дыши мной до похорон

Тихая, глубокая ночь. В городе, где каждый угол был заполнен забытыми мечтами и остальными частями надежд, Кира и Виолетта снова сидели в тени, в той самой квартире, в которой уже давно не было света. На грязном столе, заляпанном остатками неудачных попыток уйти от себя, лежали использованные шприцы и пакеты с остатками порошка — всё то, что оставалось от их жизни. Всё, что когда-то было радостью, теперь стало тенью — потому что они не могли остановиться. Кира сидела на полу, оскалившись в презрении к себе. Её худое лицо с яркими татуировками, выбритыми висками и блестящей сережкой в губе уже не было таким ярким, как раньше. Она была полна цинизма и отчаяния, как и весь этот мир, в котором её обвили цепи зависимости. Она держала в руках пакет с мефедроном, порошок, который в их руках стал другом, другом, который всегда был готов отнести их в новые миры. Миры, где не было боли. — «Ну что, ты как?» — спросила она, глядя на Виолетту. Виолетта сидела на кровати, её руки дрожали, но взгляд был пустым, как и её лицо, полностью покрытое татуировками. Луна на лбу, молния на скуле — всё это когда-то казалось частью её силы. Но теперь это было лишь иллюзией. Виолетта молчала, она не могла ответить. Но её глаза — они говорили всё. Она знала, что каждый укол мог быть последним, но она не могла остановиться. — «Да пошло всё нахуй…» — прошептала она, принимая очередную дозу, вытягивая её медленно в вену, ощущая, как кровь смешивается с химией, становясь частью этой бездны, в которую они обе сваливались. Первое ощущение всегда было таким приятным, как будто мир наконец-то стал мягким, и каждая клеточка тела замирала в ощущении покоя. Но как только наркотик начинал действовать, его лёгкое наваждение становилось ловушкой. Она чувствовала, как её тело постепенно превращается в пустоту. Всё вокруг начинало быть неважным — лица людей, их слёзы, разговоры, всё, что когда-то было важным, теперь не имело значения. В этот момент не существовало ничего, кроме неё, её укола и простого, но столь жадного желания раствориться. — «Неужели мы так и будем…?» — произнесла Виолетта, её слова едва слышались, но они были настоящими, потому что за каждым словом стояла бездна, от которой не было спасения. Кира молчала, взгляд её затуманился. Она уже не могла удерживать себя в этом мире. Похудевшие тела, кожа, которая больше не реагировала на свет, ломки, когда не было денег, когда не было доступа — это была их реальность. Время от времени у Киры начинались судороги, когда организм требовал больше, когда не хватало вещества, чтобы заглушить этот остервенелый голод. В такие моменты она просила Виолетту помочь — и та, в свою очередь, молча протягивала ей ещё одну дозу, чувствуя, как её собственное тело ослабевает, как её мир расплывается. Каждый день для Виолетты был пыткой, но она не могла остановиться. Она не могла отпустить Киру, несмотря на всё, что происходило. Ведь Кира была её миром — жестоким, больным, но всё равно тем, чем она дышала. Виолетта смотрела на неё, и боль в её груди становилась всё сильнее. Она пыталась понять, как любовь может быть такой разрушительной, как она может быть такой слепой. Но Кира в её жизни была не просто частью, она была всем. Кира не была мягкой. Она не умела любить, не умела быть нежной. В её глазах не было того, что Виолетта искала — там была только пустота, отражение её собственных сломанных частиц. Но Виолетта не могла покинуть её, даже когда Кира становилась жестокой, даже когда удары приходили не только от мира, но и от самой Киры. Когда денег не было, когда остатки дозы таяли, Кира могла грубо толкнуть её или, в порыве ярости, ударить по лицу. Она не понимала, почему она это делает, но каждый удар был как новое напоминание о том, что эта любовь не должна существовать. Виолетта чувствовала, как кровь стекает по её коже, но её сердце продолжало биться ради Киры. Потому что в её голове было одно: «Если я буду рядом, если я не уйду, она изменится. Она любит меня так же, как я её». Но это было иллюзией, разрушающей её на куски. — “Ты не уйдешь от меня, Виолетта. Ты не сможешь…” — шептала Кира, её голос был хриплым, её слова — холодными. Иногда они звучали как приговор, иногда — как ласка, но боль всегда оставалась. Она обнимала её, но обнимала так, как зверь свою добычу. Виолетта чувствовала, как руки Киры становятся всё более жёсткими, как её пальцы теряют всякую теплоту. Но даже в такие моменты она тянулась к ней. Это было сильнее, чем разум. Кира не давала Виолетте шанс на спасение. Она уже не знала, где она, а где Кира. Они оба поглощали друг друга, сжигали, ломали. Она была готова умереть рядом с Кирой, потому что её жизнь не имела смысла без неё. Она не могла покинуть, даже когда Кира всё больше вела её на дно. Кира не спасала, а убивала. Она убивала её медленно — дозой за дозой, словом за словом, ударом за ударом. — “Ты моя. И ты останешься моей. Мы сдохнем вместе.” — Кира говорила, и Виолетта верила ей. Слепая вера в любовь, которая убивала. Потом наступил момент, который всё изменил. Виолетта не проснулась. Сначала Кира думала, что она просто спит слишком крепко. Но когда она потрясла её за плечо, увидела, что лицо Виолетты стало серым, а дыхания не было. Кира поняла, что всё закончилось. Лишь несколько часов назад они ещё смеялись над тем, как хорошо было “быть свободными”. Свободными от людей, свободными от всего, кроме наркоты, которая стала их единственной подругой. А теперь Виолетты не было. Только бесконечный поток врачей, полицейских, протоколы и безжизненное тело, которое увезли в морг. Кира почувствовала, как мир рушится. Она потеряла последнюю ниточку. Всё вокруг стало туманом. Но на этот раз всё было иначе. Уединившись с собой вечером девушка вскрыла очередной шприц. Кира почувствовала, как её тело начинает буквально рушиться. Сначала ей стало трудно дышать. Кожа её побелела, в груди было жгучее ощущение, как будто сердце пыталось вырваться. Всё сильнее, сильнее сжимающие судороги охватывали её тело. Она упала на пол, глотая воздух, но он не приходил. Руки и ноги не слушались, внутренние органы словно сжались в муках, и каждый нервный конец отзывался ужасной болью. Изо рта шла пена, её взгляд был пуст. Судороги стали настолько сильными, что она не могла сдерживаться, в её теле происходила мучительная борьба с ядом, который она сама себе ввела. В этот момент Кира, наверное, всё ещё надеялась на чудо, но было поздно. Она смотрела на мир через туман, словно он уже не существовал для неё. Судороги сменялись короткими периодами затишья, но они не продолжались долго. Вскоре Кира перестала дышать, и её тело, всё ещё скрюченное в муках, замерло. Широко открытые стеклянные глаза выражали ужас, муки и животный страх. Никто не пришёл вовремя. Кира ушла в агонии, не успев осознать, что это был конец. В её ушах уже не было звуков, её тело превратилось в холодную и безжизненную оболочку. Она не хотела умирать одна. Но так всё и было — она осталась одна в своём последнем мучении. Её смерть была такой же беззвучной, как и её жизнь. Она не кричала, не просила помощи, не надеялась. В конце концов, все её мечты и вся её боль исчезли. Эта история была неизбежной. Кира и Виолетта погибли так, как они жили — в бездне, из которой не было выхода, и никто не мог их спасти.