В новой коже

— Ни за что. Эти слова вырываются у него непроизвольно, стоит только Вэнь Уци представить, как его прижимают к постели и возят спиной по простыням — тонкой, чувствительной, наконец-то наросшей кожей на месте ожогов, для которой даже лишний слой одежды уже испытание... Ну нет. Через миг Вэнь Уци спохватывается и поджимает губы. Мало того, что очередная ссора вылилась в нелепое соревнование «на слабо», а оно, в свою очередь, привело их с Хуа Цышу в постель, и теперь гордость мешает обоим отступить. Вдобавок Хуа Цышу ещё и получит повод говорить, что это Вэнь Уци струсил. Скандал начался ещё днём, когда он недосчитался в курятнике журавля. Хуа Цышу клялся и божился, что глупая птица улетела, Вэнь Уци имел самые чёрные подозрения насчёт соседских кошек. Версия Хуа Цышу показалась ему унизительно похожей на утешительные сказочки для детей: мама отправилась далеко-далеко, на облако к небожителям, журавль улетел, а налоги в следующем году снизят вдвое, засыпай, детка. Он уже открывает рот, чтобы предложить позу наездника (это его спина должна выдержать, а задницу он уже и так проиграл в шоушилин, нечего переживать), когда Хуа Цышу говорит: — Ага, ладно. Перекатывается на бок, шарит в простынях и суёт Вэнь Уци в ладонь деревянную коробочку, а затем вытягивается рядом, обнимая подушку. Вэнь Уци никогда, никогда в этом не признается, но примерно с десяток ударов сердца он просто тупит. Коробочка — та самая, в которой Пэй Цзин передала через Юань Чжунсиня мазь для рубцов, очень жирную, густую, с лёгким медвяным запахом. На лице Хуа Цышу сейчас наверняка написано самодовольное торжество, и это единственная причина, которая наконец побуждает Вэнь Уци действовать. Мазь действительно сильно облегчает дело. Мазь, ну и ещё то, что Вэнь Уци неплохо знает теорию. Взросление на улице даёт специфический опыт. Вот насчёт практики — нет, не доводилось, хотя что-то такое, конечно, мелькало в голове в особенно голодные и холодные зимы. Но в детстве Вэнь Уци был неказистый и тощий, и на грязного вонючего бродяжку желающих просто не нашлось. Он и вырос-то бледным, как поганка, с тонкими и мелкими чертами, брезгливым ртом и некрасиво вздёрнутым на конце носом, и хотя ростом они с Хуа Цышу сравнялись, это становилось заметно только плечом к плечу — так-то Хуа Цышу всегда казался и крепче, и ярче, с его красивым сильным лицом и густыми волосами... Вэнь Уци, оказавшись в Тайном хранилище, взялся работать на образ утончённого стратега, и слишком поздно понял, насколько его грубое подражание бросается в глаза. Если основа неправильна, всё здание выходит кособоким, если один шаг неверен, то все дальнейшие шаги становятся ошибочными. Вэнь Уци полагался на воображение и свои представления о том, каким должен быть элегантный и холодный учёный муж, но это были представления простолюдина, видевшего знать только в паланкинах на улице. Он выстроил свой образ на основании историй уличных сказителей и грубых анекдотов проституток из чайных, потому что «поверь, А-Ци, без штанов и солдат, и сюцай выглядят одинаково». Вэнь Уци отказался меняться и исправляться: это было бы сродни тому, чтобы признать ошибку. Вместо этого он сделал вид, что так и было задумано, а их грызня с Хуа Цышу вышла на новый уровень. Происхождение не помешало Вэнь Уци стать заместителем старосты, перетянув на свою сторону половину восьмой группы. И вот теперь Хуа Цышу лежит на животе и почему-то терпит, пока Вэнь Уци осторожно погружает в него член. Почему это происходит, если всё должно быть наоборот, Вэнь Уци понятия не имеет, но он не настолько щепетилен, чтобы отказаться взять, когда дают. У Хуа Цышу широкая горячая спина и гладкая смугловатая кожа, а за крепкие бёдра его очень удобно придерживать, чтобы не уползал. Впрочем, потом он привыкает и прилаживается, и больше не пытается соскользнуть. То, как он сжимается, лишь добавляет удовольствия, и хотя это, скорее всего, признак боли, вскоре Хуа Цышу всё равно начинает дрожать и стонать. Это хорошо, так хорошо, что на некоторое время Вэнь Уци теряется, прекращает думать и анализировать. Настроение не очень портится, даже когда Вэнь Уци вспоминает, что их единственная смена белья сушится со вчерашнего вечера. Он готов поспать даже на голом матрасе или на полу, но Хуа Цышу, полежав и отдышавшись, достаёт со дна сундука... Вэнь Уци сперва не верит своим глазам: это шелковая простыня и шелковое же тонкое одеяло, и проклятущее нефритовое изголовье наверняка тоже где-то там! — Ложись, — бормочет Хуа Цышу, добравшись до постели со своей ношей. Он слегка спотыкается на последнем шаге, и Вэнь Уци чувствует тёмное, низменное самодовольство. Шёлк действительно гораздо лучше подходит для его новой кожи, он прохладный и лёгкий. Ужасно хочется спать. — А как же шоушилин, — сонно говорит Вэнь Уци. — А куда твоя задница от меня денется, — Хуа Цышу зевает. — Если ты снова спугнёшь мой сон, клянусь... Вэнь Уци засыпает прежде, чем успевает дослушать.