Та ещё парочка (18+)

— Ахаахах!.. Взрыв смеха прервал рассказ Минхо, и он, явно довольный собой, ухмыляясь, сузил глаза на сидящего напротив Чана. Тот тоже смеялся, хотя несколько минут назад грозил прибить болтуна, если тот посмеет рассказать о подробностях их деловой поездки в Таиланд. Рядом с Чаном сидел красный от смеха и смущения Джисон, он тыкал Чану в плечо и, задыхаясь, пытался пригрозить смутными намёками на одиночество в постели. — Не боишься огрести завтра на работе от любимого начальства? — услышал Минхо мягкий шёпот на ухо, и тут же такая знакомая ладонь — узкая, сильная, горячая — опустилась ему на плечо. Минхо ухмыльнулся ещё шире и покачал головой, глядя из-под приопущенных ресниц на хохочущих вокруг людей. Они все были их друзьями, давними, проверенными годами, пережитыми трудностями, бедами и, что важнее, — радостями и счастьем. Не оглядываясь, он перехватил ладонь со своего плеча и прижал изящное запястье к своим губам. — О, боже, они снова лижутся! — немного манерно запричитал Феликс, встряхивая своими снова светлыми кудрями. — Серьёзно, ребята, я понимаю, что мы у вас в гостях, но сегодня просто перебор! И так здесь, как всегда, всё слишком идеально! — Завидуешь? — выгнул бровь Хёнджин и перевёл томный, ленивый взгляд на Минхо, который, прикрыв глаза, продолжал касаться чувствительной кожи его запястья, окольцованного несколькими тонкими золотыми цепочками браслетов. — Чему там завидовать, — тут же отозвался Чанбин и хохотнул, — скукотища. Вечно в одной поре — и никакого развития! Хоть бы поскандалили, что ли… — А нам-то зачем? Это впрямь будет перебором. Нам ваших скандалов хватает, Ликси, — насмешливо возразил ему Хёнджин и мягко отнял у Минхо руку, поправляя свою и без того идеальную укладку, а потом, словно между делом, вплелся пальцами в волосы своего альфы на затылке и начал слегка массировать, от чего Минхо тут же расплылся в довольной улыбке и блаженно прикрыл глаза. — Когда вы там снова разводиться собираетесь? И снова за столом зашумели и засмеялись. То, что Чанбин и Феликс стабильно раз в три месяца сообщают о своём разводе, стало мемом в их компании, так что над этим не шутил только ленивый. Впрочем, их, кажется, вполне это устраивало. Особенно «искренне» смеялся Чан, с благодарностью поглядывая на Хёнджина, который смог отвлечь внимание почтеннейшей публики от него. — Так, значит, с большим контрактом у вас всё в порядке? — спросил Чонин, подкладывая кусочки курицы в тарелку Сынмину, который, как всегда, о чём-то задумался и уже несколько раз пытался что-то найти пальчиками в пустой тарелке. — А помните, вы говорили, что этот контракт выведет вас на новые вершины? А потом… — Мы пока не будем об этом говорить, — спешно перебил его Чан, чуть меняясь в лице, — плохая примета! Минхо тоже чуть смутился, потому что понял, к чему всё идёт. Впрочем… — Да я не об этом! — Чонину всё же иногда не хватало чуткости. Хотелось бы думать, что в силу возраста, смог же он найти подход к сердцу неприступного и вечно витающего в эмпиреях Ким Сынмина. — Если кто не помнит, вы обещали, что как только это случится, вы оба… — Нини, налей себе пива и поухаживай за своим омегой, — неожиданно оборвал его Хёнджин. Минхо тут же кинул на него острый взгляд, но омега лишь тепло улыбался, глядя на их младшего. А потом, когда Чонин начал бурчать о том, что его здесь не уважают, Хёнджин повернул голову к Минхо и приподнял бровь в молчаливом вопросе: «Что? Ты хотел бы, чтобы он продолжил? — Его глубокие тёмные глаза, из-за улыбки превратившиеся в ночные полумесяцы. — Правда хотел бы?» Минхо сощурился и без улыбки склонил голову набок, не отрывая от него внимательного взгляда. Нет. Он не хотел бы. Обещание выйти замуж, как только компания полностью встанет на ноги, которое они с Чаном дали когда-то по пьяни и по глупости, сейчас казалось нелепым и странным. Но, глядя в глаза любимого, Минхо вдруг понял, что тот остановил Чонина не потому, что был смущён или боялся чего-то. Глаза Хёнджина были немного печальными, хотя всё лицо его было довольным и умиротворённым. Казалось довольным. Выглядело умиротворённым — как всегда. Он мог обмануть кого угодно, но не Минхо. — А давайте поиграем в Мафию! — уже кричал Джисон, деловито перерывая в тумбочке коробки и коробочки с настолками. — Джини, где мафия? Вы же купили новую, да? Давайте опробуем! — Мне вообще неинтересно твоё мнение об этом, — кипятился сбоку от них Феликс, снова о чём-то поспоривший со своим неугомонным мужем. — Ты всегда сначала говоришь, а потом думаешь! Нет, и не лезь! — Нет и нет, я больше не буду ведущим! — возмущался Чан, мотая головой и сердито хмуря брови. — Вы обещали, что я буду играть в этот раз! Вы всегда обманываете, вы пользуетесь мной нагло и беспринципно… — Ну, хорошо, что мы, а не милые «омежки» из домика с красными занавес… — Ахахаха!.. — Оххохохо!.. — Нет, мне не холодно, — слабо защищался в углу от заботы Чонина Сынмин, — лето на дворе, ну, Нини, постой… ну, зачем… — Ликси, ты говоришь так из вредности, но я же знаю, что на самом деле ты хочешь тоже… — Я убью этого Минхо, я его уволю к чертям!.. — Минни-хён, ну один раз, я же только чтобы согреть, у тебя же пальцы холодные… Они все галдели, радовались жизни, смеялись — были счастливы. И Минхо вдруг остро почувствовал, что тоже хотел бы, как они, быть чуть беззаботнее, чуть менее взрослым. Странное ощущение, тем более, что Чан был старше, а вон — орёт, как ненормальный, и отпихивается от Джисона, который суёт ему в руки карты «Мафии», чтобы тот раздавал. И снова: тёплые руки обвили его талию, спасая от неожиданно острых сомнений — и он тут же отозвался, притягивая Хёнджина к себе и пряча нос в его шее. — Интересно, — мурлыкнул тот, — если нос у кота тёплый, не значит ли это, что кот заболел и его надо бы… полечить? Минхо засмеялся и прижал своего омегу к себе сильнее. Как у него получалось? Странно, ведь истинными они не были, но Хёнджин всегда знал, когда сказать… вот об этом. И именно — так. Он закрыл глаза плотнее и стал, отвернувшись от галдящих друзей, мягко целовать шею своего омеги. Да. Хёнджин понял всё совершенно верно. Впрочем, как и всегда. — Полечишь? — Рука Минхо скользнула Хёнджину между ног, он погладил «там, где нельзя» и почувствовал, как Хёнджин неожиданно расслабил бёдра и чуть развёл колени. — Тронешь ещё раз — накажу, — тихо и внятно сказал он прямо в ухо замершему от его тона альфе. Того самого тона… Всё внутри у Минхо окатило жаром, по жилам прошлось струной острого восторга, а член напрягся почти неподобающе. Не раздумывая ни секунды, Минхо скользнул ладонью глубже, пользуясь тем, что их непристойности не были видны остальным из-за стола. Да и заняты были все тем, что готовились к их традиционной пятничной игре. — Плохой… альфа… — рвано выдохнул ему в шею Хёнджин. Минхо несколько раз огладил мгновенно отозвавшийся на ласку член омеги, который стал теперь неплохо ощутимым, несмотря на плотную ткань джинсов, а потом отпустил Хёнджина из своих рук, подвинул стул к столу и деловито обернулся к Чану. — Ладно! — торжественно провозгласил он. — Сегодня ведущим буду я. — Спасибо, друг! — тут же радостно отозвался тот. — Я всегда знал, что ты друг, а не поросячий хвостик, как некоторые! — Хвостик… — услышал Минхо краем уха бархатный мягкий голос, и снова судорога блаженного желания прошлась по его телу. — Отличная идея, верно, милый?

***

— Если в субботу вы не приедете, я обижусь всерьёз, слыш… ик! слышишь?.. — шатаясь, рычал Хёнджину в ухо Чанбин. Он цеплялся за Феликса, который пьяно хихикал, потому что рука альфы постоянно норовила залезть ему под свободную рубаху, раздуваемую зябким июньским ветерком. Лето нынче начиналось с нестойкой погоды: если днём на улице было на самом деле жарко, то к ночи тепло увядало, оставляя землю в объятиях всё ещё не отпустившей её капризной весны. Хёнджин поёжился, жалея, что не прихватил ветровку, он кивал Чанбину и уверял его, что они с Минхо обязательно приедут, а сам тихо молился, чтобы такси, которое они вызвали для неугомонной парочки скандалистов, приехало быстрее, а не то суровый сосед Джуно опять пожалуется на них и на тот шум, который они периодически устраивают. Чан и Джисон были вроде как не так пьяны, как остальные, но они стояли, отвернувшись друг от друга, так как умудрились поругаться во время последнего тура «Мафии», потому что Чан с азартом топил за то, что Джисон — мафия, того выгнали в самом начале, и он успел жутко обидеться на своего парня за то, что тот не дал ему нормально доиграть. Чан тряс головой и чуть качался, косился на надутого Джисона и фыркал, недовольный его неспортивным поведением. А потом, когда увидел выруливающее на их улицу такси, развернулся и почти силой притянул тут же зло заворчавшего омегу к себе. — Ну же, белка, — проурчал он ему, — хватит… Ты же сам хотел играть, а я… — Вот именно!.. — агрессивно отозвался Джисон. — Играть, а не… — Бе-е-елочка… — протянул ему в шею Чан и прижал его крепче. — Прости-и-и… Хёнджин усмехнулся и тут же поморщился, так как Чанбин снова заговорил у его уха, громко расписывая, как здорово они проведут следующий уик-энд, если все соберутся в их с Феликсом загородном домике. — Минни! — чуть отстранившись от него, окликнул Хёнджин зевающего Сынмина, который смотрел на небо и рассеянно слушал Чонина, внезапно решившего сделать ему экскурсию по звёздным далям. — Ваше такси следующее. Он помахал рукой Чану и Джисону, которые уже сидели в такси, и снова покивал Чанбину, который дёрнул его за рукав, призывая слушать внимательнее: — Да, Бини, да, мы обязательно… Тепло, мягко пахнущее обожаемым ароматом едва распустившейся в дожде сирени, овеяло Хёнджину плечи, и на них опустилась куртка Минхо. А сам альфа ловко отцепил руку Чанбина от его плеча и сжал её крепко, глядя в мутные глаза удивлённо икнувшего Бина. — Не ори! — наставительно сказал Минхо. — Всех соседей распугаешь, пьянь. И когда вы с Ликси успели так надраться? Играли же — всё нормально было! — Я ик… не ик-к… не ору! И я не п-пьян, в-врёшь ты всё! — Чанбин обидчиво умолк, а потом подтянул к себе поближе осоловело моргающего Феликса и прижался к нему. — Х-холодно, да, малыш? Феликс хохотнул своим фирменным низким голосом и потрепал своего мужа по загривку. — Би-ии-н… Хочу домой… в постельку-у-у… Хёнджин смотрел на друзей с невольной усмешкой. Они с Минхо на самом деле были словно старшими в их компании. Хотя Чан, например, был старше всех их, да и Чанбин был старше его самого. Но как-то так повелось, что к ним в дом все они приезжали, как приезжают к родителям — за добрым словом, вкусным ужином, который Хёнджин и Минхо всегда готовили вместе, за утешением и советом. Чан, например, тоже недавно именно у Хёнджина спрашивал, куда можно отвести Джисона на День рождения. И Хёнджин понял, что всё-таки предложение ему Чан решил сделать. Он посоветовал небольшой уютный ресторан с семейной кухней у реки Хан — не очень дорогой, зато очень популярный, бронировать надо было срочно и заранее. Чан поблагодарил, приобнял и хлопнул его по плечу: — Ты настоящая ценность, Джини. Уверен, что Минхо это знает. Вы шикарная пара, лучше тебя ему не найти. Утешил, видимо. От воспоминаний об этом, неожиданно вставших у Хёнджина перед глазами милыми картинками, стало тепло в груди. Наивные дети — они переживали за своих «родителей», но не так чтобы боялись: пара Минхо — Хёнджин была в их компании самой крепкой и самой стабильной, кем бы там ни являлись друг другу все остальные. — Вы отлично смотритесь вместе, — говорил им иногда подвыпивший Чонин, — только уж слишком вы эээ… мм… Ну, слишком, понимаете? Уже сто лет вместе как будто… Круто, что вам не скучно друг с другом. Я восхищаюсь… — Он заикался, так как, выпив, порой был болтлив не в меру и знал об этом. — Но я в хорошем… эээ… смысле, окей? Да, хён? — Иди проспись, малой, — отзывался Минхо и, ухмыляясь, прижимал к себе Хёнджина одной рукой, а второй ерошил Чонину волосы. — Иди, а то Минни провожать будет некому — опять ведь заснёшь у камина. Скучно… Хёнджин усмехнулся, глядя на то, как Чонин помогает Сынмину садиться в машину, заботливо придерживая омегу под локоть. Скучно? Да, и вот, кстати, об этом. Он нашёл взглядом Минхо и сузил глаза: тот стоял рядом с хихикающим Феликсом и, склонившись к нему, что-то шептал ему на ухо. Чанбин, бормоча что-то невнятное, искал у себя по карманам телефон, так что Феликс, оставшись без его внимания, повис у Минхо на плече. Хёнджин хищно раздул ноздри и вздёрнул голову, сверля эту парочку взглядом. И когда Минхо поймал этот взгляд и выгнул в ответ бровь, Хёнджин ухмыльнулся и медленно провёл взглядом по его фигуре, уже представляя… осознавая окончательно, что сегодняшний вечер для них двоих только начинается. Глаза Минхо стали тёмными, ноздри дрогнули, и на лице его появилось такое знакомое Хёнджину выражение наслаждения. Тонкий цитрус с пряным можжевельником — вот, что искал альфа в напоенном сонным летним теплом воздухе. Искал — и находил. Нашёл — и понял. Не сводя взгляда с Хёнджина, он склонился к Феликсу и что-то снова прошептал ему на ухо. Омега снова громко хихикнул, а Хёнджин дрогнул ноздрями и отвернулся, пристально следя, как по дороге приближается к ним третье такси. — Чанбин, Ликси, до встречи! Он мельком увидел, как Минхо ведёт к машине улыбающегося и машущего ему рукой Ликса, но сам уже на них не смотрел. Широкими шагами он шёл к дому. На миг замер на пороге, вслушиваясь в прощальные хриплые крики Чанбина, который всё никак не мог успокоиться и напоминал Минхо о следующей неделе. Голоса самого Минхо он не слышал, но это было неважно. Он знал, куда именно смотрит сейчас его парень. Так что, по-прежнему не оглядываясь, он повёл плечами и сбросил его куртку со своих плеч, оставляя её за порогом дома. Игра началась.

***

В душе — горячо. Чтобы разогнать кровь, чтобы завестись ещё сильнее, чтобы настроиться. Гель без запаха: сегодня ночью только их ароматы, только смешение их страстей. Сегодня — всё только для них, так, как нравится обоим, так, как нужно, чтобы встряхнуться, чтобы оставить за порогом спальни все тревоги и обновиться. Впрочем, в спальню он не идёт. Сегодня ночью для него открыты двери другой комнаты. Маленькой, неприметной снаружи из-за прикрывающей дверь в неё занавеси. Сегодня эта занавесь отдёрнута вбок, а дверь приоткрыта. Не нараспашку, нет. На четверть. Ровно для того, чтобы он увидел, как изнутри падает в коридорчик мягкий отсвет от нескольких ламп, развешанных по стенам внутри комнаты, красноватый оттого, что на стенах её были тёмные обои с красным бархатным рисунком. Он открывает дверь шире и замирает на пороге, будучи не в силах оторвать взгляда от фигуры в высоком старинном кресле, что стоит у окна, сбоку от двери. На человеке, который сидит в нём, закинув ногу на ногу, алая шёлковая блузка с воланами на груди и пышными рукавами, сужающимися к тонкому запястью, узкие чёрные бархатные штаны с широким поясом, высокие ботфорты чуть выше колена, с широким каблуком. На лице его чёрная бархатная полумаска, из-под которой блестят звёздами тёмные, как ночь, глаза. Тёмные волосы собраны сзади в хвост, заколотый гребнем с чёрной змеёй. На руках — чёрные тугие перчатки. В руках небольшая прямоугольная лопатка на длинной тонкой витой ручке — стек. — Стой. — Фигура поднимается, и он замирает на пороге. — Зачем явился? Он молчит, ждёт. — Говори. — Подчиниться и принять. — Он слишком хорошо знает пароль, который открывает для него эту комнату со всем, что его здесь ждёт. — Служить и доставлять наслаждение. — На колени. Он медленно опускается, не сводя глаз с тонкой, затянутой в шёлк и бархат фигуры того, кого сейчас готов боготворить, кому готов поклоняться, как поклонялись древние своим суровым и страшным богам — бездумно и отчаянно. — К ноге. Он опускает голову, чувствуя, как заливает его щёки жаркий и сладкий стыд — тот, который горячит кровь, заставляя член напрягаться, тот, который есть предвестник его долгожданного освобождения. Медленно опускается он на четвереньки и, не поднимая головы, ползёт, чтобы замереть у чёрных ботфорт. — Почему не голый? Зачем это? Гибкий стек проходится по плечам, прикрытым перевязью чёрной портупеи, и хлёстко бьёт по оттопыренной заднице в чёрных коротких шортах. По телу расходится томная боль от умелого удара, и он прикусывает губу. — Говори. — Не знал, чего ты хочешь. — Что? Стек снова бьёт — на этот раз по плечу и сильнее. — Не знал, чего хочет мой… Хозяин. Как и всегда, это слово, произнесённое его голосом, рождает в нём волну сопротивления. Альфа… О, да, альфа внутри скалится, скулит и щерит зубы. Но Минхо жмурит глаза и ниже опускает голову. — Что? Повтори. — Я буду таким, каким скажет быть Хозяин, — выговаривает он уже свободнее, медленно выдыхает и снова вдыхает, словно проваливается в плавящийся от страсти малинник: Хёнджин награждает его всегда так, своим ароматом, который просто уничтожает всё стесняющее его внутри. Альфа внутри хрипит, отравленный, валится на пол и отползает в угол, уступая, сдаваясь без боя. — Сядь на колени. Руки за спину, ноги раздвинь. Минхо чувствует, как приподнимаются волоски по всему его телу, он исполняет приказ, раздвигает ноги максимально широко, лишь бы не упасть, и только потом поднимает глаза. Глаза Хозяина как звёзды — сияют, манят, влекут без слов, властно и необоримо. Ему безумно хочется одновременно приникнуть к ним губами — и склонить ниже голову, отдаваясь им, этим глазам, всем своим существом. — Как ты вёл себя сегодня, котёнок? Голос Хозяина звучит обманчиво мягко, Минхо весь напрягается, зная, что тот так с ним говорит, только когда рассержен по-настоящему. И сегодня он точно заслужил это. Хозяин заходит ему за спину, и всё тело Минхо начинает подрагивать от возбуждения и предвкушения. — Говори. — Плохо. — Громче! — Я плохо вёл себя, Хозяин. — Что ты сделал? — Я… я дразнил тебя… Мм!.. — Удар стека по шее очень болезненный, тем более, что Минхо не ожидал, что всё начнётся с этой чувствительной зоны. — Ещё что? Говори! — Я вёл себя непристойно при друзьях… Ммм!.. Шею с другой стороны обожгло, и Минхо почувствовал, как внутри него становится пусто, в голове появляется знакомый счастливый туман: сейчас… сейчас… — Руки! Да! Он медленно выдыхает и, стараясь не улыбаться, поднимает руки. — Назад! Он заводит руки за спину, и на них защёлкиваются наручники, на шею опускается блаженно знакомая тяжесть ошейника, а Хозяин склоняется к его лицу. Его пальцы в перчатке скользят по щеке Минхо, потом он рывком срывает перчатку и даёт альфе жёсткую пощёчину. — Ты был отвратительным котёнком сегодня. Ты будешь молчать, никаких стонов, никаких имён, никаких «хозяин». Не достоин. И кончишь, только если будешь послушным. И то вряд ли. Тебе ясно? Минхо молчит, во все глаза глядя на самое прекрасное, что видел когда-либо в жизни, знает, что смотрит на это в последний раз за вечер. — Цвет на сегодня? Говори! Минхо замирает, затаивая дыхание и прислушиваясь к себе. О, да… — Красный. Теперь замирает Хёнджин. Ещё ни разу Минхо не разрешал ему заходить так далеко. Он чуть колеблется, но потом выпрямляется и решительно опускает на глаза альфы алую повязку из кожи с бархатной подкладкой. Свою любимую, так как в ней Минхо выглядит невероятно правильно. Особенно так — когда сидит покорным щенком у его ног, скованный и полностью его. Знакомое, звонкое и бьющее по мозгам упоением ощущение собственной власти начинает разрастаться в нём, но он стискивает зубы, натягивая поводья своих желаний. Альфа виноват, но пострадать сильно он не должен. Сегодня его Альфа должен получить полное освобождение от своих забот, сегодня он должен забыть обо всём и принадлежать только Хёнджину, его фантазиям, его воле. Он снимает перчатки: они больше не нужны, дальше хочется чувствовать всё от и до. Тело Альфы всегда было его живым кинком, он обожал это тело, он готов был вылизывать его от губ до лодыжек, покрывать поцелуями или — как это будет сегодня — алыми следами своей страсти и его принадлежности этой страсти. Чёрный стек проходится по соскам Альфы, а потом несколькими быстрыми ударами делает кожу вокруг них соблазнительно алой, а сами соски встают остро и откровенно. Хёнджин закусывает губу от возбуждения, видя, как отзывчиво дёргается Альфа, как чуть выгибается он, принимая удары. Не смея стонать, он глухо рычит, но рта не раскрывает. Хёнджин достаёт зажимы и, не сводя взгляда с лица в маске, сажает их на соски. Минхо закусывает губу и чуть запрокидывает голову. Боль, сладкая и пронизывающая, отдаётся во всём теле острыми молниями, будто внутри появляется источник постоянной грозы. Сердце бьётся гулко, тоже почти болезненно: грудь — одна из эрогенных зон Минхо, и Хозяин точно это знает. Тьма, что сгустилась вокруг него, когда Хозяин надел на него маску, становится залогом того, что всё остальное обостряется до дрожи — все чувства, все ощущения, все желания… И тихий голос Хозяина звучит гласом божества: — Ты посмел меня дразнить сегодня дважды, Альфа. Минхо с содроганием чувствует, как ему между ног упирается носок ботфорта, а потом снова вздрагивает, когда Хёнджин начинает потираться им о тут же налившийся железом член. — Кажется, ты хотел сделать так, грязный похотливый Альфа? Носок впивается сильнее, Минхо сжимает зубы и зажмуривается с силой, чтобы не застонать. Больно, да, больно! И никто, никто и никогда не смел с ним так — нагло, вольно, холодно! Потому что он большой начальник, потому что он взрослый и ответственный человек, потому что никто не смеет… никто не смел! Но здесь, перед божеством в кружевной полумаске — кто он? Носок ботфорта давит ему на член — и он не смеет и рта раскрыть, потому что ему нельзя даже стонать! Он не может ослушаться, потому что здесь и сейчас — он никто! Он раб, он покорный щенок, которого наказывает справедливый и суровый Хозяин! Хозяин, который возьмёт ответственность за него, за его печали, за его тревоги — всё заберёт с собой. Хозяин знает, что делает, он знает, как правильно использовать тело своего Альфы, чтобы получить удовольствие, он знает, как растереть Минхо в порошок — и воссоздать из этого пепла заново, обновлённым и готовым к жизни! Хозяин не станет доводить до по-настоящему страшной боли, он остановится вовремя, он будет владеть так, как нравится, как безумно нравится Ли Минхо! — Цвет! Говори! — И ещё одно жёсткое нажатие ботфорта. — Зе… зелёный… — выдыхает едва слышно Минхо. — Врёшь, сука. — Ботфорт исчезает, и от этого Минхо едва не кончает — так легко и хорошо ему становится. — Цвет! Говори! — Зелёный, — шепчет он. — Пожалуйста, Хозяин… — Молчать! Я не разрешал говорить! Хочешь кляп? Рот ему накрывает твёрдая ладонь, давит, а Минхо лишь ощущает, что Хозяин снял перчатку. От руки пахнет обожаемым цитрусом, свежим и сладким, и он едва удерживается от желания облизать эту ладонь, зная, что Хозяину это не понравится. А когда пальцы этой прекрасной руки почти с силой толкаются ему в рот, он послушно открывает и принимает их. — Лживый котёнок, — обжигает его шёпотом Хозяина, — твой рот грязный, так что не смей сосать. Не смей шевелиться. Минхо чувствует, как слюна течёт по его подбородку, а пальцы Хозяина ощупывают его рот, прихватывают щёки и потираются о язык. — Мокрый котёнок будет ещё лгать? Говори! Но Минхо может лишь промычать и отрицательно покачать головой. — Отлично. — На член его возвращается давление, теперь Хозяин давит сразу сильно. Минхо чувствует, как слёзы скапливаются у него под веками, всё тело его изгибается от горячей сладкой боли, и он тихо рычит. — Цвет. Говори. — Жёлтый… — хрипит он. — Пожалуйста… — Не смей мне лгать, котёнок. Я ведь только начал. Встать. Минхо поднимается, и Хёнджин вытирает мокрую от его слюны руку о его живот. Задев цепочку зажимов, он прихватывает её и, снова впиваясь взглядом в лицо Альфы, начинает подёргивать. Соски вытягиваются, они красные и влажные от попавшей на них раньше слюны — такие притягательные, что Хёнджин не выдерживает и коротко облизывает сначала один, а потом и второй. Альфа выгибается и коротко и громко стонет. — Молчать. Я приказал молчать! Хёнджин скалится, ощущая невероятное возбуждение, когда Альфа тут же умолкает, хотя он продолжает потягивать и дёргать цепочку зажимов. Несколько мгновений он просто смотрит, как дрожит его Альфа, но потом всё же оставляет цепочку в покое и, намотав на руку цепь, которая ведёт к ошейнику, тянет Альфу к свешивающемуся с потолка на витой цепочке кольцу. Наручники снимаются и цепляются на сведённые уже впереди руки, а потом Хёнджин закрепляет их повыше, так, чтобы Альфа едва мог опираться на стопы, вынужденно приподнимаясь на носки. — Сегодня я хочу видеть тебя голым, — негромко говорит он, откладывает стек и быстро разматывает портупею, обвивающую его любимое тело, а потом быстро стягивает с тяжело дышащего Альфы шорты. Тот дрожит, и у Хёнджина почти темнеет в глазах от того, каким соблазнительным выглядит его Альфа, украшенный лишь ошейником и зажимами с цепочкой на груди. Однако тело, что вытягивается перед ним в полной готовности принимать всё, что Хёнджин хочет ему дать, слишком светлое, слишком… никакое. Поэтому Хёнджин медленно выдыхает и неторопливо снимает маску, а потом, не сводя взгляда с лица своего добровольного пленника, раздевается до чёрных кружевных джоки. Подумав, он надевает на себя портупею, которую только что снял с Минхо. Снова выдыхает — и отпускает себя. Всё то тёмное, что в нём таится, что он скрывает ото всех, что позволяет себе отдавать на откуп лишь вот таким «их» с Альфой ночам, — всё это начинает чёрной волной бурлить в его крови, кипятить её и одарять желаниями, о которых он никому и никогда не решится рассказать. Никому — кроме этого Альфы. Он подходит к стенду на стене и выбирает кожаный флоггер, чёрный, свой любимый. Сегодня он станет главным его оружием в борьбе с собственными демонами — и демонами внутри его обожаемого Нижнего. Он начинает охаживать чёрными кожаными хвостами вытягивающееся тело Альфы посреди комнаты без предупреждения, проходится по его спине, заднице и ногам, оставляя нежно-розовые следы, а потом переходит на грудь и живот. Он крутит рукой, бьёт с двух сторон, с наслаждением видя, как при каждом касании словно ток проходит по изгибающемуся телу, как дрожит оно, покорное и такое слабое перед ним, это дарит острое желание усилить воздействие. До этого он лишь разогревался, хотя кровь уже стучит у него в ушах, член напряжён, а всё тело пронзает острыми струнами яростного, беспощадного удовольствия. Теперь он бьёт сильнее, опускается на бёдра, старательно обходя пах, и Альфа не выдерживает: запрокинув голову, он стонет хрипло и отчаянно, однако зубов не разжимает, не смея совсем уж нарушить приказ. Непослушание его задевает внутри Хёнджина болезненно приятную струну: только что Альфа дал ему повод. — Я приказал молчать. — Он берёт со стенда кляп. — Открой рот, непослушный котёнок. — Быстро застегнув на затылке замок, он снова берётся за флоггер. — Ещё раз посмеешь ослушаться, я возьму плеть. — И замечает, как дёргается член Альфы, который сопит хрипло и чуть вытягивается, приподнимаясь на носках. Без размаха, быстро, круговыми движениями от себя, Хёнджин снова начинает хлестать гибкое сильное тело, чувствуя, что сегодня долго не получится: слишком всё идеально! Альфа слишком прекрасен, слишком возбуждающе хорош его аромат, в котором одно сплошное наслаждение, один непрерывный сиреневый цвет — такой, что Хёнджин начинает задыхаться от него, выпивая его из воздуха мощными глотками. Но он не собирается сдаваться, он кое-что ещё готовит на сегодня для своего Альфы. Тело горит… Руки, которыми Минхо хватается за свою цепь, ноют дико, ноги, напряжённые от необходимости постоянно становиться на носочки, почти выламывает от ощущения, сходного с тем, какое испытывает человек, разминающий затёкшие мышцы после пребывания в одной позе. А душа — она вся в белом тумане, она блаженно молчит, вся распахнутая этому миру. Он, Ли Минхо, в этом мире — никто. Он — извивающаяся на верёвках игрушка, которой играет очень умелый кукловод, с него нечего спросить — и никто не станет спрашивать. Минхо задыхается от болезненного восторга, стараясь не захлебнуться слюной, которая скапливается из-за кляпа во рту и течёт по подбородку. Но внезапно всё прекращается, и он замирает в тревожно-сладком ожидании. Хозяин снова дёргает цепочку — и раздражённые соски бьют током, одаряя кровь огоньками жгучих искр. А потом он чувствует, как к его члену прикасается гибкий стек. — Ты так напряжён, Альфа, — слышит он словно сквозь туман. — Красивый… Стек ведёт вдоль звенящей от возбуждения длины, и Минхо давится стоном от того, что чувствует: сейчас он кончит. Ему бы молить о пощаде, ему бы на колени и языком по ботфортам, чтобы прекратить то, чего он не выдержит, но Хозяин жесток с ним сегодня: он снова и снова ласкает его кожаной лопаткой, чуть похлопывая по яйцам, от чего Минхо исходит соком, а Хозяин звонко смеётся. — Течёшь как сука, Альфа. — Несколько отрезвляющих шлепков по низу живота — и снова поглаживания звенящей от рвущегося наружу восторга плоти. Минхо хрипит и вытягивается от пронзающего тело болезненного наслаждения, а Хозяин говорит задумчиво: — Ну, нет… Так ты слишком быстро кончишь. А не хотелось бы. Никуда не уходи. Я сейчас. Минхо опускает голову на грудь и переводит дыхание. Он знает, что сейчас будут делать с ним, и его соски уже ноют в предвкушении, всё внутри горит и трясётся от желания. Давно… Как же давно они не отдавались этому полностью! Дела, дела и заботы, работа, которая требовала всего их внимания, друзья, которые были их счастьем и бременем, весь этот мир крутился не вокруг них, а друг у друга были только они сами. И сейчас Минхо просто не может понять, как он обходился без этой бури ощущений все эти три… четыре?.. нет, всё-таки три месяца. Острая боль от капнувшей ему на грудь горячей капли заставляет его вздрогнуть и хрипло рыкнуть. За ней следует ещё одна, и ещё, и ещё… Он мычит, мучительно вытягиваясь — и подставляя грудь под эту очередную забаву своего Хозяина — одну из их любимых… — Нет, погоди. Он чувствует, как Хозяин отцепляет его наручники от кольца, а потом тянет за цепь ошейника, ведя куда-то. Толчок — и Минхо чувствует под всё ещё горящей от порки задницей прохладную кожу небольшого стола-площадки, который стоит в Красной комнате у стены. — Лежать. Руки и ноги в стороны. Минхо покоряется, ощущая, как его руки снова оказываются в сладостном захвате уже лент стола. А потом на ногах защёлкиваются крепкие стальные браслеты. И он снова — распят перед Хозяином, открыт ему, чтобы быть его послушной игрушкой. — Продолжим, на чём закончили. Он чувствует, как изо рта у него вынимают кляп, а с сосков снимают зажимы. Горячее и сладкое нытьё, которое уже распространилось от груди в стороны, тут же сменяется острой болью: Хозяин льёт воск на них капля за каплей, и эти капли, обжигая, быстро застывают на нём, чуть стягивая кожу, усиливая ощущение связанности — и принадлежности. Минхо не знает, сколько проходит времени — всё сливается в поток боли и наслаждения, где он ощущает лишь, как горячо и сладко его измученному телу и как свободно и радостно течёт в нём вся кровь этого мира — течёт, обжигает, горит, плавит его — и возрождает вновь. — Цвет! Говори! — Зелёный… зелёный! Мм… Стек снова бьёт ему по груди, флоггер хлещет по бёдрам, по стопам, по животу: Хозяин сегодня в ударе и, кажется, готов на самом деле отправлять его в ад и рай всю ночь. — Цвет! Говори! — Жёлтый… Прошу… ещё… — Молчать! — И снова жёсткий удар твёрдой ладони по губам. — Молчать, Альфа! Но по голосу Минхо уже чувствует: Хозяин на грани, он едва держится, голос дрожит яростным возбуждением и выдаёт с головой: сейчас будет самое главное. Минхо обессилен, он растёкся по столу, но от мысли о том, что его ждёт, всё внутри снова трепещет, а альфа — загнанный, измученный и почти насмерть отравленный — скалится ярче и увереннее. Сейчас… — Не смей кончать, Альфа, — слышит он и хрипло стонет в ответ. — Пока я не разрешу. Ты понял? Говори! — Да… Хозя… Ааа!.. Он выгибается, когда на его член опускается горячее и мокрое тепло обожаемого нутра. Руки Хозяина… руки Хёнджина давят ему на шею и грудь, ноги обхватывают крепко, он голый, горячий — и Минхо отдал бы жизнь, лишь бы посмотреть на него в этот момент, но… — Не смей дёргаться, Хо! И стони… громче стони, сука! Кончишь без разрешения — лишишься вот этого всего на год! Минхо потрясённо ахает и стонет жалобно, но Хёнджин ускоряется, объезжая его в совершенно невозможном темпе, и из головы тут же исчезают все мысли, кроме одной: его омега даёт ему всё, что ему нужно для счастья, его Хёнджин… его Джини!.. Он сжимает бёдрами бёдра Минхо, ласкает его, отдаётся ему — и берёт его всего, не отпуская из себя. Никто и никогда не отдавал Минхо столько любви! Никто и никогда так не заботился о нём, не одаривал его так щедро, не был ему так нужен! Джини! Прекрасный, самый лучший омега на свете! Джини! Любимый! От этой мысли всё растекается горячей лавой у него внизу живота, он стискивает зубы и впивается пальцами в края стола, на котором пользует его Хёнджин, и выгибается, когда тот начинает, задыхаясь, стонать, всё громче и громче, ускоряясь, а потом замирает, сжимает Минхо в себе — и на грудь альфы падает тёплая пахучая роса: его омега кончает с высоким и страстным: — Хо-я!.. Мой Хо-о-о-о!.. У Минхо всё разрывается внизу, но он кусает губы до крови и не даёт себе воли. Он больше не выдержит без этого вот всего! Он не сможет! Да, в прошлый раз было так же, да, он знает, что за пределами их Красной комнаты его ждёт весь мир — и он готов быть для этого мира начальником, другом, отцом — кем угодно, но здесь и сейчас он не смеет ослушаться своего омегу! — Джини!.. — хрипит он. — Умоляю!.. Он чувствует, как омега исчезает с его тела — и тут же его член обхватывают умелые крепкие пальцы. У Минхо закатываются глаза, и он ощущает, что сейчас потеряет сознание от того, что у него член едва не лопается, ноет от боли и наслаждения. — Кончай! Всё тело прошивает болезненная судорога, он выгибается, как от удара током, и огромное, как волна лавы, удовольствие топит его, унося в дикий, с яростным хриплым рыком оргазм. — Джини… — шепчет он то ли во сне, то ли наяву, ощущая, что не в силах двинуть ничем, кроме языка. — Джини… умоляю… выходи за меня… — Так и знал!.. — Голос Хёнджина звучит до ужаса странно и чуждо в этом блаженном пространстве, где ощущает себя сейчас Минхо. — Я боялся, что ты сделаешь предложение именно здесь! Сука ты, Ли Минхо! Минхо хочется засмеяться, но из-за кляпа у него болят мышцы челюсти. Ему хочется обнять омегу и сжать его в руках — но он всё ещё прикован к столу. — Я люблю тебя, — хрипло говорит он. — Слышишь? Я повторю тебе это в каждой комнате этого дома, в каждом ресторане этого города, я проору это на мосту реки Хан и на вершине башни Намсан. Я люблю тебя, Хван Хёнджин. Будь моим мужем… Глаза Минхо всё ещё под повязкой, он совершенно беспомощен перед стоящим над ним Хёнджином, но даже его голоса — и того достаточно, чтобы сердце омеги колотилось больно и гулко, сладко и радостно в стиснутой подступившими слезами груди. Оказывается… оказывается, он боялся, что Минхо не скажет этого? Может, поэтому был сегодня так жесток со своим Альфой? Хёнджин поспешно отстёгивает Минхо от стола и помогает ему подняться. У того дрожат ноги, всё тело его в алых следах, мокрое, в сперме и поту — он голый, он едва стоит на ногах, но… — Ты выйдешь за меня? Хёнджин снимает с него повязку. — Хотя бы посмотри, кому ты делаешь предложение! Минхо сощурился: свет показался ему невозможно ярким, хотя здесь по-прежнему царила мягкая полутьма. На Хёнджине ничего не было — он стоял перед ним голый, подняв гордый подбородок, а в руках у него был стек. И пальцы — длинные, нервные — беспокойно обминали его тонкую ручку. Он был грёбаным божеством, незаконным совершенством — этот Хёнджин. — Что, альфа, возьмёшь меня таким? Потому что всё это… — Омега обвёл рукой со стеком комнату единым жестом. — …никогда мне уже не разонравится. — И мне. — Минхо кашлянул, но хрипотца из голоса не исчезла. — Никогда. Это даёт мне силы. Это… я так благодарен тебе за это, что никогда не расплачусь с тобой, мой прекрасный принц, мой ангел, мой демон, мой... Мой. — А всё ведь из-за тебя, — насмешливо отозвался Хёнджин, яростно краснея от того, что слышал, под полным обожания и страсти взглядом Минхо. — Помнишь? «А не хочешь меня плёточкой… а, Джини?» — Голос Минхо у Хёнджина получился неплохо, так что тот даже крякнул от странного довольства. — Ты уже в первый раз выпорол меня весьма ощутимо. — А мне сразу понравилось. Тем более после того, как ты внаглую обнимал поганца Чанджиги. — Не было такого. — Было! — Хм… Я был пьян. Ладно, ладно, не злись. Только бы никто не узнал. Особенно из нашей компашки. — О, да… — Хёнджин ухмыльнулся. — Представляю глаза Чана! Этот белоперчаточник точно не одобрит. — Чанбин будет ныть, чтобы пустили посмотреть, это точно. — Особенно нельзя Сынмину, у него будет страшный культурный шок! — Лишь бы не некультурный, его мата этот мир не выдержит! — А Нини? — Минхо сощурился и передразнил чуть низковатый голос молодого альфы: — В смысле не в миссионерской позе? Чем-чем вы занимаетесь? А что это такое? — А Ликси? — Хёнджин, подражая Феликсу, распахнул глаза и свёл губы уточкой: — Что-что вы делаете, когда мы уходим? А… А насколько сильно можно пороть? А по наглой альфьей морде тоже можно? Бини! Мы начинаем с сегодняшнего вечера! Они оба расхохотались, а потом Минхо обнял Хёнджина, и тот, отшвырнув стек, ответил на его объятия, прижимаясь к нему всем телом. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. Кажется, это прозвучало одновременно, и лампы Красной комнаты стыдливо моргнули, словно незваные свидетели чего-то сокровенного, чего-то сакрального, чего-то, что необходимо каждому в этом мире.