Свой, чужой

Давным-давно Дальсэ считал Ынсома соперником. Сейчас об этом и вспомнить было смешно, но тогда это казалось самой естественной вещью на свете: Дальсэ был первым охотником и первым удальцом племени, конечно, он добивался внимания Тани, самой красивой и одарённой девушки Вахан. А Ынсом, чужак, приёмыш, вечно мешал ему — ловчее загонял дичь, быстрее бегал, глубже нырял. И Таня смотрела на него не так, как на других. Тогда Дальсэ задирал Ынсома, при любой возможности подстерегал его вместе с приятелями — Дальсэ среди них был признанным заводилой. Потом в Иарк пришли люди из Асадаля, и простой и понятный мир кончился навсегда. Тогда-то, оказавшись перед страшными всадниками, владеющими невиданным оружием куда смертоноснее пращ и копий с каменными наконечникам, Дальсэ и понял разницу между Ынсомом и настоящими чужаками. В тот день они сражались как единое целое: двое единственных воинов Вахан, оставшихся на ногах. И позже, оказавшись в Асадале и пытаясь спасти своих товарищей, испытав момент слабости в крепости Хэ, пережив предательство Мунтхэ — друга детства, застенчивого силача, подсаживавшего Дальсэ, когда они карабкались на деревья, чтобы посмотреть на птичьи гнёзда — он также заново переосмыслил, кто для него свой. И дальше уже не покидал Ынсома, куда бы ни заносила их судьба: на подземный рудник, в позорное рабство, к племени Аго... Дальсэ давно и думать забыл о Тане. Не потому, что не видел её много лет или потому что она стала хуже — хотя с тех пор он повидал и женщин Асадаля, расхаживающих в драгоценностях и шелках, и красавиц из племени Момо, плавающих, как рыбы, и выныривающих со ртами полными жемчуга и коралловыми бусами на шеях, и даже повстречал неантальку с синей кровью. Нет, просто Дальсэ давно и прочно понял, что Таня, великая шаманка Вахан и нируха Асадаля, — не для него. Они с Ынсомом были — друг для друга, и судьба вела их друг к другу так же, как расчётливо тащила Ынсома к божественности, избранности и венцу Асадаля. А Дальсэ предстояло удовольствоваться ролью верного полководца, помощника и опоры возрождённого Арамуна Хэссулы, нового воплощения Инаишинги, и прочая, и прочая. И это была куда более почётная жизнь, чем ждала бы его, если бы они не покинули Иарк. Дальсэ, так же как и остальные, уже не смог бы вернуться в прежний маленький благословенный мирок, ограниченный ядовитой топью и Великой скалой. И именно это заставило его опуститься на колени перед Ынсомом, когда тот собрался снести голову предателю Мунтхэ. Да, Мунтхэ когда-то обрёк их на рудник, и за это попал на службу в асадальскую стражу, но... Он просто изменился, приспособился, как и все они. Разве мог Дальсэ его осуждать? Ынсом тогда уступил просьбе, позволил Мунтхэ уйти живым, хотя глаза у него нехорошо отливали пурпуром. А Дальсэ был просто благодарен, и ему и в голову не пришло, что колени он преклонил, не задумываясь, а Ынсом это принял как должное... Дальсэ и прежде много раз стоял перед ним на коленях, охотно и без сомнений. Правда, с другой целью. У Вахан были простые нравы на этот счёт. Дальсэ отдавался Ынсому на грубо выделанных шкурах, на прогретых солнцем камнях в купальнях племени Аго, на мягких, набитых травами лежанках в походных шатрах войска Инаишинги — за годы у них было множество возможностей испробовать все доступные варианты. Дальсэ знал, что не единственный ложился с Ынсомом, знал, что тот же Ипсэн был предан ему за гранью разумного и прыгнул бы за ним в огонь, если бы понадобилось, но не чувствовал себя обиженным. Сначала они просто искали утешения, товарищеского понимания, того, что может быть только между людьми, делящими общее прошлое. Дальсэ знал, что в этом его не превзойдёт ни Ипсэн, которому Ынсом когда-то вернул самоуважение, ни Шабара племени Момо, Карика, с которой его связывали общие долги. Не говоря уж о случайных любовниках, вроде Карата (кажется, у Ынсома просто была слабость к Момо). Но со временем их с Ынсомом связь переросла в привязанность. Когда Ынсом взошёл на трон Асадаля, несколько месяцев дела правления и Таня поглощали всё его время. Ипсэн выглядел потерянным, Карика вернулась в свои земли, Карат был мёртв и похоронен. Дальсэ же обрадовался, однако не удивился, когда однажды после совета Ынсом велел ему остаться. В конце концов, Таня тоже выросла в племени Вахан. У неё был собственный человек для утешения — огромный, обмотанный цепью, устрашающий асадальский воин, то ли немой, то ли чудесным образом вернувший дар речи после благословения нирухи. Она поняла Ынсома так, как не смог бы никто из чужаков. Той ночью Ынсом нежно входил в его тело, ласкал ему плечи и спину, перебирал Дальсэ волосы. Бёдра Ынсома двигались медленно и как будто сонно, порой замирали, когда он надавливал членом на самое чувствительное место, доставляя удовольствие, а потом всё начиналось сначала. Поэтому совокупление вышло долгим, томным, с постепенно нарастающим наслаждением, которое длилось и длилось, оставив после себя слабость и ощущение безопасности. Более крупный хищник, страшный и свирепый, охранял Дальсэ, закрывал его собой от мира. Потому что Дальсэ был для него своим. И это было всё равно, что вернуться в простой и понятный мир, домой.