Теория мёртвых цветов

      На столе лежало письмо, надорванное у самого верха хрупкого пергаментного листа: руки мужчины, что развернул его несколько часов назад, предательски дрожали. Изящные строки в неверном свете давно оплавившейся свечи расплывались, и прочесть их было трудно, но даже это не могло умалить их важности.       «Сим дарую высшую королевскую милость верному подданному Соединённого королевства, второму графу Лонсдейлу, и постановляю простить ему преступление против природы, совершённое во имя науки и чести королевского имени»       Ниже выведенных размашистым почерком слов, скрепляя письмо с другим, будто в насмешку над тем, как были скреплены судьбы их адресатов, поблёскивала восковой гладью печать – королевское заверение их помилования.

Years ago

      Видит Бог, Тэхён не хотел подслушивать – так сложилось само собой. Он всего лишь случайно застал чужое объяснение в любви. Разве могло быть в этом что-то предосудительное? Вряд ли. Разве только в том, что он остался стоять, притаившись за иссохшими кустами крылатого бересклета – некогда настоящего украшения оранжереи – и растравляя себе душу словами, что были предназначены отнюдь не для его ушей.       Столь деликатными, чёрт, словами.       А ведь с ним Юнги никогда не удосуживался быть деликатным – предпочитал говорить прямо, даже если знал, что так может ранить. Ким и сам его нередко ранил – своей честностью, а временами и своей глупостью, напрочь забывая о том, сколь разными они двое на самом деле были.       Он, Ким Тэхён, пэр до мозга костей, второй граф Лонсдейл, потомственный дворянин, пускай и принадлежащий к совсем молодому роду, и уже признанный учёный в свои двадцать четыре года. И Мин Юнги – простолюдин из крохотного, полузаброшенного уже городка в отдалённом шотландском графстве, кукольный мастер сорока лет от роду, каким-то чудом освоивший грамоту.       Всем, что их связывало, была эта самая королевская оранжерея. Изыскания о почве, о влажности и о солнечном свете. Бесплодные исследования разросшегося здесь запустения. Теории среди мёртвых цветов. И, похоже, ничего больше. Ничего, на что Тэхён мог по своей не отцветшей ещё юношеской наивности надеяться.       Уж точно никакой любви, о которой Мин теперь с такой трепетностью говорил среди погибающего розария какой-то женщине.       Никакой любви, которую мужчина мог себе вообразить, и о которой был готов слушать из чужих уст даже так, украдкой, воровски, заставляя своё сердце разрываться от нанесённой обиды.       Но гравий противно скрипнул под подошвой ботинка, когда Ким попытался подступить чуть ближе, и мужчина застыл на мгновение, будто испуганный человеческим голосом дикий зверь, а после рванулся назад, прочь из зарослей. В конце концов, он услышал довольно. Больше, чем должен был слышать, и уж точно куда больше, чем когда-либо хотел.       И всё же, пока Тэхён в вечерней полутьме искал путь из-под стеклянного купола, обрывки чужих смущённых речей преследовали его, что стая надоедливых мух. Разум бесновался, издевательски подкидывая хворост в костёр сгорающего сердца, и Ким никак не мог остановить этого измывательства над самим собой.       «Он сказал, что она прекрасна, как цветок шафрана», – напоминало сознание, и тут же смеялось над тем, сколь верным было чужое сравнение симпатичного, но совершенно ничем не примечательного цветка со столь же невыдающейся девушкой. И всё же даже от подобного комплимента в чужую сторону становилось горько.       Тот ведь говорил так о многом. О много большем, чем могла понять та глупышка. Зато о том, что легко мог понять Тэхён – они ведь знали друг друга так хорошо, знали секреты, что привыкли таить в словах. Например, что Мин ценил в ней кротость и хрупость, восхищался её простотой. Что он нашёл в ней всё то, чего совершенно не было в Киме, по его же словам похожем на азалию, прихотливую и ядовитую в неосторожных руках.       «Представь, одна мысль о ней рождает в его сердце трепет», – продолжала напирать память, заставляя мужчину морщиться от едва не физической боли. Ведь он тоже знал, каково это – ощущать ту дрожь в самых кончиках пальцев от одного взгляда, от мимолётной мысли, от образа, пришедшего в полузабытьи. Знал и безнадёжно надеялся, что мучится ею не один.       «Он просто нашёл женщину по себе. Вы были слишком разными», – объясняли мысли, но даже в их сухой рациональности словно таилась очередная издёвка над наивностью их хозяина. В конце концов, Тэхён понимал это с самого начала – Мин не такой, как он. Не такой, как кто-либо, кого Ким близко знал до него. И об этой разнице Тэхён предпочитал неосторожно забыть в угоду до глупого честным разговорам и мнимой близости.       Каким же глупцом он был, Боже!       Но разве мог Бог услышать такого грешника, как он, теперь? Преступника, что пошёл против законов самой природы.       Ким остановился у выхода из оранжереи и сам не заметил, как излюбленной, едва видной дорожкой свернул к маленькой каменной клумбе – очередному эксперименту, что не дал результатов. Особенному только для них двоих. Потому что крохотные, меньше ладони, растения, больше похожие на странные сдвоенные камешки, они придумали посадить здесь вместе. И потому что несчастные, чахнущие теперь литопсы до боли напоминали Тэхёну о мужчине, в которого его угораздило столь неосторожно и безвозвратно влюбиться. Безразличного снаружи, но таящего так много прекрасной живости и жизни внутри. Словно цветок, пробивающийся из камня.       Прошло несколько часов, и на оранжерею опустилась привычная вечерняя мгла, едва разгоняемая брезжащим светом угасающей луны, что пробивался через стёкла крыши. Ким пришёл в себя, сидя на земле у бордюра клумбы, и едва успел понять, что в чувство его привёл тихий шорох чьих-то шагов, кажется, вырвавший из долгих и тяжёлых мыслей. Однако Тэхён едва мог вспомнить, а чём думал столь долго.       – Атрó, – оклик ужасно знакомого голоса заставил Кима встрепенуться и вскинуть голову, сквозь сгустившийся мрак вглядываясь в остановившуюся над ним фигуру. – Что вы делаете здесь так поздно? – поинтересовался Юнги и, судя по тихому хрипловатому выдоху, слабо улыбнулся, протянув ему ладонь в качестве бессловесного приглашения подняться. – И сколько ещё мне говорить вам, что застудитесь, коли будете сидеть на земле?       – Боюсь, что покуда не застужусь, – с неверной, совсем слабой усмешкой ответил Тэхён и, посомневавшись секунду, всё же принял чужую руку, опершись на неё, чтобы встать на ноги. Так же, как уже привык опираться. Как ему совершенно не стоило.       – Я бы предпочёл не доводить до этого, – в едва существующем свете полуулыбка Мина казалась тоже непривычно грустной, какой-то словно разочарованной или, быть может, даже пристыжённой. Впрочем, удивительно ли это после всего, что мужчина наговорил раньше? – Вы бы поберегли своё здоровье.       – Ну, пока я берегу только ваше, – фыркнул Ким и, отряхнув от пыли серые узкие брюки, вновь заглянул мужчине в лицо, невольно продолжая обыкновенный между ними обмен колкостями. Так, будто ничего и не произошло. Может, оно и к лучшему? – Так что буду признателен, если вы сделаете то же для моего.       – Неужто вам не под силу следить за двумя вещами одновременно? – поддел в ответ Юнги, дожидаясь, пока граф приведёт себя в порядок, а после, пристально оглядев его, насколько позволяла расплескавшаяся вокруг ночь, и будто удостоверившись в чём-то, направился к выходу из оранжереи       – Отнюдь, – Тэхён пожал плечами и поспешил за мужчиной, но, видно, слишком торопился нагнать его, так что едва не полетел обратно наземь, запнувшись о невидимый выступ мощёной дорожки, пока тараторил следующую фразу. – Только чем тогда займётесь вы?       – Буду следить за тем, чтобы вы не упали, – коротко рассмеялся Мин, знакомым осторожным движением подхватив его за локоть, и придержал за поясницу, не позволив даже толком сбиться с шага.       Ким вдруг почувствовал, как его окатило волной жара от чужого бесцеремонного, но такого необходимого прикосновения, и замер, будто так и не нашёл опоры под собственными ногами. Ладонь Юнги осталась лежать на его спине, спокойно и недвижно, просто как удостоверение того, что он не потеряет равновесие снова, и всё же это было чересчур – тепло кожи в вечерней зяби легко было ощутить даже сквозь слои ткани.       После всего, что Тэхён слышал из уст мужчины вечером, чувство этой нечаянной близости казалось неправильным вдвойне. Отчего его вновь бросало в жар из-за Мина? Отчего, несмотря на то, что Ким знал: в том не было никакой любовной подоплёки?       И всё же блеск беззлобной насмешки в глазах Юнги рождал в мужчине тот самый внутренний трепет, особенно усилившийся, когда Мин подступил ближе и осторожно убрал прядь совершенно растрепавшихся волос с его лба. Кончики пальцев всего на мгновение коснулись лица, но Тэхён, кажется, вспыхнул раньше, чем след прикосновения стёрло порывом прохладного ветра.       – И кто будет приглядывать за вами, когда я уеду? – негромко вздохнул Юнги и, вновь невесело улыбнувшись, склонил голову набок, будто разглядывая, стараясь запомнить       – А вы собираетесь уехать? – растерянно переспросил Ким и тут же почувствовал себя невероятно глупым. К чему задавать подобные вопросы, если ответ и без того столь легко увидеть в чужих глазах?       – Боюсь, я более не могу позволить себе здесь оставаться. Увы, – голос Мина сделался тих и печален, что шелест осенней листвы, встретивший их, стоило выйти из-под стеклянного купола. – Вы можете не пытаться отговаривать меня, атрó. Это дело решённое, – предупредил мужчина прежде, чем Тэхён успел бы сказать хоть слово в действительной попытке убедить его остаться. – Я отбуду завтра поутру.       – Вот как… – чужое признание заставило Кима поджать губы, вновь ощутив тугую боль, что сдавила грудную клетку, и замолкнуть на несколько долгих минут, пока они вместе – как и сотни раз до этого – брели к небольшой россыпи домов, предоставленных тем учёным, кто приехал издалека. – Я могу спросить, отчего вы приняли такое решение? – наконец решившись, неловко поинтересовался граф, стиснув кулаки в глубоких рукавах пиджака, чтобы не выдать охватившего его огорчения.       – Это не имеет большого значения, – Юнги лишь пожал плечами и, дойдя до низкой лестницы, ведущей к входной двери ставшего уже привычным жилища, остановился, нерешительно умостив руку на перилах. – Однако у меня есть последняя просьба к вам, милорд. Согласитесь ли вы принять от меня одну вещь? – впервые за долгое время он говорил с Тэхёном столь осторожно и столь формально, словно боялся сказать лишнего. Или, может, опасался получить отказ? – Вы всё же были очень добры ко мне…       – Это прощальный подарок? – Ким слабо нахмурился, когда мужчина протянул ему небольшую, разве что с ладонь размером, шкатулку, столь лёгкую, что она и вовсе казалась пустой.       – Своего рода, – кивнул Мин и, заметив, как учёный потянулся к запирающему коробочку замку, мягко остановил его руку, накрыв её своей. – Откройте его, когда будете одни, – попросил сдержанно, однако нечто в его тоне подсказывало: спорить не стоит. – Доброй ночи, атрó.       – Конечно, – растерянно согласился Тэхён и не успел спросить ничего более, когда Мин исчез за дверью своего дома, оставив его в темноте совершенно одного. – Доброй… ночи.       В ветвях клёна, что в темноте казались бурыми, а не пламенно-алыми, какими были на самом деле, с плачем стонал ветер вступающей в свои права осени. Ким, пройдя вглубь небольшой улочки, замер у входа в собственный дом, вслушиваясь в этот протяжный, надрывный звук, которым, кажется, полнилась вся его душа в эту ночь, а после медленно поднялся по скрипучим ступеням.       Теперь он понимал, отчего Юнги вдруг решил объясниться с любимой женщиной так внезапно: перед отъездом ему всё равно нечего было терять. Только Тэхён теперь терял его, но то была уже совсем не Минова забота – печься о его хрупком сердце. Предупредил – и того довольно.       Масляная лампа в углу стола вспыхнула, подожжённая длинной спичкой, и Ким, протерев покрытый тонким слоем копоти стеклянный колпак, накрыл её, устроившись в небольшом круге света. Быть может, он и был обижен на мужчину за его решение оставить всё и покинуть оранжерею, может, был зол и на себя за свои глупые надежды, но… Мог ли Тэхён не открыть подаренную им шкатулку? Даже если в ней был всего-навсего сувенир на прощание.       Деревянная крышка с изящным резным узором, какие Ким не раз видел в мастерской Юнги, легко поддалась, открыв взгляду тёмную бархатную подкладку, на которой лежала махонькая соломенная куколка. Тэхён невольно улыбнулся, взяв её в руки, и поднёс ближе к лампе, рассматривая искусно сделанную миниатюру человека – его самого, если приглядеться повнимательнее.       Белый костюм, крохотный, но в точности такой, как был на нём в первую встречу с Мином – даже оранжевый цветок был прикреплён к жилету на груди – копия того цветка мэригольда, что носили члены ботанического общества в первый день каждой четверти. Накрахмаленная белая ткань была подозрительно похожа на ту рубашку, что Юнги порвал по неосторожности во время их совместной конной прогулки, и невольное воспоминание об этом заставило Кима слабо усмехнуться.       Мужчина ведь упоминал, что ему недостаёт материалов, чтобы делать кукол для себя. Но для Тэхёна он сделал куколку из собственной одежды. Какая всё же трогательная глупость.       Ким поджал губы и осторожно уложил куклу обратно в шкатулку. Крохотные бисеринки глаз блеснули в тёплом отсвете лампы, и мужчина предпочёл торопливо отвести взгляд, чтобы не тревожить собственное сердце понапрасну: по груди изнутри и без того растекалась липкая грусть. Та, с которой он ничего не мог поделать – грусть оставленного человека, с сердцем не столько разбитым, сколько навсегда отравленным единственной неразделённой любовью.       Любовью грешной и предосудительной, и всё же…       Мысли продолжали кружить в сознании, что подхваченные ветром листья опалённого осенью граба за окном, и Тэхён даже не пытался унять их. В конце концов, то ведь была первая ночь, когда он наверняка знал, что не получит взаимности. Последняя ночь перед тем, как он должен был остаться в одиночестве. Ночь, которая, быть может, могла ещё хоть что-то изменить.       Если не их чувства, то хотя бы эту несчастную оранжерею. Ведь у Мина была теория, которой он так отчаянно не желал делиться, отговариваясь тем, что та слишком глупа для настоящего учёного. Быть может теперь, когда ему всё одно нечего терять, он согласиться раскрыть Киму если не своё сердце, то хотя бы эту частичку своего разума?       Мысль была глупая, но Тэхён не мог сопротивляться ей: ведь то был лишний повод увидеть мужчину снова, даже если в последний раз. Ким подскочил из-за стола и, едва не забыв затушить лампу, ломким шагом метнулся к выходу из дома. Колени отчего-то подкашивались, словно во всём его теле не осталось сил – всё же Тэхёну едва хватало смелости идти к нему посередь ночи теперь, после всех услышанных признаний.       И всё же он шёл, зябко ёжась от острых капель начавшегося дождя. В доме мужчины не горело света, даже блеск свечей уже успел уснуть, но Ким всё же решился постучать в окно его спальни. Раз, затем другой – ответа долго не следовало, но всё же несколько ужасно долгих минут спустя рама отворилась, и в тёмном проёме появилось заспанное лицо Юнги.       – Выходите, – серьёзно произнёс Тэхён, а после, когда мужчина уставился на него растерянным взглядом, повторил строже, так, будто действительно хоть когда-то имел право им распоряжаться. – Выходите и ступайте за мной в оранжерею, – Мин только слабо нахмурился и потёр лицо руками, словно до сих пор не мог стряхнуть с себя остатки сна, и это заставило графа вспыхнуть совершенно напускным раздражением его нерасторопности. – Ну, не заставляйте меня прозябать здесь всю ночь!       Мужчина посмотрел на него ещё секунду, затем молча кивнул и скрылся в доме. Тэхён ждал его у входной двери, не обращая внимания ни на хлещущий дождь, ни на пронизывающий ветер: разыгрывалась буря, но для осени в их краях это было явлением прискорбно нередким, а оттого и жаловаться на него не было смысла – это было бы то же, что жаловаться на луну, восходящую каждую ночь.       Юнги вышел, кутаясь в измятое пальто, под которым против всех приличий виднелась простенькая ночная рубашка, и, молча кивнув, согласился последовать за Кимом, не задавая вопросов. Быть может, потому что доверял ему, как самому себе, и верил, что тот не станет дёргать его по ночи просто так. Быть может, лишь потому что предпочёл не задерживаться под усиливающимся ливнем.       Они дошли до оранжереи в совершенном молчании, слегка рассеявшемся, лишь когда Тэхён отворил дверь и зажёг ручную лампу, отсветы которой в мгновение украсили тёплым блеском стёкла стен. Редко кто задерживался в садах так поздно, и Ким был уверен, что тише в такой час не сыщется места на несколько десятков миль вокруг. Где было бы надёжней спрятать столь лелеемые тайны, если не здесь, под покровом опавшей листвы?       – Так зачем я понадобился вам в такой час, атрó? – наконец поинтересовался Мин, когда они сбавили шаг, неторопливо следуя по неширокой дорожке вглубь оранжереи. Голос его по-прежнему выдавал растерянность, пускай и куда меньшую теперь, сдержанную и собранную.       – Я не могу позволить вам уехать так просто, – поджав губы, признал Ким и, наконец остановившись у оплетённой иссохшим пестролистным плющом беседки, опустил лампу на низкий столик внутри, дав себе лишний повод отвернуться ещё ненадолго. – Вы говорили, у вас есть теория. Можете считать её глупой или какой угодно, но похоронить её здесь в качестве пустой тайны вы не можете уж точно, – произнёс строго, хотя сознанию хотелось скорее упрашивать его, чем напирать вот так – упрашивать, впрочем, о невозможном. – Сэр Мин, вы должны рассказать мне.       Юнги только улыбнулся уголком губ и тихо вздохнул, протянув руку, чтобы потрепать юношу по голове – жестом непривычным, но до боли честным. В его глазах, от которых Тэхён пытался скрыть отчаянье собственных, плескалось понимание, и читалась невысказанная фраза, какой Мин никогда не позволял себе, но какая вечно всплывала в его сознании от одного только взгляда на этого мужчину. С первого дня, когда они зацепились языками и едва не поклялись ненавидеть друг друга, и до этой ночи, когда Юнги чувствовал слишком много прощальной нежности к нему.       Милый мальчик.       Тэхён ведь и был для него ещё совсем мальчиком. Младше на шестнадцать лет, острый на язык и заносчивый без меры, честный то ли от не выветрившейся ещё наивности, то ли из глупого принципа. Мин думал, что будет недолюбливать его, как и всех тех юных снобов, не изведавших в этой жизни ничего, кроме власти да денег. Думал, но вышло совершенно иначе.       Он полюбил.       Потому что Ким удивительно умел забывать и о статусе, и о возрасте, отдавая всего себя оранжерее и науке, которую знал, кажется, лучше, чем себя самого. Юнги злился на него поначалу, когда судьба распорядилась ему учиться именно у этого легкомысленного на первый взгляд графского сынка. Позже – немного завидовал ему и его возможностям, много большим, чем когда-либо имел сам. После – препирался с ним так, что слова высекали о воздух искры.       Тэхён был единственным, кто мог превратить его душу в чистое пламя лишь парой метко брошенных фраз. Однако он же стал тем, кто превратил её в цветущий сад. И для того ему не потребовалось говорить и слова. Только смотреть – так же, как смотрел теперь. Со скрытым теплом и, быть может, той самой юношеской влюблённостью, которую самому Мину так и не суждено было испытать.       – Это только глупость, не теория, – отмерев через секунду, Юнги наконец покачал головой и, отстранившись, по старой привычке заложил руки в карманы брюк, скрывая нахлынувшее смущение. – Ни к чему вам забивать этим голову. Занимайтесь своими исследованиями, а о моём просто забудьте.       – Как вы несносны, право, – напряжённо выдохнул Ким и упорно тряхнул головой, что конь, недовольный удилами, после напряжённо закусив губу на короткое мгновение. – Ужели вам так тяжело рассказать? – попытался уговорить вновь и вдруг отвернулся, добавив совершенно тихо, будто и не для чужих ушей вовсе. – Ужели вы мне настолько не доверяете?       Но Мин всё же услышал его – тихий голос, приглушённый буйством бури снаружи и скрывающий бурю внутри. Между ними в эту ночь всё, кажется, было разворочено этой самой бурей, и каждый чувствовал это, однако не мог понять причины. Тэхён вновь мотнул головой и судорожно выдохнул, пытаясь придумать, что должен сказать ещё: на губах горькой пылью осели слова извинения за брошенную дерзость – ненужные и давным-давно забытые.       – Что заставило вас так думать? – тихо спросил Юнги, вновь подступив ближе к нему, и, бережно потянув за локоть, заставил развернуться к себе, чтобы вглядеться в удивительно расстроенное лицо. – Ох, атрó… – вздохнул устало, ещё совершенно не понимая, отчего находит в чужих глазах столько обиды и хрупчатой боли. – Ну хорошо. Ежели вы так хотите знать.       Ким слабо улыбнулся ему, услышав наконец то, на что смел надеяться, и послушно шагнул в свет под сенью беседки, куда мужчина потянул его. Они сидели там, пока тишину рушил шелест ливня, и сухие листья тихо шептались над их головами, беспокоимые тонкими струями пробирающегося сквозь щели стёкол ветра. Словно в мире не существовало более никого, кроме них двоих, и время застыло в эти ночные часы, отсрочив сколь можно рассвет.       – Я ведь говорил вам о куклах, – наконец начал Мин, неловко переплетя пальцы на глади стола, и, упершись в них взглядом, принялся объяснять медленно, подбирая каждое слово, и всё же не находя верных. – О том, что каждая из них хранит часть души своего мастера и своего хозяина. Вы не замечали, что здешние цветы имеют очень сходное свойство? – уточнил осторожно, и, не получив ответа, лишь напряжённее поджал губы, указав на хиреющую плеть, что тянулась с крыши беседки вниз. – Посмотрите, они все пожухли. Давно ли к ним прикасался хоть кто-то, не наполненный разочарованием и тревогой?       – Вряд ли давно… – Тэхён неуверенно качнул головой, но против разумного всё же задумался о том, что все они, учёные, приносили в эту оранжерею годами – погибшие надежды да иссохшие души. – Сюда ведь приезжают новые студенты, те, кто ещё не успел разочароваться       – Только они приезжают или от праздной скуки, или от больших ожиданий, – мягко одёрнул его Юнги и, помедлив немного, напомнил о давно забытой истории, оставшейся разве что в старых журналах да суеверных городских сплетнях. – Поговаривают, в этих стенах когда-то произошло ужасное преступление. И после того всё начало вянуть       – Это лишь старая легенда, – парировал Ким, с трудом припоминая детали старого происшествия, что сделалось побасенкой для запугивания нерадивых студентов ещё во времена его отца.       – Глупость, я и говорю, – губы Мина тронула маленькая смущённая улыбка, и он вновь опустил голову, спрятав полный странной уязвимости взгляд за неровными тенями от лампы. – Но мне подумалось, что какая-то связь всё же может быть. Однако мой эксперимент не увенчался успехом, – признался негромко, а после, выдохнув, прошептал едва слышно, ещё пытаясь утаить плещущееся внутри стыдливое разочарование. – Быть может, то действительно было лишь вздорное поверье.       Ветер за стенами взвыл отчаяннее, и Тэхён, бросив взгляд наружу, увидел, как тот кружит листья, кажущиеся кроваво-бурыми в густой темноте. Он, конечно, понял, о чём была речь. Эксперимент. Значит, то объяснение, те трепетные слова были не более чем проверкой гипотезы. Или всё же нет? Ким, кажется, не так уж хотел знать верный ответ.       – А быть может, я просто был недостаточно искренен, – произнёс Юнги одними губами и, сжавшись на широкой скамейке, совершенно застыл, вслушиваясь в зябкую трель бури. С этого дня причина его провала боле не имела значения. Мало что имело значение вообще.       – О, звучали вы довольно искренне, поверьте, – язвительно отозвался Тэхён, лишь после осознав, что именно произнёс, и прикусил кончик языка во вспыхнувшем стыдливом раздражении. Как мог он выдать себя столь глупо?       – Так вы всё слышали? – догадался Мин и, заметив в тускнеющем свете лампы, как мужчина прячет вспыхнувшее лицо, слабо усмехнулся, скорее удивлённый этим ужасным совпадением, чем расстроенный. – И вас задели мои слова?       – Что мне за дело до того, с кем вы объясняетесь в чувствах? – фыркнул Ким, однако вся его поза выдавала обиду и уязвлённую гордость влюблённого мальчишки, отвергнутого и бессердечно обманувшегося в своих же чувствах.       Юнги лишь тихо выдохнул и протянул руку через стол, осторожно потрепав юношу по плечу – не столько чтобы утешить, сколько чтобы умерить его жгучую обиду. Конечно, было бы честно сказать все те слова ему – их настоящему адресату, единственному, кто за все сорок лет заставил загрубевшее сердце кукольного мастера вспыхнуть по-настоящему. Но мог ли Мин сделать это? Признаться в том, что чувствовал к мужчине? Сознаться в прекраснейшем преступлении?       – Вы вправду любите её? – вдруг обронил Тэхён, и на этот раз не стал даже пытаться останавливать себя, когда поднял голову и посмотрел мужчине в глаза, прямо и неосторожно, в безмолвной мольбе о честности. – Вправду ищите кротости и нежности?       – Нет, – выдохнул Юнги спустя несколько мгновений, ушедших на сокрушительное поражение во внутренней борьбе, и слабо качнул головой, немного отстранившись, чтобы дать самому себе хоть немного столь необходимого теперь воздуха. – Не ищу, – произнёс уже чуть увереннее, а после улыбнулся всё той же неверной улыбкой, которой был украшен весь этот вечер, прежде чем впервые сознаться: – Мне куда больше по душе своенравные люди, атрó.       – Так значит, вы просто любите тех, кто пререкается с вами? – настороженно усмехнулся Ким, ещё не до конца осознавая, что значат чужие слова и этот мягкий, почти нежный взгляд, которым ответил ему мужчина       – За что бы иначе я полюбил вас? – негромко поддел его Мин и, оставив свои руки покоиться на столе, продолжил смотреть юному графу в лицо, впервые не испытывая от того никакого смущения – только трепет       Ему бы не следовало, конечно, говорить этого. Следовало бы поостеречься, заглушить в себе все те грязные неверные чувства – если можно называть грязной и неверной любовь – что он испытывал к Тэхёну, и всё-таки просто уехать, раствориться в утреннем тумане осени. Но после того, что он этой ночью впервые разглядел в глазах юноши, после того, как почувствовал впервые всё то, что так бережно воспевают поэты и лелеют в легендах сказители… Разве мог он?       Ким, услышав его тихий вопрос, вновь застыл и не нашёл ничего лучше, чем растерянно приоткрыть рот, не в силах выдавить и слово. Значит, все те слова, что он слышал вечером в этом саду, всё же были сладкоголосой ложью? Нет, конечно нет. Они просто предназначались ему, пускай и были сказаны совершенно другой. Но отчего так? Вопросы, словно горсть подброшенной в воздух листвы, вновь закружили в голове, подхваченные ветром растерянности, и Тэхён не смог ухватиться ни за один из них, в конце концов выдавив из себя лишь глупое:       – Ч-что?       – Я люблю вас, – серьёзно повторил Юнги, наблюдая за замешательством мужчины со смесью умиления и лёгкого страха, что начинал собираться под рёбрами. Он ведь мог ошибиться в том, что видел в его глазах. Мог и надумать себе лишнего. Всего лишь безумец, поддавшийся сиюминутному порыву.       – Я… – сглотнув, чтобы хоть как-то смочить вдруг пересохшее горло, начал Ким, но, услышав собственный сдавленный голос смущённо умолк, опустив взгляд. – Я… – попытался снова, робко протянув руку и коснувшись кончиками пальцев чужой ладони, но слова отчего-то давались с ужасным трудом, впервые столь смущённые и испуганные, – вас тоже.       Услышав долгожданное признание, Мин выдохнул и успокаивающе улыбнулся, пододвинув руку чуть ближе в чужую ищущую устойчивости хватку. Тэхён по-прежнему не смотрел на него, но его сбитое, заполошное дыхание понемногу стало успокаиваться, пока он наконец не взял себя в руки достаточно, чтобы вновь взглянуть на мужчину и неуверенно улыбнуться ему в ответ.       Под их сплетёнными ладонями вдруг шевельнулся тонкий покров сухого мха, давно покрывшего старый стол, и Ким осторожно отвёл руку в сторону, открыв взгляду крохотный цветок, пробившийся сквозь щель в древесине. Крохотные фиолетовые лепестки поверх плоских округлых листков медленно расправились, превратившись в аккуратные цветки, а во все стороны в золотистом свете лампы, что в предрассветье сделался совсем тускл, принялась расползаться живительная зелень, почти достигая края стола по венкам застарелой поросли.       – Это фиалка, сэр Мин, – с тихим смешком отметил Тэхён, когда мужчина склонился ближе к цветку, растерянно оглядывая его, а после вновь ободряюще коснулся его руки. – Доказательство того, что вы всё же были правы.       – Этого не может быть, – Юнги осторожно коснулся растения и покачал головой не в силах поверить в случившееся. Всё в нём в этот момент выражало поразительную растерянность человека, что вдруг оказался прав, выдвинув совершенно абсурдное предположение.       – Но это есть, – Ким коротко рассмеялся, протянув свободную руку, чтобы облегчённо зарыться пальцами в жёсткие волосы на затылке мужчины в попытке то ли отвлечь его от их удивительного открытия, то ли просто успокоить. – И об этом нужно рассказать, – добавил твёрдо через несколько мгновений тишины, пускай и был уверен, что это напоминание мало обрадует их обоих.       – Вы хоть знаете, что с нами станется, если мы расскажем хоть кому-то, отчего вновь расцвела беседка? – мгновенно вскинув голову, прошипел Мин, и его голос, похожий более на шипение испуганной кошки, чем на человеческий шёпот, смешался с сухим шелестом ветра. – Даст Бог, нас не вздёрнут за преступление против природы, и то будет милостью небес.       Тэхён застыл, увидев во вмиг потемневшем взгляде мужчины неподдельный страх, и на мгновение умолк, совершенно растерявшись. Конечно, существовал закон – с недавних пор не только церковный, но и светский – что прямо запрещал «пороки и мерзости», подобные их чувствам, но разве… Разве нельзя было обойти закона? Разве достойна была любовь, что заставляла цвести сады, считаться преступлением?       – Но мы не можем хранить это в секрете, – мягко произнёс Ким, уговаривая, словно испуганного грозой ребёнка, хотя понимал настоящую опасность их положения. Не мог не понимать. Однако в этой крохотной на первый взгляд тайне было нечто куда большее, чем они оба. – Неужели вам страшно оттого, что о нас скажут?       – Вас, быть может, сохранит ваш титул, но подумайте, что будет с простолюдином вроде меня, – голос Юнги надломился, и мужчина опустил голову, впервые давая понять, отчего на самом деле предпочёл признаться другой. Отчего скрывал правду долго и трепетно – даже от себя самого.       – Вас сохраню я, – уверил Тэхён и в подкрепление собственных слов сжал ладонь мужчины, не позволяя забыть: они здесь вдвоём. – Вы ведь верите мне, верно? – спросил, пускай и знал ответ до каждого хриплого вдоха, что был необходим, чтобы произнести его, а после безмятежно улыбнулся, указав на ветви плюща, расцвеченные голубоватой пудрой рассвета. – Только представьте, как расцветёт оранжерея. Разве это не то, чего вы желали, направляясь сюда?       Мин поджал губы, ещё пытаясь сопротивляться в сражении с самим собой, которое уже проиграл – в тот самый момент, когда позволил себе признать, что полюбил. Юношу, который привык быть честным вопреки приличиям. Молодого графа, что всегда добивался того, чего желал. Так же, как добился и его сердца.       – Ну же, – просяще выдохнул Ким и наклонился ближе к нему, скользнув холодными пальцами по щеке, чтобы привлечь к себе растерянный взгляд. – Вы будете со мной, когда я расскажу о нашем открытии?       Тихий вопрос – очередная не высказанная до конца просьба – застыл на мгновение в зыбком воздухе, лишь подчеркнув тишину наступившего утра. Буря за стёклами оранжереи унялась, и ветер умолк, допев свою печальную песню – звенящее молчание наполнило рассветный час. Так же, как наполнял чашу терпения Юнги прямой умоляющий взгляд чужих бесстыжих глаз. Разве мог Тэхён думать, что Мин оставит его одного со всей тяжестью их признаний? И разве мог Юнги действительно его покинуть?       – Я буду с вами, милорд, – наконец выдохнул Мин и осторожно приподнял ладонь юноши в своей, трепетно коснувшись губами тыльной стороны пальцев, к которым после устало прижался лбом, обронив сокрушённо честное: – Столько, сколько отпустит мне Бог.       Ким ласково улыбнулся ему, и рядом с ними ожили листья плюща, что оплетал беседку изнутри, напитывая побеги свежей зеленью, стремящейся к крыше и расходящейся по хитросплетениям плетей. В посеребрённом первыми лучами нарождающегося дня саду уютно устроилось молчание, хранящее трепет тех, кто решился наконец полюбить.