Тень женщины

Год назад Джон решил бы, что происходящее — горячечный бред, вызванный голодом и слишком долгим пребыванием в море. Честно говоря, он и сейчас не уверен в степени преследующей его галлюцинации. Остов «Эразма» удалось вытащить на отмель только под вечер, и после этого работники расселись у костров прямо на берегу: самураи вперемешку с рыбаками. Если бы Джон сказал это вслух и такими словами, дело наверняка закончилось бы кровопролитием. И он до сих пор не понимает, почему так, но понимает достаточно, чтобы промолчать. Бунтаро присел у того же костра, что и Джон, и просидел весь вечер, глядя на неразличимое в темноте море. Несмотря на недостаток освещения, так близко оно ощущалось шкурой: нечто огромное и непостижимое, дышащее и почти живое, и даже пьяные возгласы, болтовня и смех не могли полностью похоронить под собой шум прибоя. Джон не мог понять, чего Бунтаро было надо. Он никогда не боялся его, хотя Бунтаро с первой встречи каким-то образом добрался до его инстинктов, тех, которые с момента сотворения мира побуждают самцов ощетиниваться, обнажать зубы и рычать при виде друг друга. Однако какой-то вид неловкости, несомненно, присутствовал: Джон всегда знал, что вторгается на чужую территорию, что именно он здесь нарушитель, вор, преступник, претендующий на женщину, которая принадлежит другому. Но Марико умерла, и Джон обнаружил, что сидит с её мужем у огня и понятия не имеет, что у Бунтаро на уме. Он и раньше не мог: ни когда Бунтаро напился и стрелял из лука, едва не попав в Марико, ни когда он избил жену, а потом формально и униженно приносил Джону извинения за то, что нарушил покой и гармонию в его доме. Этот человек прожил под одной крышей с Джоном несколько недель, извергал на него свой гнев, склонялся перед ним, угрожал ему и в целом был пугающим, вспыльчивым, непредсказуемым ублюдком, дерущимся, как дьявол, а сегодня он пришёл на берег и тянул канат вместе с простолюдинами, чтобы вытащить корабль Джона из морской пучины. Чёрт его побери, если у Джона были идеи, что творится в этой черепушке. О чём им говорить? «Я тоже любил твою жену, я тоже очень по ней тоскую?» Это не закончится хорошо, а других причин для беседы у них вообще-то нет. Ничего не проясняется, когда вечер каким-то образом заканчивается тем, что Джон укрывается от чужих взглядов за одним из камней, разбросанных по побережью, костры вдали почти прогорели, а Тода Хирокацу, Тода-обращайтесь-ко-мне-формально-прозвище-Бунтаро-это-для-близких-сама, муж Марико, вдовец Марико, отец её сына... этот самый Тода-сама трогает его через одежду. Стискивает его член под хакама, осторожно мнёт в кулаке, теснит Джона к камню, почти наваливается плечом. Ночь такая глубокая, что лица Бунтаро почти не видно, только смутный абрис и глаза поблескивают в темноте. Он высокий для японца, долговязый и сильный, некрасивый, с длинной челюстью и крупным носом, с навеки впечатавшейся в черты гневной гримасой, и Джону не нужно его видеть, чтобы представить всё в подробностях: Тода Бунтаро не тот человек, которого легко забыть. В голове Джона мелькает неуместное воспоминание: Марико, проскальзывающая в его постель за полночь, без лампы или свечи, тело, которое он узнавал — изучал — на ощупь в непроглядном мраке, маленькая лукавая улыбка утром — «надеюсь, вам понравилась куртизанка...» Марико пришла к нему как Марико, под своим именем и при свете, только ещё один раз, накануне своей гибели. В море, в долгом плавании случается всякое. В том числе такое, что не расскажешь пастору на исповеди, но тот привык к морякам среди прихожан и потому угадывал сам, без подсказок — и грех, и меру покаяния. Джон не гордится такими вещами, но здесь, за краем земли, уже и не стыдится. Он думает о Марико, о её глазах, умных, тёмных и глубоких, об этом человеке, который торопливо ласкает его — вспыльчивом гордеце, самурае из самураев, свирепом мерзавце, способном выйти в одиночку против сотни врагов, и который знал, знал, что жена изменяет ему, знал, с кем, и... Но я понимаю, подумал Джон. Я понимаю. Я тоже знал её. Если бы Марико была моей женой, я бы тоже... Потому что она, она... Какое значение имеет позор, связанный с её родовым именем, чужое осуждение, сплетни, даже измена? Джон тянется вслепую, нащупывает чужой пах — под ладонью твёрдо и очень горячо даже сквозь одежду, — облизывает губы, снимая языком соль. Несомненно, это из-за близости моря. Бунтаро всхрапывает, задыхается, коротко бормочет что-то, слишком быстро и бессвязно для корявого японского Джона, но это не имеет значения. Не сейчас. Впрочем, слов, которые мужчина может говорить в такой ситуации, не очень много на любом из языков. — Да, — бездумно отвечает Андзин, хатамото и доверенное лицо Ёси Торанаги. — Я тоже.