Strangers

Он стоит в старом пальто, пропахшем красками, дешёвым кофе и каким-то отдалённым запахом ягод. По его волосам стекает вода, из-за внезапно начавшегося дождя, а конечности постепенно начинает пробирать холод, потому что его пальто было слишком тонким для такой погоды. Ботинки шлёпают по мелким, только начавшим образовываться лужам, и Хёнджин движением ладони убирает мокрые пряди, прилипающие к лицу. У него под мышкой зажат пакет с красками и большими листами бумаги, и он молится всем существующим силам, чтобы они не промокли. Мимо едут машины, опасно проезжая вблизи от тротуара, так и норовя окатить его водой и грязью с ног до головы. Хёнджин каждый раз жмётся к самому дальнему краю дороги, лишь сильнее стараясь закрыть от дождя пакет. Он ругается себе под нос, мечтая поскорее добраться до одинокой, но сухой и тихой квартиры. Начинает вечереть. На улицу постепенно опускаются сумерки, люди вокруг запрыгивают в такси, прикрывая голову ладонями от дождевой воды, мимо проходят редкие прохожие с зонтами, а в окнах гигантских домов-муравейников загорается тёплый свет, как бы оповещая всё вокруг: здесь все в сухости, уюте и безопасности. Хёнджин морщит нос и прибавляет шаг, а поблизости как на зло даже ни одной жалкой кофеенки нет, и приходиться загребать ногами всё прибывающую воду и бесконечно злиться на то, что пакет из рук всё время ускользает. У Хёнджина во рту привкус сажи и дождевой воды, а между рёбер холод и желание побыстрее закутаться в одеяло. Погода к его и так вечно хмурому настроению явно не располагала, и Хвану аж вопить хочется от того, как всё не вовремя. И тут на миг всё озаряется светом. Крохотным ярким лучиком, который в грудь болезненно врезается, чтобы подарить тепло на момент, но словно лишь за тем, чтобы после сильнее ранить. Перед ним стоит Ли Феликс. Такой же мокрый, и такой же растеренный. Они задели друг друга плечами, и Хёнджин уже был готов рявкнуть на прохожего, который подвернулся под горячую руку, но застыл с открытым ртом. От Феликса пахнет тёплой карамелью, солнцем и ватой. Так же, как и всегда. На нём старая потрёпанная кожанка кирпичного цвета, которая тоже была не по погоде и которую Хёнджин всё ещё помнил. Даже мог сказать, какова она на ощупь и где запрятались потёртости, образовавшиеся от времени. Изнутри к груди и горлу поднимается такое резкое и неожиданное желание броситься к нему в объятия и разрыдаться, обнимать ноги и никуда не отпустить, сцеловать капли с его мокрых и наверняка холодных щёк, что оно становится почти невыносимым для Хвана. Настолько, что он делает маленький шаг вперёд. У Феликса всё ещё тёпло-карие яркие глаза, смотрящие на него сейчас оленем в свете фар, но вот только на дне плещется грусть. Мягкая и тяжёлая одновременно. Текучая и прилипшая к душе как клейстер. Хёнджин по утрам в зеркале видел у себя такую же. Несмотря на дождь, он отсюда чувствует, как от Феликса пахнет древесной корой и какими-то цветами. А может, просто так хорошо помнит, что воображение само запах дорисовывает, словно издеваясь. Но Хван к бывшему в ноги не падает, и не роняет ни одной слезы. Хотя может, просто не замечает этого из-за дождя. Он делает шаг назад, такой же маленький, как сделал до этого вперёд. Феликс разворачивается, и уходит таким же быстрым шагом, каким шёл до этого. Хёнджин поступает так же, и ни один мускул на его лице не меняется, вот только вместо прежней злости и досады на погоду грудь заполняет ватная тоска, пробирающаяся сначала к горлу, а затем к глазам, умоляя выпустить её наружу. Ни приветствий. Ни прощаний. Ни слова. Лишь шум ударяющих по всему вокруг капель. Дождь видел, как буднично разошлись два знакомых незнакомца. Ничего в мире не поменялось. Всё так же люди спешат домой, побыстрее укрыться под тёплой крышей, по асфальту хлюпают ботинки одинокого художника, пока в противоположную от него сторону удаляется светловолосый басист, прижимая к груди какие-то листы, и они оба, как и все остальные, лишь пытаются как можно скорее сбежать от непогоды. Каждый найдёт себе пристанище и укроется от мокроты и слякоти, сможет просохнуть и отогреться. Но вот от бури в душе не способен уйти ни один человек. Дождь полил сильнее.