Красота

— Я, — говорит какой-то выпивоха из КММ в баре, — не в состоянии больше работать с этими толерантными, но ебанутыми. Бутхилл от неожиданности давится выпивкой, по своему составу близкой к ядерному топливу, и напрягает слух, пытаясь разобрать, что там дальше, но пьянчужка уже перескочил на другую тему, оставив рейнджера сидеть и думать, что там на тему толерантных, но милашечных. Толерантных, то милашечных — маяк синестезии даже мысленно толком не дает ему сквернословить, иначе бы все его невербальные команды были насквозь нецензурны. Однако Бутхилл понимает, в чем проблема парнишки — у него у самого похожая. Его просто нечеловечески вымораживают уже все эти ущемленные расы, на голову скорбные, ждущие, когда кто-то вроде КММ протянет им руку помощи, спасет от всего на свете и будет танцевать на пальчиках вокруг их нежной психики, одной рукой давая деньги, а второй заботливо гладя по головке. Все эти травмированные, жалеющие себя, лелеющие свои беды с башкой, трепетно носящие на руках свое эго — и не потому, что если эго уронить, то человек превратится в монстра, а потому что нравятся все эти реверансы и расшаркивания, и отношение — как к душевнобольным. Бутхилл точно разграничивал, где лучше выбирать слова — благо маяк синестезии с перекосом на тему милоты помогал превратить в трагикомедию все, что он говорит, — а где предпочтительнее потоптаться железными ботинками без жалости, оскаливая острые зубы в улыбке с розыскных плакатов. Были требования, с которыми у него не было проблем, а были требования с душком КММ — спаси бесплатно, доставь мое на другой конец галактики за свои деньги, будь вежлив, обходителен, и тогда мы примем тебя с твоими тараканами. Может быть. Даже если ты ни принятия, ничего личного не желал — только рабочее, конкретное, предельно ясное. С подкрепленным к контракту чеком для обналичивания. Как есть, толерантные, за принятие его по всем аспектам, и милашечные — потому что нет в галактике придурков, которые выпрыгивая из штанов помчатся делать нечто подобное в ущерб себе. Когда-то, до того, как промилашить большую часть своего настоящего тела в обмен на кибернетическую стойкость, Бутхилл считал толерантными, но милашечными, пацифистов. Потом на его планете Арган-Апачи таковые вымерли, как вид, вместе с большей частью населения, а само слово стало неприличным. Однако он до сих пор вспоминал эти сопли «я против насилия, я против насилия» — большая их часть неизбежно получала продолжение фразой «я против насилия против себя». Когда хотелось жить, пацифисты ставили себя на первый план, и Бутхилл до сих пор был впечатлен, как такие люди раскрывались. Иногда они превращались в самых страшных тварей, и тогда пристреливать их приходилось своим же. Смерть справедлива к каждому. Каждого она забирает себе в свою пору. Исключений нет даже среди долгоживущих — корабли Сяньчжоу были пропитаны трагедией и скорбью веков о тех, кого считали бессмертными. Однако так называемые бессмертные хуже всех справлялись с переменами — история Пожирателя Луны, верховного среди этих ребят героя, широко разнеслась по Вселенной, обнажая кровоточащую трагедию: благославленные Яоши не умели жить вне стазиса. Восемьсот лет спустя для всех кораблей Сяньчжоу случившееся было вчерашним днем. Бутхиллу было почти сорок, и он не представлял, как кто-то выдерживает жить ещё дольше, а уж тем более — как можно исходить на говно целых восемьсот лет по одному и тому же поводу. Он гонялся за одним говнюком уже десять лет и если бы не месть за потерянный дом, семью и близких, наверное, жизнь была бы иной. Кажется, он просто устал. Немыслимая милота. Он допивает свое пойло и оплачивает счет; до того, как стать больше киборгом, чем человеком, он закончил бы вечер девочками и отдохнул бы телом и душой. Пережив смену тела, он долго терзался утраченным и даже что-то там модернизировал в своей модели, просто из желания говниться и спорить с судьбой. Это оставило его разочарованным, уставшим и злым. Спустя столько лет, ничего не изменилось. Он все ещё был разочарованным, уставшим и злым. Одна радость, что за последние месяцы, приятелей у него завелся целый Экспресс — это было больше, чем он ожидал изначально и имел прежде. Если однажды КММ попробует провернуть что-то вроде дискредитации эманаторов Освоения, он взорвет головной филиал этой шарашкиной конторы, даже если это будет последним, что он сделает. Бутхилл очень ревностно для рейнджера относился к своим друзьям, серьёзнее даже, чем к имуществу! Но говоря об имуществе — он совсем не ожидал, что найдёт свой корабль не там, где оставил. И менее пустым, нежели изначально. И если бы он не понимал намеков, он бы взошел на борт, только чтобы разрядить в посетителя обойму или две, сбрасывая напряжение. Но по полу система вентиляции гоняет алые лепестки, и Бутхилл знает лишь одного парня, который остаётся брутальным, благоухая розами. Бортовой компьютер ноет, что их баки наполнены топливом, что в ремонтный отсек загружен челнок «Свет клином», который приходится чинить, что в медицинской аптечке потрачены материалы, которыми сам Бутхилл мог бы подзарядить свой топливный бак — изделия для органиков хорошо горели и нормально плавились. Если любовь существовала, то Бутхиллу прострелили в тот миг его качающий топливо насос, заменяющий сердце. В конце концов, это был единственный парень, который мог бы прийти к нему — и первым делом попросить у ИИ смазку для сочленений своих доспехов. Он идёт по следу из лепестков, блокировав корабль изнутри. Сейчас он уже был рад, что Аргенти перепарковался подальше, заставив его рыскать в поисках, опираясь на маячок: здравая оценка компьютером окружающего мира утверждала, что всякой грязи из КММ на планету набежало как раз, чтобы думать о диверсии верхушки. Если бы там вообще была замечена какая-то верхушка, а не заламывающие пальцы сосунки, мечтающие утром проснуться в составе Каменных сердец. Гостевая каюта ожидаемо занята: Бутхилл смотрит на доспехи, идеально фиксированные держателем, и с нежностью любуется торчащей из-под покрывала пяткой: Аргенти так шло быть… не как Бутхилл. Иногда он сильнее обычного скучал по живому телу, особенно когда отчаянно хотелось залезть рядом, прижаться, согреться… Отмилашить этот розанчиковый идеал, в конце концов. Аргенти спал обнаженный, но перебинтованный почти наполовину. Бутхилл присел на край кровати, непривычно мягкой для него, слезающего с ледяного обслуживающего верстака каждое утро, и сбросил шляпу. Коснулся пальцами чужого лба: пришлось подогреть топливные магистрали, чтобы оценить чужую температуру, и если Аргенти не скрыл от него видовые отличия, то мужчина на постели сгорал в лихорадке. — Милашка, полное сканирование, — он запускает ИИ проверять состояние посетителя, у которого нет сил даже бредить от жара, а сам перебирает использованную аптечку, пока не находит укол жаропонижающего — и противоядие. — Интоксикация всего организма, — начинает нудное перечисление обнаруженного ИИ, и Бутхилл добавляет к набору ещё пару пилюль для органиков. Травмы Аргенти говорят: его ударил кто-то из своих. Окончательно побелевшая прядь в алой челке говорит: или он дурак, или Аргенти постарел от горя. В такие моменты Бутхилл сам не знает, не к счастью ли, что у кибер-тела нет сердца, которое можно было бы разбить предательством. Он спасает Аргенти, а потом вдруг думает: твою милашку, этот хитрый жук пытался самомилашнуться на моем корабле, если я не захочу помогать или буду не в настроении запускать сканирование. Бутхилл надеется, что ошибается в своих мыслях. Вычитанный в сети кодекс Рыцарей Красоты гласит: благородство Рыцаря не позволяет ему сдаться на милость бесчестию, но Рыцарь способен принять благородную смерть в честном бою, а так же сохранить собственную гордость и веру в служение Красоте, собственной рукой даруя милость заблудшим. Бутхилл не хочет думать, что Аргенти пытались убить, как заблудшего. Или что на планете есть кто-то заблудший, уровнем выше этого праведника. В конце концов, они, как настоящие друзья, нашли друг друга после жаркой разборки. Он точно знает, на что Аргенти способен. Он запускает двигатель и корабль с челноком в отсеке тяжеловато взмывает в небо, стремительно возносясь к звездам. Бутхилл забирает оплату касанием губ к чужим губам, и думает, что если на его корабле все же падший, а красавчик вот-вот обернётся чудовищем — что ж, лучше им быть как можно дальше от всего живого. Галактический рейнджер не привык сдерживаться, и кто знает, не получится ли вот-вот прервать чужой обет целомудрия. И не вправит ли это на место чужие мозги, если розы пожелают обернуться терниями. В конце концов, прострелить башку угрозе он всегда успеет. Но не хотелось бы. Огромная удача, что насквозь толерантный и ебанутый, Рыцарь Красоты хотя бы прост и понятен, безускусен в подлости и обмане начисто; его легко будет раскусить в случае, если что-то все-таки стряслось. Бутхилл не смог бы работать, как тот выпивоха, с кем угодно другим, заклеймленным теми же понятиями, но — не с Аргенти. С Аргенти все будет просто. Аргенти сладко дышит и пахнет розами. Для кого как, а для Бутхилла очевидно, кого благословение Эона, якобы мёртвого, не покинуло. Поэтому он правит корабль к лучшему медицинскому центру, который знает, и радуется, что автопилот будет тащить их задницы к месту двое суток: успеют разобраться между собой и кого-то медикам придётся спасать при любом исходе.

*

Бутхилл находил для себя все больше поводов, почему стоит уверовать во что-то после того, как он отомстит. — Я думал, киборги не желают плотских радостей. — Я думал, рыцари застужают все доспехами и это убивает в них либидо! — Истиное благословение Идрилы, что мы оба ошиблись. — Благословение — это то, что ты в себя машинное масло вместо смазки не залил. — Истиная Красота — знать, что рядом есть столь благородное сердце, спасшее меня от необдуманного поступка. Прошу дорогого друга сменить презерватив и продолжить спасательную операцию: мне пришлось по вкусу твоё видение спасения меня от превращения в чудовище через укрощение… — Твою милашку, как же сладко ты треплешься, розанчик… — Это тоже благословение Красоты! — Тогда я знаю, какую самую благословенную часть ты прятал все это время от всех грешников, включая меня, под доспехами; очень хорошо, потому что в открытом космосе увидеть её тоже некому, сладкий. — Б-бутхилл! — Вот видишь, сладкий: и исправлять не пришлось. Так что там, говоришь, следующим пунктом исповедует Красота? — Исцеление и очищение души через испытания плоти… — Пожестче, значит. Ни слова больше, займемся! — Ах! Белоснежная челка Аргенти медленно, но неотвратимо наливалась потерянным цветом. Потому что любовь — это и есть красота.