? – Да так... – через силу улыбнулся Саша. – Не сошлись мнениями насчёт... одного... автора... – И только-то? – Данзас презрительно фыркнул. – Вот уж и правда idiot...

***

– Вань, ну послушай меня, – Пушкин догнал друга в парке во время вечерней прогулки. В карцер его не посадили, но заставили носить вещи, в которых он приехал из дома, пока шьётся новая форма, и теперь одежда, из которой он давно вырос, сковывала все его движения. – Я не хочу с тобой разговаривать, – холодно отрезал Пущин. – Ты эгоист и самодур. – Да почему?! – не выдержав, громко взвыл Пушкин. – Потому что! – глаза Вани превратились в две злые щёлочки. – Ты даже на секунду не задумался о том, каково мне будет, если с тобой что-то случится! Ты думаешь только о себе, только о своей уязвлённой чести, и плевать тебе на всех вокруг! Если бы не Данзас, Корф бы тебе все кости пересчитал, тебя бы пришлось собирать по кусочкам. А если бы он повредил тебе что-то жизненно важное?! Уйди, я не хочу тебя видеть. Пущин ускорил шаг и скрылся за деревьями. Пушкин посмотрел ему вслед, выругался себе под нос, развернулся и пошёл в противоположную сторону.

***

Ночью Саша услышал сдавленные всхлипы из-за стены, отделявшей его комнату от комнаты Пущина. Он встал ногами на кровать и потянулся к зазору между перегородкой и потолком. – Жанно... Ты плачешь?.. Всхлипы тут же прекратились. – Жанно?.. Тишина. Пушкин осторожно постучал по стенке. Ваня не ответил. Тогда Саша спрыгнул на пол, выдвинул нижний ящик комода и пошарил там рукой в поисках сладостей, полученных утром от дядьки Леонтия под большим секретом. Зажав в кулаке две небольшие шоколадные конфетки, он осторожно выглянул в коридор и, убедившись, что надзирателя нет поблизости, быстро шмыгнул в соседнюю дверь. Ваня лежал лицом к стене, натянув одеяло до самых плеч. Пушкин медленно подошёл к кровати друга. – Жанно... – Уходи. – Уйду. Только возьми вот это... И не плачь... пожалуйста... Ваня нехотя обернулся и прищурился, пытаясь разглядеть протянутое подношение в неверном свете горевшей на конторке свечи. – Это что? – Конфеты. Шоколадные. Леонтий дал. Бери. Пущин сел в кровати и внимательно посмотрел Пушкину в лицо. – Не надо. Это же тебя угостили. – А мне для тебя не жалко. Ваня поколебался ещё секунду, но природа жуткого сладкоежки взяла верх, и он благодарно кивнул. – Ладно. Спасибо. Саша осторожно присел на край постели и тихо произнёс: – Вань... Ну я не мог по-другому... Он сказал, что ты... – Пушкин запнулся и сжал кулак. – В общем... гадость про тебя сказал. Я не мог этого так оставить. И моя честь тут ни при чём, она теперь от души угваздана землёй и пятнами от травы. Зато твоя не опорочена, Жанно. Он больше ничего про тебя не тявкнет. Пущин поднял глаза и задумчиво вгляделся в лицо друга. – Так ты... из-за меня полез... – Ваня отложил конфеты и потянулся к Пушкину, повернул его лицо за подбородок и внимательно осмотрел синяк. – Болит?.. Саша отмахнулся. – Жить можно. – Я знаю один способ... как сделать так, чтобы не болело... – Пущин запнулся и попросил совсем тихим шёпотом. – Наклонись поближе. Саша послушно наклонился и невольно вздрогнул, когда губы друга коснулись его скулы нежным поцелуем. Ваня тут же отстранился, а Пушкин несмело улыбнулся. – И правда… больше не болит… – он немного помолчал, а затем добавил, как бы между прочим. – А у меня... ещё губа разбита... – Обойдёшься, – Пущин рассмеялся и легонько пихнул друга в плечо. Тот рассмеялся следом. – Попробовать стоило. – Саш, не делай так больше. Я ценю, что ты заступился за меня, правда, но... Мне живой и здоровый ты рядом гораздо важнее незапятнанной репутации, – Ваня снова аккуратно коснулся щеки друга. – Пообещай, что больше не будешь. – Обещаю, – едва слышно выдохнул Пушкин и подумал о том, что, когда пальцы Пущина так ласково гладят его лицо, а глаза смотрят так проникновенно, он готов пообещать что угодно. Ваня печально вздохнул: – Ведь не сдержишь... – Сдержу, – заверил Саша и добавил чуть тише. – Это же ты просишь... Пущин улыбнулся, и сердце Пушкина трепетно замерло от этой улыбки. Он осторожно повернул голову и поцеловал ладонь друга. Ваня заметно смутился, но руку не убрал. – C'est important, Sasha. Je ne peux pas vivre sans toi... – Tout ira bien, Jeannot. Ваня доверчиво кивнул. – Ты прости меня, Саш... За эгоиста... самодура и идиота... – На правду не обижаются. Я ведь действительно такой. Ваня невесомо коснулся ранки на губе Пушкина. – Больно?.. – Да... – на выдохе прошептал тот. Ваня притянул его лицо поближе и ласково поцеловал. Саша ответил со всей нежностью, на которую только был способен. Луна заглянула в окно, осветив двух трепетных влюблённых мягким серебристым светом. По коридору быстро протопали чьи-то тяжёлые шаги. Ветер зашелестел в кронах лицейских деревьев. Вдруг Пушкин тихонько зашипел, а Пущин почувствовал солоноватый привкус. – Прости, прости... – затараторил Ваня, поняв, что задел-таки ранку. – До свадьбы заживёт, – улыбнулся Саша, осторожно стирая пальцем кровь. Ваня смущённо улыбнулся и пошарил рукой по постели в поисках конфет. – Держи, – произнёс он, протягивая Пушкину одну. – Не возьму. Я их тебе принёс. Пущин упрямо держал конфету на вытянутой руке. – Ты мне их подарил? – Да. – Они теперь мои, и я могу делать с ними всё, что захочу? – Да... – Я хочу отдать одну тебе, – твёрдо заявил Ваня и добавил уже мягче. – Раз уж у нас с тобой всё на двоих... и комната, и жизнь, и чувства... Так поделим и это... *** Саша лежал в своей кровати и блаженно улыбался. В кармане шуршал фантик, который следовало спрятать подальше, дабы не провоцировать неприятности. Свеча на конторке давно догорела, и комната освещалась только бледным лунным светом. Саша знал, что в Ванину келью сейчас тоже смотрит Луна. Одна на двоих. Он повернулся лицом к перегородке и тихонько в неё поскрёбся. – Jeannot... – Quoi? – отозвались из-за стенки. – Je t'aime, mon chaton. – Et je t'aime, ma chère. По голосу было слышно, что Ваня тоже улыбается.