Свечи с запахом ванили

             У Нила никогда не было места, которое он мог бы назвать домом. Чего-то безопасного, уютного, куда хотелось бы возвращаться. Всю жизнь проведя в бегах, дом казался чем-то нереальным, иллюзорным — несбыточной мечтой, думать о которой сначала было больно, а потом бессмысленно. Когда вся твоя жизнь крутится вокруг смены имен, паспортов, стран, лишь бы выжить, слово «дом» теряет свой смысл, превращаясь в пустой звук. Это, как если бы кто-то рассказывал о далекой планете, полной чудес и счастья, но ты знаешь, что никогда не сможешь туда попасть. Поэтому ты перестаешь слушать и просто сосредотачиваешься на том, чтобы пережить сегодняшний день.              Общежитие лисов становится чем-то приближенным к слову «дом». Бурчание Аарона над конспектами, громкие возгласы Кевина во время просмотра экси, милование Дэн и Мэтта, шоппинг с Эллисон и Ники по выходным, смех Рене, и тихие, немногословные моменты с Эндрю, когда на двоих одна сигарета. И Нил, несмотря на страх, цепляется за это чувство.              Это все еще не дом, но ощущается приятно, непривычно безопасно. Что-то меняется внутри Нила, размягчается, оттаивает. Где-то в глубине души зарождается давно забытое, закопанное собственными руками желание иметь место, которое он сможет назвать своим. Это желание болезненно обжигает. Университет не вечен, вечерние посиделки с лисами не вечны, его комната в общежитии станет принадлежать кому-то еще. Он дает себе слово не привязываться к местам, потому что слишком хорошо помнит, как больно терять то, что стало дорогим.              Четыре года пролетают в одночасье: выездные матчи, которые все еще вызывают в Ниле мандраж и приятное покалывание на кончиках пальцев; ночные тренировки с Кевином и Эндрю; выпуск старшекурсников, после которого Нил чувствует образовавшуюся пустоту. Без них в общежитии стало тише, а привычные ритуалы кажутся неполными. Новая ответственность в виде капитанства и новеньких лисов. Каждый год приносит новые вызовы, новые победы, новые потери. И с каждым годом Нил понимает, что его обещание не привязываться становится все труднее и труднее сдержать.              В свой выпуск Нилу становится очень грустно, будто все четыре года его методично, с хирургической точностью разбирали по кусочкам. Сначала — страх, попытки вписаться в мир, которого он не понимал. Потом — отчаяние от осознания, что его прошлое никогда не оставит его в покое. В итоге — первые проблески надежды, товарищество, даже «это». И вот, сейчас, на этом самом пороге, он чувствует, как из него окончательно вынимают душу. Каждый момент, каждый человек, каждая игра — все это, словно нити, держало его вместе, формировало что-то, похожее на личность. И теперь, когда эти нити рвутся, он чувствует себя опустошенным.              Что теперь? Что будет после этого? Все эти четыре года он плыл по течению, держась за Лисов, за игру, за Эндрю. Это было его якорем, его убежищем, его… семьей. А теперь этот якорь поднимают, и он остается один в открытом море, без карты, без компаса, без какой-либо гарантии на то, что впереди его ждет что-то хорошее. Будущее маячит перед ним огромной, пугающей пустотой. И впервые за долгое время Нилу действительно страшно. Страшно не за свою жизнь, а за то, что станет с ним дальше, когда все это закончится. Страшно, что он больше не будет нужен. Страшно, что его снова придется собирать по кусочкам, только на этот раз — в одиночку.              Привыкший за эти годы маскировать эмоции, Нил старается не показывать своей грусти. Глотает ком в горле, стараясь улыбаться, когда его поздравляют, кивает, когда говорят о будущем. Но внутри все сжимается от страха. Страха перед неизвестностью, перед тем, что его ждет за пределами этого привычного, хоть и травмирующего, мира. Он боится, что, выйдя за ворота Пальметто, он снова станет тем одиноким волком, которым был раньше. Что все, чего он достиг, все, за что боролся, окажется бессмысленным. Он боится, что его снова настигнет прошлое, что его личность, с таким трудом собранная по крупицам, снова рассыплется в прах. Но он благодарен Эндрю. Боль словно отступает, когда Нил берет его за руку и чувствует ответное сжатие. Этот жест, такой немногословный и такой важный, говорит больше, чем любые слова.              Следующие два года, когда они с Эндрю существуют в разных командах, оказываются самыми тяжелыми. Редкие краткие переписки — это не разговоры, а скорее сигнальные огни в ночи.       «Все в порядке?» — спрашивает Нил, набирая сообщение дрожащими пальцами.              «Да», — отвечает Эндрю, лаконично и как всегда, отстраненно. И этого достаточно. Достаточно, чтобы знать, что он жив. Достаточно, чтобы знать, что они все еще есть.               «Травма несерьезная», — пишет Эндрю после особенно жесткой игры. Нил чувствует, как от этих слов отпускает напряжение, будто кто-то невидимый снял тяжелый груз с его плеч, хоть и не полностью. Не видеть Миньярда воочию, чтобы удостовериться в его состоянии, оставляло какую-то постоянную, ноющую тревогу. Нилу нужно видеть его, чувствовать его присутствие, эту тихую, почти неощутимую ауру силы и спокойствия, которую излучает Эндрю.              Еще более редкие видеозвонки — это как глоток чистой воды посреди пустыни. Лицо Эндрю на экране, такое знакомое и в то же время такое далекое. Его глаза, обычно скрытые за завесой цинизма, на мгновение смягчаются, когда он видит Нила. Джостен приятно удивляется, когда замечает это в первый раз. Он всегда улавливал во взглядах и движениях Эндрю больше, чем остальные, но это не то. Миньярд сам открыто позволяет ему увидеть эту слабость. Говорит о том, что тоже скучает, хоть и безмолвно.               Они говорят ни о чем. Об игре, о погоде, о чужих идиотах в команде. Но в каждом слове, в каждом взгляде, в каждой паузе между ними, Нил чувствует отголоски их прежней близости. Этого хватает, чтобы продержаться еще несколько месяцев, пока их пути снова не пересекутся на поле или чьей-то квартире. Этого хватает, чтобы напомнить себе, что он не один, что где-то там, за сотни миль, есть человек, который ждет его, который думает о нем. И этот человек — Эндрю. И это все, что имеет значение.              В общей сложности за два года они видятся девять раз, два из которых пересекаются на поле в роли соперников. Нил цепляется за эти встречи как утопающий за спасательный круг. Пять встреч — это спланированные, тщательно выкроенные между играми и тренировками выходные, проведенные в чужих городах, в дешевых отелях, где никто не знает их имен. Время, украденное у реальности, чтобы просто быть вместе, молчать, смотреть друг на друга, чувствовать запах друг друга, убеждаясь, что они все еще здесь, все еще существуют в жизнях друг друга. Еще две встречи — это спонтанные, незапланированные поездки, вызванные невыносимой тоской, желанием просто увидеть Эндрю хоть на секунду. Нил чувствует себя таким отчаянным, когда проезжает сотни миль, чтобы поймать его взгляд на выходе из спортзала, а после разделить одну сигарету на двоих, а уже вечером вернуться обратно к себе.              Но самые сложные встречи на поле, в роли соперников. Нил ненавидит их. Он ненавидит видеть Эндрю в чужой форме, ненавидит осознавать, что сейчас они враги, что им нужно бороться друг против друга, чтобы победить. Ненавидит, что его человек так близко, но так далеко. Но в то же время, в этом противостоянии есть что-то притягательное, что-то завораживающее. Это возможность проверить друг друга, испытать, узнать, на что они способны. И после каждой такой игры, несмотря на усталость и боль, Нил чувствует странную гордость. Гордость за Эндрю, за его силу, за его талант. И за себя, за то, что смог выстоять против него.              «Ты глупо упустил мяч во втором тайме», — пишет ему Эндрю поздно ночью, зная, что Нил не спит.              «Отвлекся на привлекательного вратаря», — отвечает Нил с грустной улыбкой, прижимая телефон к груди. Он знает, что Эндрю видел его взгляд, его секундную заминку, когда их глаза встретились на поле. Он знает, что Эндрю знает, что Нил сознательно позволил себе отвлечься, чтобы поймать этот мимолетный контакт, этот короткий момент связи. Это глупо, рискованно, но он не мог удержаться. Ему было нужно это. Нужно было убедиться, что Миньярд все еще смотрит на него, что он все еще видит его, что он все еще важен для него, пусть даже в качестве противника.       «Скоро увидимся. Спи», — кратко отвечает Эндрю и выходит из сети Нил понимает, что это не просто дежурная фраза, не просто вежливый ответ. Это обещание, твердое и недвусмысленное, как выбитое на камне. Он понимает, что Эндрю, несмотря на свою привычную отстраненность, прекрасно считал его беспокойство, его тоску, его страх отдаления. И этот короткий ответ – его способ сказать: «Я знаю. Я чувствую. И я тоже хочу увидеться».              И Нил засыпает. Впервые за долгое время сон приходит легко, без тревожных мыслей и кошмаров.              Совместная покупка квартиры кажется чем-то нереальным, почти абсурдным. До сих пор у Нила не было ничего, что он мог бы назвать своим, кроме спортивной сумки и поддельных документов. Потом команда, лисы, ключи от дома в Колумбии, его собственное имя, данное ему по праву, а не украденное из чужой биографии — все это были крохи нормальности, призрачные намеки на то, что он может иметь право на большее. Но все равно, это было нечто временное, нечто, что должно было закончиться. Даже привязанность Эндрю, такая тихая, выстраданная и бережно хранимая, казалась чем-то эфемерным, недолговечным. Нил боялся, что как только он начнет к ней привыкать, как только он перестанет ждать подвоха, все исчезнет, оставив его снова одного, в пустоте.               Мысль о том, чтобы иметь что-то настолько постоянное, настолько привязанное к одному месту, пугает и одновременно завораживает. Это как якорь, который наконец-то позволит ему остановиться, перестать плыть по течению, пустив корни. Но этот якорь — не одинокий и ржавый, а прочный и надежный, разделенный с человеком, которому он доверяет свою жизнь. Это больше, чем просто квартира. Это заявление. Заявление о том, что они вместе, что они собираются строить будущее, что они готовы к чему-то большему, чем просто мимолетные встречи и украденные ночи. Нил даже не подозревал, что нуждается в такой формальности.              В первую ночь в их общей квартире Нил почти не спит. Он лежит рядом с Эндрю, прислушиваясь к его ровному дыханию, и смотрит в потолок, пытаясь осознать, что это не сон. Он трогает стену рядом с кроватью, ощущает прохладу штукатурки, чтобы убедиться, что она реальна. Он встает, выходит на балкон и смотрит на ночной город, пытаясь запомнить каждую деталь, каждый звук, каждый запах. Он боится, что если закроет глаза, то все это исчезнет, как мираж, и он снова окажется в бегах, в одиночестве, в тени.               Чужие шаги за дверью не пугают — Нил слишком хорошо выучил эти. Тихие, размеренные, слегка тяжеловесные, принадлежащие лишь одному человеку. Эндрю утыкается носом ему в шею, обжигая кожу своим дыханием, и Джостен инстинктивно прижимается к нему ближе.              — Кошмары? — шепчет Миньярд хриплым от сна голосом.              — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — выдыхает Нил, сглатывая противный ком в горле. Он чувствует, как Эндрю слегка напрягается, но не отстраняется. Вместо этого он прижимается к нему еще ближе, и Нил ощущает прикосновение его холодных, как лед, ступней.       — Привыкай, — бормочет Эндрю в ответ.              Это не обещание вечного счастья, а скорее гарантия того, что он будет рядом, несмотря ни на что. Привыкай к тому, что я буду здесь, привыкай к тому, что это реально, привыкай к тому, что ты не один. И этих слов достаточно. Нил закрывает глаза и наконец-то позволяет себе расслабиться.              Когда приезжают лисы, Эллисон и Ники, конечно же, вытаскивают Нила прогуляться по магазинам, обосновывая это тем, что их квартира выглядит абсолютно неуютно. Джостен с ними не соглашается. Это же их квартира. Как она может быть какой-то не такой? Он помнит все свои предыдущие жилища — мотели, заброшенные дома, съемные комнаты, и эта квартира кажется ему вершиной роскоши и комфорта. У Нила никогда не было потребности в покупке мягких подушек или красивых ваз. Но, разглядывая их в магазине, он вдруг понимает, что в этом есть что-то привлекательное. Что-то, связанное с ощущением дома, с желанием создать пространство, отражающее их личности, их общую жизнь. Нил никогда раньше не думал об этом, но теперь, когда у него есть Эндрю и это постоянное место жительства, ему хочется сделать его немного… своим. Не для кого-то другого, а для себя и Эндрю. И, возможно, для Лисов, когда они приезжают в гости.              Под широкие улыбки друзей, Нил покупает пару пушистых декоративных подушек, нелепую керамическую фигурку лисы и мягкий плед, который, как он надеется, согреет холодные ноги Эндрю. Он чувствует себя немного глупо, но в то же время… счастливым. Как будто он делает что-то важное, что-то, что сделает их дом еще боле домашним. И, глядя на тележку, полную вещей, которые раньше казались ему абсолютно ненужными, Нил понимает, что он начинает привыкать. Привыкать к мысли, что у него есть место, в которое хочется вернуться, привыкать к мысли, что у него есть Эндрю, привыкать к мысли, что он достоин этого счастья.              — Это что? — хмурится Эндрю, бросая подозрительный взгляд на стопку подушек, которые Нил пытается аккуратно разместить на диване.       — Декоративные подушки, — Нил пожимает плечами, стараясь не обращать внимания на недовольное выражение лица Эндрю. — Эллисон и Ники решили, что нам срочно нужен уют. Затащили меня в магазин, и… ну, вот, — он демонстративно поправляет плед, стараясь скрыть нервозность. — Вроде… ничего так получилось.              Эндрю молчит, окидывая взглядом результат трудов Нила. Наконец, он коротко кивает.              — Нормально, — говорит Эндрю, но в его голосе нет обычного сарказма. И, что самое удивительное, он садится на диван, берет одну из подушек и, немного подумав, кладет ее себе под голову. И в этот момент Нил понимает, что он сделал что-то правильно. Что-то, что порадовало Эндрю, хоть он никогда в этом не признается. И от этого на душе становится тепло и спокойно.              С того момента одержимость Нила милыми вещами для дома не прекращается. Он начинает замечать детали, которые раньше упускал из виду, любоваться текстурами, цветами, формами. Он тайком листает журналы по дизайну интерьера, прислушивается к разговорам Эллисон о декоре и даже… начинает получать от этого удовольствие. Конечно, он никогда не признается в этом вслух. Но теперь в их квартире появляется все больше и больше милых мелочей: уютный коврик у кровати, лампа с мягким светом, ваза с цветами (правда, искусственными — Нил понимает, что Эндрю не станет возиться с живыми), фотографии Лисов в рамках на стене. И все это делает их квартиру не просто местом для сна и тренировок.              К удивлению Нила, Эндрю не говорит ни одной язвительной вещи. Он ожидает услышать что-то по поводу ненужного хлама или излишней сентиментальности, но ничего из этого не вырывается изо рта Миньярда. Он будто с самого первого дня смиряется с желанием Нила захламить их квартиру… или, возможно, он просто позволяет ему это делать. И эта мысль греет Джостена изнутри.              Однажды, поздним вечером, Нил возвращается домой после пробежки и застает Эндрю, закутанного в тот самый мягкий плед, купленный специально для него, спящим на диване под мерцающий свет гирлянды, которую Джостен повесил над книжной полкой. В руках Эндрю зажата раскрытая книга, а рядом на полу стоит кружка с уже остывшим какао.              Нил замирает в дверях, боясь нарушить эту идиллию. Несколько минут он просто стоит и любуется Эндрю, запоминая каждую деталь: взъерошенные волосы, приоткрытые губы, мягкий свет гирлянды, играющий на его лице. В этот момент он понимает, что это становится больше, чем просто квартира. Нил аккуратно подходит к дивану, бережно вынимает книгу из рук Миньярда, ставит кружку на стол и укрывает его пледом получше.              Он смотрит на спящего Эндрю и понимает, что готов отдать все, чтобы этот момент длился вечно.              С тех пор ни одна новая вещь в их квартире не проходит мимо безмолвного одобрения Миньярда, которое Нил научился безошибочно распознавать: едва заметный кивок, чуть смягчившееся выражение лица, или просто отсутствие возражений. И, конечно же, ни одна новая вещь не появляется без тщательного обдумывания и прикидок, понравится ли она Эндрю, потому что их общее пространство. Пристанище, в которое они оба должны хотеть вернуться.              — И что у нас сегодня? — спрашивает Эндрю, не отрываясь от книги, бросает мимолетный взгляд на Нила, явно подразумевая его новую покупку для их квартиры. В его тоне нет раздражения, скорее, легкое любопытство, приправленное каплей сарказма.              — Ароматические свечи, — Нил ставит коробку на кофейный стол, слегка нервничая. — С запахом сосны, ванильного печенья и… — он запинается, вспоминая название, которое ему настойчиво вдолбила в голову Эллисон, — …сандалового дерева с нотками бергамота.              Эндрю лишь молча закрывает книгу, откладывает ее в сторону и берет одну из свечей. Он подносит ее к лицу, закрывает глаза и делает глубокий вдох.              — Неплохо, — констатирует он, открывая глаза. И это звучит как комплимент. — Никогда бы не подумал, что ты такая сорока, Джостен, — добавляет он, усмехаясь краешком губ. Это звучит как поддразнивание, но Нил знает, что за ним скрывается тепло и удивление. И он понимает, что Эндрю, возможно, даже рад этим маленьким изменениям в их доме.              Однажды Нил возвращается домой и, скинув кроссовки у двери, замечает кое-что новое, чего раньше точно не было. На полке, рядом с фотографиями Лисов, теперь сидят две небольшие мягкие игрушки. Он хмурится, припоминая последний поход по магазинам, но уверен — он их не покупал. Нил любит статуэтки, фигурки, особенно в виде лисят, но никак не плюшевые детские игрушки, хотя эти выглядят очаровательно. Рыжий лисенок с черными глазами бусинами и белоснежный заяц с розовым носом и голубыми ленточками, завязанными на ушах. Нил удивленно смотрит на них, пытаясь вспомнить, откуда они взялись. В этот момент из спальни выходит Эндрю. Джостен поворачивается к нему с вопросительным взглядом, но Миньярд, как обычно, ничего не объясняет. Он просто пожимает плечами и отворачивается, пряча усмешку. И тогда Нил все понимает.              — Ты купил их? — спрашивает он, уже зная ответ.              — Может быть. А что? — фыркает Эндрю.              — Ничего, — мотает головой Нил, чувствуя, как на лице расплывается глупая нежная улыбка.              Джостен оставляет спортивную сумку на полу и делает шаг вперед, раскрывая руки для объятий — не требование, а приглашение. Он терпеливо ждет решения Эндрю, несмотря на невыносимое желание притянуть его к себе и крепко обнять. Он сдерживается. Он позволяет Эндрю самому решать, когда и как произойдет этот контакт. Он дает ему контроль. Знает, что Миньярд все еще нуждается во времени и пространстве, чтобы почувствовать себя комфортно и в безопасности, прежде чем позволить себе проявить подобную близость. И вот, он делает этот шаг. Эндрю прижимается к Нилу, не обнимая в ответ. Его тело остается напряженным, словно готовым к отступлению в любой момент. Джостен чувствует хрупкость его костей, холодную кожу под тонкой тканью футболки. Это не объятие как таковое, а скорее прикосновение двух осколков, пытающихся сложить общую картину. Руки Нила осторожно опускаются на спину Эндрю, касаясь так легко, словно он боится сломать его. Он не сжимает, не притягивает сильнее, просто поддерживает, создает опору.              Из губ Эндрю вырывается тихий выдох, почти неслышный, но Нил чувствует его тепло на своей шее. Это молчаливое согласие на близость, на доверие, на уязвимость, на все то, что всегда казалось ему невозможным. Нил позволяет себе выдохнуть в ответ. Он нежно прижимается щекой к волосам Эндрю, ощущая их жесткость и запах табака. В этот момент они оба замирают, вдыхая друг друга, чувствуя себя живыми и целыми.              Проходит почти год, когда внутри Нила что-то ломается при виде Эндрю, пьющего свой утренний кофе, на их общей кухне. Будто все эти семь лет, с тех пор как он вырвался из лап отца, он не позволял себе до конца думать о том, что он имеет право на спокойную жизнь, любимого человека и дом. Он жил в бегах, в тени, в постоянном напряжении, готовый в любой момент сорваться с места и начать все сначала. Даже после Лисов, даже после того, как он наконец-то обрел семью, он не позволял себе расслабиться, не позволял себе поверить, что все это настоящее, что все это может продлиться долго. Тем более, когда вскоре после того, как он начал привыкать к стабильности, его снова вырвали из привычной среды, сначала раскидав близких людей по разным городам, а после закинув его самого в другую команду на долгих два года.              И вот он здесь, в общей кухне, пахнущей свечами с ванилью и тостами, а Эндрю — здесь. Не на экране телефона, не в мимолетном взгляде на поле, а здесь, в их доме, пьет кофе, как будто это самое обычное дело на свете. И в этот момент Нил понимает, что он больше не беглец. Он в своей квартире. И рядом с ним человек, с которым он хочет быть. Жить. И все это — настоящее.              Спадает напряжение, уходит страх, растворяется недоверие. Нил позволяет себе поверить, что он достоин этого. Достоин любви, достоин покоя, достоин дома. И он подходит к Эндрю возле плиты, мягко касается плеча, давая почувствовать свое присутствие, а после обнимает его со спины, прижимается лицом и просто дышит. Вдыхает запах дыма, кожи и чего-то еще, чего-то, что принадлежит только Эндрю, чего-то, что стало для него родным запахом. И в этот момент он знает, что он наконец-то в безопасности.               Он наконец-то дома.