Одна душа

Знаете ведь это чувство, когда тысячи раз говоришь что-то человеку, а он всё равно не слышит? А потом случается так, как ты предупреждал, но ты этому уже не рад. Ксено бы тысячу раз забрал свои слова назад. Сделал бы всё, чтобы хоть до конца своих дней быть неправым всегда. Случилось ровно так, как он и думал, думал с восьмого класса, как впервые увидел Стенли с сигаретой. В голове красной строчкой аварийного сообщения пронеслось «Он умрёт от рака лёгких». И, чёрт, как же он был прав! За исключением одного – Стенли ещё жив. Он ходит по дому, готовит Ксено завтрак, штопает в гостиной носки. Только теперь к этой привычной рутине прибавился постоянный звук кашля, такого, будто кто-то пытается выблевать на кухне лёгкие. Что не так далеко от правды, учитывая, что из истерзанной метастазами глотки часто вырываются кусочки лёгочного эпителия и сгустки крови. В доме снова жужжит ингалятор, а значит, всё совсем плохо. Хотя, разве может быть что-то хорошо, когда у твоего мужа рак лёгких третьей стадии? Этот придурочный даже ничего ему не сказал после приёма у онколога, Ксено у него выпытывать пришлось после четвёртого обморока на неделе. Третья стадия, мать твою! А ведь Стенли наверняка заметил, что что-то не так, гораздо раньше. Просто, поди, подумал, что само пройдёт. Ага, кашель с кровью сам пройдёт, боль в лёгких сама пройдёт, постоянное чувство удушья тоже само. Сил нет! И теперь Ксено нужно с этим разбираться. Полагаться на ответственное отношение к своему организму со стороны Стенли Ксено уже не мог, поэтому без малейшего сомнения отписал сам себе отпуск и шатался со Снайдером по госпиталям. – Стенли, 12 часов, иди пей таблетки, – у него на каждый приём стоит будильник, чтобы ничего не пропустить. Не услышав ответа со стороны супруга, Уингфилд закрывает ноутбук с сайтом израильской онкологической клиники, добавленной в избранное. – Стен! Сколько раз говорил, отвечай, если зову! И снова тишина, сдавливающая глотку так, будто это у Ксено, а не Стенли рак лёгких. Тёмные коридоры засасывают в свою мрачную атмосферу. Сердце в груди начинает грохотать с такой силой, что Ксено даже отодвигает воротник свитера, чтобы пустить воздух на кожу, по которой уже начал струиться холодный пот. – Стен! Ты где? – снова нет ответа. Приходится сглотнуть густой комок страха и пройти в спальню, там никого, следующая комната – это кухня. Тоже пусто. Тишину прерывает уже знакомый кашель и шум воды из-под крана. Ксено спешит в ванну, распахивая дверь, даже не заботясь о приватности. Стенли полулежит-полусидит на полу, положив голову на край ванны. Из крана хлыщет холодная вода, а по белой керамической поверхности, теряясь в темноте слива, стремятся темно-алые кусочки тканей вперемешку с кровью. – Прости... – голос настолько хриплый, что на фоне воды он почти неразличим. Стенли снова сплёвывает кровь в ванну и кладёт щеку на её край. – Я пытался ответить, но меня, видимо... Видимо, не было слышно. Новый приступ кашля прервал его короткие разъяснения. Ксено сразу же очутился рядом, придерживая тело Стенли в вертикальном положении, чтобы во время того, как из его глотки вырываются брызги крови, тот случайно не свалился головой об ванну. – И давно ты так? – узнавать было страшно, но Уингфилд должен знать. Потом уже решит, вызывать ли ему скорую или уже катафалк. – Минут 10... Мне кажется, всё-таки стоит принять предложение Вашингтонского госпиталя и начать у них химию... Так хоть шансов побольше будет... – Стенли с надеждой взглянул в тёмные глаза Ксено, улыбаясь ему окровавленным ртом. – Может быть. Я только вот боюсь, что ты от химии быстрее скопытишься, чем от рака. – Нет, ну правда, Стенли за месяц потерял 20 килограмм, он весит уже меньше, чем сам Ксено, что с ним тогда химия сделает? – А вот я говорил тебе, что сигареты ни до чего хорошего не доведут. Стенли вздохнул, поджимая губы и понимая, что супруг абсолютно прав в каждом слове. Сам выбрал для себя медленную смерть, вот теперь и пожинает плоды. Спасибо хоть, что Ксено с ним остался, а не бросил доживать последние дни в одиночестве в стационаре. А ведь им постоянно предлагали перевести его уже с концами в больницу, но Ксено до последнего отпирался. Это была как идея фикс, он очень хотел, чтобы Стенли остался дома, под его присмотром, хоть Уингфилд ни разу и не врач. – Сиди тут, принесу тебе кислород, – Хотя медсестринские курсы пришлось пройти, иначе бы Стенли с ним на дом не отпустили. Их жилище теперь было похоже на гибрид палаты и квартиры. Вот кухня, а вот, рядом с бутылкой масла, – кислородный баллон; вот миска с конфетами, – а рядом с ней штук семь коробочек таблеток. В спальне был даже аппарат ИВЛ, потому что Стенли банально переставал дышать во сне. Ксено, конечно, мужу об этом не скажет, но по ночам он не выпускает его запястье из пальцев, судорожно отсчитывая пульс. Так страшно, когда чужое сердце сбивается с ритма и пропускает удар, затем быстро нагоняя отставание, ускоряя темп. Химиотерапия пугала ужасно. Стенли может её просто не пережить, да и в его теле уже столько метастаз, что на самом деле она бессмысленна. Уингфилд не говорил об этом Снайдеру – не хотел расстраивать. Просто молча колол Кеторол в истыканные вены по 8 кругу и молчал. По той же причине и не хотел отдавать его врачам, просто не хотел, чтобы Стенли умер в незнакомом месте. Лучше дома. Лучше с Ксено. Люди привыкают к жестокости очень быстро, первая смерть всегда самая страшная. Для Ксено Стенли – первый во всех смыслах. Первая любовь, первый секс-партнёр, первый и единственный муж, первый, кого он, судя по всему, похоронит. Придурок он, говорил же ему не курить. Эти мерзкие сигареты всё ещё валяются по всему дому. Стоит Ксено их найти, как он сразу идёт сжигать их на задний двор. А ведь у них были планы – они хотели съездить в Мюнхен, в Париж, в Венецию, уже задумывались об усыновлении ребёнка! Но этот мир никогда их не любил, среди самых везучих людей они оба всегда были тёмным пятном. Жизнь не просто испытывала их на прочность, она их пытала, чтобы посмотреть, как они вывернутся на этот раз. Бл*, а никак! Ясно? Никак! Ксено встряхивает кислородный баллон, прикидывая по весу, сколько в нём осталось, и в итоге берёт новый, прикрепляя к нему съёмный под с маской. Они ещё поборются, до последнего вздоха, до последней секунды. Ксено решительно идёт обратно в ванную комнату, проверяя крепление и садится обратно на пол. – Я всё подготовил, на, возьми. – И снова тишина в ответ. Наверное, Стенли уснул, пока его не было. Уингфилд аккуратно приподнимает чужую голову и перекладывает на свои колени, вздыхает, думая о том, что стоит написать всё-таки в ту израильскую клинику. Приставляет кислородный баллон к чужому лицу, даже не глядя, снимает заглушку. Он даже не замечает, что у человека на его коленях широко раскрыты глаза, а возле приоткрытого рта засохла кровавая пена. Это осознание настигнет Уингфилда позже, когда он по привычке решит приложить пальцы к чужой шее и не найдёт там пульс. Горячая плоть встретилась с холодной и твёрдой, спустя 40 минут неподвижности началось уже трупное окоченение. Что-то щёлкнуло тогда в голове Ксено, как рубильник, он аккуратно уложил Стенли на пол и вышел из душевой. Пистолет Снайдера лежал в сейфе, а паролем была дата их свадьбы. Холодный кольт привычной тяжестью лёг в руку, один патрон, перезарядка и молчаливый путь обратно. Уингфилд лёг на пол, посмотрел в чужие пустые глаза и протянул руку, чтобы навсегда их закрыть. Потянулся вперёд, целуя холодные губы. – Извини, что заставил ждать, не заметил, как ты уже убежал. Дуло пистолета прижалось к виску, одно движение пальца – и по плиточным швам побежали струйки крови, собираясь у плинтусов. Их ещё долго не могли найти. Обнаружил их Сенку, пришедший навестить дорогого учителя. У Ишигами были кличи от их дома на случай, если самолёт из Японии прилетит ночью. Сенку вызвал скорую, а затем и полицию. Он же с отцом и организовал похороны обоим. Звучали выстрелы из ружей – так провожают в последний путь полковников ВВС; а весь отдел космической инженерии НАСА запустил в честь Ксено петарды прямо на кладбище. «Друг – это одна душа, рожденная в двух телах», а душа не может существовать по кусочкам.