игры с дьяволом

Курилка за сценой. 12:30 Задний двор концертной площадки был затянут сизым дымом, пропитанным запахом табака и предвкушением. Юнги, прислонившись к кирпичной стене, нервно затягивался сигаретой, чувствуя, как никотин притупляет дрожь в пальцах. Его белые волосы, выбившиеся из-под чёрной кепки, казались почти серебряными в свете тусклого фонаря. Рядом Тэхён, размахивая руками, что-то оживлённо рассказывал, его голос тонул в общем гуле закулисной суеты. — ...и если этот идиот-звукач ещё раз скажет "проверка-проверка", я лично... Хосок стоял чуть поодаль, облокотившись на металлический ограждения. Его карие глаза, обычно такие живые, сейчас были задумчивыми, пальцы автоматически выбивали ритм на холодном металле – тот самый, что Юнги когда-то написал для их первого совместного трека. Внезапно из-за угла, окутанный клубами пара от кофе-машины, появился преподаватель Ким. Его строгий взгляд сразу же нашёл Хосока. — Чон Хосок. Голос прозвучал резко, но в нём слышалась какая-то странная, почти отеческая тревога. Тэхён замолчал на полуслове, а Юнги нахмурился, почувствовав, как напряглись мышцы спины. Хосок медленно поднял голову. — Вы уверены в своём выборе? – продолжил преподаватель, поправляя очки. Тишина повисла между ними, густая, как дым. Где-то вдали уже начали играть первые аккорды – кто-то проверял гитару. — Абсолютно, – наконец ответил Хосок, и его голос звучал твёрдо, как бетон. И тогда, не глядя на Юнги, он взял его за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от гитарных струн, и сжимали запястье Юнги так крепко, словно боялись, что он исчезнет. Преподаватель Ким задержал взгляд на их сплетённых пальцах, потом хмыкнул – звук, полный чего-то невысказанного – и, не добавив ни слова, развернулся, его тень растворилась в толпе, направляющейся к сцене. — О чём он? – Юнги вырвал руку, но не отошёл. Его голос звучал резко, но в глазах читалось беспокойство. Хосок повернулся к нему, и в этот момент луч света с прожектора упал на его лицо, высветив золотистые искорки в карих глазах. — Неважно, – он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у Юнги перехватило дыхание. И прежде чем он успел что-то ответить, губы Хосока коснулись его виска. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй, но от него по спине Юнги пробежали мурашки, а в груди что-то ёкнуло. — Охренеть, – Тэхён закатил глаза так сильно, что они почти исчезли под веками. – Вы оба невыносимы. Он швырнул окурок под ноги, и тот, вспыхнув, погас в луже. — Кстати, если вы вдруг забыли, фестиваль вот-вот начнётся. И если мы опоздаем из-за ваших любовных терзаний, я вам руки оторву. Хосок рассмеялся – низко, глухо, по-домашнему – и раздавил окурок каблуком. — Пошли. Юнги на секунду задержал взгляд на том месте, где только что стоял преподаватель. Что-то в его тоне... Но Хосок уже тянул его за собой, а Тэхён кричал что-то про "если этот идиот-организатор снова поставит нас после ансамбля народных инструментов, я устрою бойню". Площадка фестиваля. 12:35 Толпа гудела, как растревоженный улей. Запах жареной уличной еды, сладкой ваты и пива смешивался в одно головокружащее облако. Где-то впереди уже начали играть – глухой бас пробивался сквозь шум, отдаваясь в груди. Юнги шёл между Хосоком и Тэхёном, и его пальцы по-прежнему были сплетены с пальцами Хосока. И, кажется, он уже не хотел их разжимать. Площадка перед сценой бурлила от возбуждённой толпы студентов. Разноцветные прожектора метались по пространству, окрашивая лица в синие, красные и золотые оттенки. Где-то впереди кто-то кричал чьё-то имя, смех сливался с гулом разговоров, а запах жареной уличной еды смешивался с лёгким ароматом осеннего вечера. Преподаватель Ким поднялся на сцену, его фигура чётко вырисовывалась в свете софитов. Он слегка постучал по микрофону, и постепенно шум стих. — Друзья, — его голос разнёсся над площадкой, — сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать музыку во всех её проявлениях. И открыть этот фестиваль я хочу выступлением одного из наших самых талантливых студентов. Юнги, стоявший в толпе рядом с Тэхёном, почувствовал, как его сердце неожиданно забилось чаще. — Чон Хосок, — объявил преподаватель. Толпа взорвалась аплодисментами. Хосок, спокойный и уверенный, поднялся на сцену. Свет прожекторов мягко скользил по его лицу, подчёркивая чёткие линии скул и лёгкую улыбку, играющую на губах. Он взял микрофон и на секунду задержал взгляд на толпе, будто выискивая кого-то. — Знаете, — начал он, и его голос, тёплый и немного хрипловатый, разлился по площадке, — я не особо силён в музыке. Толпа засмеялась, но Хосок лишь улыбнулся в ответ. — И я не знаю, почему преподаватели хотели открыть фестиваль именно с моей песни. Он сделал паузу, и в этот момент его взгляд нашёл Юнги в толпе. — Но я считаю, что такую возможность должен получить тот, кто действительно является талантом. И моим вдохновителем. Юнги почувствовал, как кровь прилила к его щекам. Он опустил глаза, но не смог сдержать лёгкой улыбки. — Наш студент, Мин Юнги. Толпа зааплодировала, но звуки внезапно потонули в первых нотах песни. Та самая песня. Та, которую они написали вместе. Та, что родилась в тишине ночного стрима, среди шёпота советов и смеха. Мелодия разлилась по площадке, наполняя воздух чем-то тёплым и живым. Юнги поднял глаза и увидел, как Хосок, всё ещё стоя на сцене, смотрит прямо на него. Его взгляд был полон любви — такой открытой и искренней, что у Юнги перехватило дыхание. А потом Хосок поклонился. Легко, изящно, с той самой хищной ухмылкой, которая сводила Юнги с ума. И покинул сцену под гром аплодисментов. Тэхён, стоявший рядом, фыркнул: — Ну что, романтик? Теперь ты официально его муза. Юнги не ответил. Он просто смотрел вслед Хосоку, чувствуя, как в груди разливается тепло. И впервые за долгое время ему не хотелось прятаться.

***

Закатное солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в глубокие оттенки расплавленного золота и нежной лаванды. Длинные тени от редких придорожных деревьев ложились на асфальт, словно стрелки гигантских часов, отсчитывающих время до наступления ночи. Юнги сидел на пассажирском сиденье арендованной Хосоком старой BMW, его бледные пальцы нервно теребили прядь белоснежных волос, выбившихся из-под черной кепки. Сквозь приоткрытое окно в машину врывался теплый ветер, пахнущий спелой пшеницей и далеким дождем. — Ты помнишь, как ты плевался, когда попробовал ромашковый чай? - голос Хосока, обычно такой уверенный, сейчас звучал мягко, с едва уловимой ноткой ностальгии. Его пальцы в такт музыке постукивали по рулю, освещенные оранжевым светом приборной панели. Юнги скривился, вспоминая, —Ты тогда залился этим чаем мне прямо в рот, придурок. Я кашлял весь вечер. Хосок рассмеялся - низко, глухо, и этот звук, такой знакомый и родной, заставил сердце Юнги учащенно забиться. Машина свернула на грунтовую дорогу, ведущую к деревне, и под колесами зашуршали мелкие камешки, иногда со звоном ударяясь о днище. Деревня встретила их тишиной и покоем. Узкие улочки между покосившимися домиками были освещены редкими фонарями, отбрасывающими желтые круги света на выщербленный асфальт. Где-то вдалеке лаяла собака, а из открытого окна одного из домов доносился запах жареной рыбы и звуки вечерних новостей. — Здесь ты сломал руку, пытаясь прыгнуть с крыши гаража, - Хосок указал на покосившееся строение, его стены покрылись трещинами за эти годы. Лунный свет серебрил ржавую крышу, делая ее похожей на старинную броню. Юнги хмыкнул, — А ты потом две недели носил мою нотную тетрадь и кормил меня порезанными яблоками из сада Тэхёна. Его ботинки скрипели по мелкому гравию, когда они шли по знакомой тропинке. Они прошли мимо старого колодца, где когда-то прятались от жары, съедая украденные с огорода огурцы. Теперь его деревянный сруб почернел от времени, а ведро, покрытое ржавчиной, висело на обрывке цепи. Тот самый дуб стоял на окраине деревни, его могучий ствол, покрытый глубокими морщинами коры, казалось, хранил память обо всех их детских секретах. Крона, еще сохранившая летнюю густоту, шелестела листьями на вечернем ветерке, отбрасывая узорчатые тени на траву, усыпанную желудями. Хосок остановился под деревом, его карие глаза в сумерках казались почти черными, лишь золотые искорки в них выдавали волнение. Он провел ладонью по шершавой коре, словно здороваясь со старым другом. — Помнишь, что я сказал тебе здесь, когда нам было по двенадцать? - его голос звучал тихо, почти шепотом, но каждое слово было отчетливым, как удар колокола. Юнги молчал, его золотистые глаза в темноте светились, как у кошки. Он сжал кулаки, чувствуя, как ладони становятся влажными. Хосок сделал шаг вперед. Листья под его ботинками хрустнули, нарушая вечернюю тишину. — Мин Юнги, - он произнес имя медленно, смакуя каждый слог, - ты будешь моим? Тишина повисла между ними, наполненная лишь стрекотанием сверчков и далеким уханьем совы. И тогда Юнги рассмеялся - тихо, с легкой дрожью в голосе, будто этот смех пробивался сквозь годы сдержанных эмоций. Он поднял глаза - золотистые, как осенний лист в лучах заката - и посмотрел Хосоку прямо в лицо. Его губы дрогнули в едва уловимой улыбке. — Я, - он сделал паузу, облизнув внезапно пересохшие губы, - уже давно отдал душу дьяволу. Их губы встретились в поцелуе, который ждал своего часа долгие годы. Губы Хосока были теплыми и немного шершавыми от ветра, пахнущими кофе и мятной жвачкой. Юнги почувствовал, как его собственное дыхание перехватило, когда сильные руки обхватили его талию, притягивая ближе. Он вцепился пальцами в кожаный ремень Хосока, чувствуя под пальцами теплую кожу на его спине. Поцелуй был одновременно нежным и требовательным, словно Хосок пытался за один миг передать все те чувства, что копились годами. Где-то вдали запел сверчок, а ветер донес запах спелых яблок из заброшенного сада. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на их лицах причудливые узоры. Когда они наконец разошлись, Хосок, все еще держа Юнги за подбородок, прошептал: — Значит, ты мой. Его голос звучал хрипло, с непривычной дрожью. Юнги, вместо ответа, просто прижался лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах - бергамот, сигареты и что-то неуловимо родное, что он помнил с детства. Они сидели под дубом, прислонившись спинами к шершавой коре. Хосок обнял Юнги за плечи, а тот, к удивлению самого себя, не сопротивлялся. Где-то в траве светились светлячки, их холодные огоньки мерцали, как далекие звезды. — Тэхён сойдет с ума, когда узнает, - пробормотал Юнги, но в его голосе не было раздражения, лишь легкая усталость и непривычное спокойствие. Хосок рассмеялся, и его смех разнесся по ночной деревне, нарушая ее вековой покой. Он прижал губы к виску Юнги, шепча, — Пусть попробует что-то сказать. И в этот момент, под старым дубом, где когда-то встретились их детские души, Юнги впервые за долгие годы почувствовал - он дома.