Позволь мне любить тебя

Если вы увидите ошибочки отметьте в ПБ. Заранее спасибо ;) Кажется, он не ошибся. Это была та самая деревенька, где жил — или, точнее, куда был изгнан из-за него — Тобирама Сенджу. Всё казалось тихим и умиротворённым: кружевные сосны укрывали этот уголок, небо было чистым, безмятежно-голубым, будто ничто не предвещало беды. Но внутри он сжался — как же он ошибался. Хаширама больше не мог помочь. Его сила, его клетки… в итоге они и убили его. Тогда глаза застлала горечь, а на плечи обрушился груз вины. Мицуха, его дочь, уверяла, что он ни в чём не виноват, что люди оклеветали его, а сердце было слишком большим, чтобы не пострадать. Она говорила, что это злобные шёпоты сломали то, что могло бы вырасти в нечто прекрасное. Но как он мог не винить себя? Он не поверил — ни в печальные, красные воды, ни в искренние слова, что были истиной. Он испугался. И в итоге расплатился: ненужным браком, где единственным светом была его дочь, деревней, что больше не приносила радости, смертью друга… и потерей той самой любви, которую так и не осмелился назвать. Кагами, наверное, просто не смог больше выносить его мрачное лицо — и рассказал всё. Хотя ему потребовалось два года, чтобы решиться. Мадара узнал правду лишь на свой юбилей. Ему исполнилось пятьдесят — больше, чем прожил его отец. Оказалось, Хикаку до самого конца не мог смириться с тем, что случилось с Тобирамой Сенджу. Он тайно начал расследование. Использовал связи в АНБУ. Шёл до конца. И правда открылась. Грязная, омерзительная. Старейшины, жадные до власти, прикрываясь законом, соткали ложь. Им мешал младший брат Хокаге — слишком влиятельный, слишком умный, слишком сильный. И, самое главное, он стал близок с Мадарой. Им было страшно. Какое отвратительное оружие — страх. Даже Изуна… его родной брат — тот тоже отступил. Не по злу. Из страха. И всё равно… злость подступает к горлу. Сотни «доказательств», подделанных и навязанных. Обвинения. И изгнание. За то, что был неугоден. За то, что посмел заботиться. За то, что Мадара позволил себе влюбиться в Белого демона. О, Ками… какая же это была ошибка. Не любовь — нет. Ошибка — то, что он не поверил ему тогда. Ошибка — молчание. Его гнев. Храбрость ещё теплела в его груди — едва уловимая, но настоящая. Она дрожала, будто последний огонёк в ночи, но не угасала. С каждым шагом сердце стучало громче, и он боялся, что оно вот-вот сорвётся. Но он всё же шёл — вперёд, вглубь деревни, оставляя позади сомнения и боль. Деревня казалась почти волшебной. На улицах звучал детский смех, взрослые торговали овощами, фруктами, тканями и разной мелочью. Всё было спокойным, мирным. Чистое голубое небо простиралось над головой, не предвещая беды. Узкие улочки были чистыми, вымощенными камнем, на каждом перекрёстке — аккуратные указатели. Домики ухоженные. Здесь царили порядок, уют и тепло. Кагами, слегка нахмурившись, сказал, что в конце деревни, там, где начинается лес с кленами, стоит дом. В нём живёт лекарь. Его уважают старики, любят дети, а совсем недавно ему исполнилось пятьдесят. Говорят, он почти не выходит — заперся внутри, будто отгородился от мира. Он не принимал гостей. Но продолжал лечить тех, кто всё же находил его. Он не смог сдержаться. Как только услышал это — побежал. Просто рванул с места. Не чувствовал, как ноги вгрызались в землю, не слышал ни раздражённых окриков Изуны, ни резкого шипения Хикаку. Даже тишина, в которую погрузилась Мицуха, не остановила его. Жена умерла много лет назад — в битве с Кумо. Тогда, когда всё рухнуло. А теперь он стоял здесь. Перед небольшим, скромным домом, укрытым клёновой листвой, словно тёплым пледом. Красные и оранжевые листья мягко ложились на крышу, шуршали под ногами. Дом был окружён ухоженным садом: старый дуб в углу, пара стройных сосен у стены, клён у ворот. Возле пруда, гладкого, как стекло, росли кусты гортензий и аккуратные ряды тюльпанов. Всё здесь дышало тишиной, заботой и одиночеством. Будто кто-то каждый день приводил этот уголок в порядок, не желая забыть, не позволяя забвению разрушить хоть что-то. (в память о Хашираме это точно, ведь тот не смог попрощаться) Это было место, полное воспоминаний. И он знал — именно здесь он найдёт того, кого столько лет носил в сердце. Ему оставалось лишь замереть, когда из двери, весело смеясь, выбежали две девочки. Звонкие голоса ударили по нервам, будто напоминание о том, как быстро летит время. Они поклонились — не ему, а тому, кто стоял за порогом, скрытый от его взгляда. — Тобирама-сан, спасибо! Мы с Юки ещё придём! — Не стоит торопиться. Я всё равно буду ждать… Юки, Рен, будьте осторожны на дороге. И передайте спасибо вашим родителям. — Да! Ветер поднялся вдруг, будто сам мир пытался заглушить этот голос — низкий, уставший, тихий. Он словно прошёл сквозь годы — и всё ещё был его. Но Мадара не двинулся. Он врос в землю, как будто корни страха и боли приковали его к месту. Из тени дома вышел человек. Белое одеяние, белые волосы, собранные в низкий хвост — они отросли, как у тех, кто больше не воюет. Повязка на глазу — кто это сделал с ним? Кто посмел тронуть его, любимого? На руках — перчатки, скрывающие, может быть, ожоги, может быть — воспоминания. Он казался постаревшим, иссохшим временем, но внутри всё ещё тлела сила. Всё тот же он — чужой, знакомый, невозможный. Мадара хотел броситься к нему, хотел схватить за плечи, упасть перед ним, умолять простить всё, что было. Всё, что не было. Он хотел сказать, что сожалеет, что носит это в себе каждый день. Но он лишь стоял, оцепенев, пока одинокий красный глаз встретился с его, тёмным, как ночь. И тогда он услышал: — Давно не виделись, Мадара… Заходи. Путь, наверно, был долгим. И он пошёл. Потому что иначе — уже было бы слишком поздно.

***

— Я… не знаю, с чего начать… — слова будто застревали в горле, отказывались выходить, цеплялись за каждый нерв, лишая его воздуха. Цветочный чай, терпкий, тёплый, согревал озябшие руки, но внутри всё равно было пусто. Впервые за долгое время он опустил глаза — и не смог поднять их вновь. Лишь тишина, да горечь, пронзавшая каждую клетку. И тяжёлый вздох, заставивший вздрогнуть. — Тогда начну я, — раздался спокойный, немного хриплый голос. — Ты остался таким же красивым, каким я тебя помню. Даже эти несколько седых прядей тебе к лицу… А вот я, похоже, сдал. Но это неважно. Кагами говорил, что в деревне всё хорошо. И что ты узнал правду. Так вот… если ты пришёл, чтобы услышать, что я тебя прощаю — я могу… Он хотел было продолжить, но Мадара сорвался, не дал себе права на такую милость. — Нет! — голос дрогнул. — Разве ты не должен меня ненавидеть? Посмотри на меня — я совершил такое… зло. Я не поверил тебе тогда. Я испугался, отвернулся. Ты должен был изгнать меня, выкинуть за порог. Не прощать… Я был жесток с тобой. Я — монстр… — Мадара Учиха… заткнись. Сказано было тихо. Но в этом голосе было всё: усталость, боль, злость и… нежность. — В начале я не мог поверить в те слова, что ты бросил мне в гневе. В обвинения. В то, что я — предатель. Что всё между нами было ложью. Что мои чувства — всего лишь игра. Я хотел оправдаться, найти хоть какую-то лазейку, чтобы твой гнев угас. Я ведь знал… знал, что меня подставляют, но не до конца. Я не успел всё собрать — те люди были быстрее. Гораздо быстрее. А я… я просто так любил. Как никогда раньше. Он помолчал. Горло сдавило комом, и в тишине это прозвучало особенно резко. — Мой наставник говорил, что любовь — это ошибка для учёного. Она размывает ясность, губит логику, делает нас слабыми. И, знаешь… он был прав. Но я всё равно любил. До боли. До потери разума. Мадара не знал, куда себя деть. Холод прошёлся по его позвоночнику, пробрался в самые кости. Он хватал воздух, будто рыба, выброшенная на сушу. А Тобирама смотрел. Прямо. Без упрёка, без жалости — в этом взгляде была только тень прошлого, тусклая, но всё ещё живая. Он поднял чашку, отпил чай, и продолжил. — Я не мог понять, почему ты мне не веришь. Почему ты созвал то собрание. Я знал, как ты любишь брата, как сильно держишься за родные узы. Понимал, что война оставила тебя изломанным, что тебе сложно было довериться мне… Но разве я не доказывал, что достоин доверия? Разве не поступками всё мерится? Он выдохнул — долго, будто за это время не дышал вовсе. — Но я оступился. Я… сдался. Не сразу. Только когда увидел твой гнев. Когда услышал, как ты шепчешь: “лучше бы я никогда не встречал тебя”. Знаешь, в тот миг я услышал, как внутри меня что-то треснуло. Как стекло. И я ушёл. Пошёл к брату. Плакал, как ребёнок, сдерживал его ярость, пытался объяснить… А потом просто стал работать. Как проклятый. Писал планы, схемы, тактики. Чтобы хоть чем-то помочь. Чтобы не рухнула деревня, чтобы вы с братом устояли. Построил академию. Помог Хикаку с Анбу. Я знал — времени у меня мало. Что меня всё равно сожрут. Обвинят. Прогонят. Он усмехнулся. Беззвучно. Горько. — Кража шарингана… А ведь красиво придумано, да, Мадара? Умело. Убедительно. Только вот… душу, любовь мою тогда украли они. А не я у них. Мадара больше не мог сдерживать то, что распирало его изнутри. Сердце стучало в груди, будто готово было разорваться на части от этих слов. — Тобирама, я… я понял… слишком поздно… позволь мне… — Нет! Это ты позволь мне договорить! — перебил Тобирама. Его голос надломился, но не дрожал. — Я слишком долго молчал. Я слишком многое носил в себе. У меня… больше нет времени. Понимаешь? Нет его, дурак ты мой. Эти слова ударили, как плеть. Холод прошёл по венам Мадары. Он вцепился в ткань одежды, словно хватаясь за опору, пытаясь осознать, что услышал. Нет времени. Что он имел в виду?.. — Ты знал, — продолжал Тобирама, — знал ли ты, что Хаширама отказался подписывать приказ о моем изгнании? Он рыдал, как ребёнок. Вцепился в моё хаори, как утопающий. Боже… его слёз хватило бы на целый пруд. Он кричал, что разнесёт всё к чертям, что пойдёт на войну, что порвёт любого, кто тронет меня… глупый, горячий, честный Хаширама. Это были его эмоции. Его боль. Он замолчал на секунду — словно вспоминая. Затем выдохнул. — Я удержал его. Сказал, что он так долго шёл к миру, и разве из-за одной подлости всё разрушит? Что он упадёт в ловушку змеиной травли, если поддастся. Я сказал, что не оставлю его просто так. Что справлюсь. А он… он закричал мне в лицо, в горечи: если в этой деревне нет моего брата — пусть она сгорит в аду. И Тобирама сжал пальцы. Слишком сильно — так, что побелели костяшки. — А я так и не смог попрощаться с ним… когда он умирал. Тишина. — Кто бы мог подумать, что клетки, которые лечили его быстрее любого медика, в итоге убьют его. Те самые, что были его гордостью, силой, мокутон. Они сожрали его тело изнутри. Рак, — тихо произнёс он, — кажется, так это называли. — Он вспоминал тебя каждую минуту, — тихо произнёс Мадара. — Я был слеп. Но они… Хаширама и Хикаку… всё это время пытались решить всё миром. Тобирама опустил глаза, будто эти слова ударили в самую грудь. Затем медленно заговорил, его голос был ровным, но в нём слышалась усталость и тяжесть прожитого: — Я знаю. Я сам создавал эти планы… чтобы удержать деревню. Вместе с Хикаку и Мито. Даже после изгнания я продолжал верить, что всё можно поправить. Не мог принять, что меня предали. Скитался по Земле Огня — сражался с ворами, разбойниками, отступниками. Меня лишили всего… оклеветали, словно я был чудовищем. И это, Мадара, худший грех. Он на мгновение замолчал, сжал кулаки. — Иногда я голодал. Иногда падал от изнеможения на обочину и не знал, хочу ли проснуться. А потом, на самом краю, ближе к океану… я нашёл пристанище. Там была крошечная деревушка. Люди там были бедны, но у них был дух. Женщина, старушка, и её муж… они нашли меня, когда я упал у врат без сил. Затащили в дом, накормили простым рисом, перевязали раны. Его голос чуть дрогнул. — А потом… утешили мою боль. Хоть она и крутилась внутри, как терновый куст. Я плохо помню те дни. Всё было в тумане — от обиды, от любви. Но эти двое, Сейко и Харуки-сан… они знали, что делать. Приняли меня как сына. А я… в благодарность начал отдавать. Помогать. Улучшать их дом, их земли. Учить их детей простым като, и даже сложным печатям, чтобы хоть кто-то мог защитить этот край, если беда придёт. Он посмотрел прямо в глаза Мадаре — взгляд был одновременно твёрдым и нежным. — Они приняли меня. Все. И только в этой простоте я находил забвение — хотя бы на миг. Забывался от мыслей… от воспоминаний о нас. Как мы улыбались друг другу. Как расцветали чувства. Как ты приносил мне еду с моими любимыми специями. А я… пришивал к твоей одежде защитные печати, будто мог уберечь тебя от всего. Он опустил взгляд. — Вспоминаю, как мы целовались под луной. А потом… пришла красная ярость. Всё обратилось в пепел — Тобирама… что я могу сделать? Я готов на всё. Даже… вырвать себе сердце. Я ведь даже не смею называть тебя своей любовью… Чай давно остыл. В комнате было тепло, стоял мягкий, немного влажный воздух начала осени. Мадара метался взглядом, как зверь, загнанный в ловушку. Он останавливался на всём подряд — окна, татами, сёдзи, белое кимоно Тобирамы, полки с лекарствами, низкий стол. Не знал, куда деть себя, как спрятать душу, которая горела. — Просто слушай, — спокойно, но твёрдо ответил Тобирама. — И не смей больше говорить таких слов. Жизнь слишком бесценна, чтобы ею разбрасываться. Он говорил ровно, неотрывно глядя в точку где-то между плечами Мадары. — Когда я смог ужиться… обосноваться… тогда ко мне и вернулся разум. Он кричал: «Ещё не поздно. Действуй. Найди улики. Доказательства. Очисти своё имя. Вернись!» И будто второе дыхание прорвало грудь. Я стал жить как сезонная бабочка, ещё не зная, что её последние дни уже на исходе, и скоро ударят холода. Он чуть сжал губы. — Прошло три года. Я почти всё собрал. Почти был готов — броситься домой, в деревню, и закричать: «Смотрите! Я никогда не предавал вас. Никогда не предавал нас!» А потом… пришла весть. О твоей свадьбе. Он прикрыл глаза. Мгновение — и вновь открыл. В них была пустота. — Это был удар под дых. Будто нож в спину. Я не ждал, что ты полюбишь меня так, как я тебя. Я знал — не был обязан. Но... ты даже не дождался. Не выслушал. Когда я услышал об этом в Танзаку, я захлебнулся. Люди вокруг радовались. А наши чувства, наше прошлое… всё это будто вытерли подошвами. С презрением. Тобирама опустил голову. Голос дрогнул. — На полпути домой я развернулся и сбежал обратно. В свою тень. В своё убежище. Тогда я впервые по-настоящему понял, что такое предательство. Меня охватила жгучая, паразитическая ярость. Хотел выдрать себе волосы, швыряться чернилами, печатями, крушить всё. Я разрушил комнату до основания. И в этом пепле, в этой грязи, сердце моё кричало. Не знаю, мысли ли это были или само сердце… но оно вопило: он поверил им. Он не ждал. Он не услышал. Он предал. Наступила пауза. Тишина звенела. И тогда, с болью в голосе, Мадара заговорил вновь: — Моя жена… Между нами не было любви. Только уважение. Долг. Она была куноичи. Погибла в войне с Кумо. В тот день, когда всё случилось… я собирался бежать. В Танзаку. Найти тебя. Может, если бы не Изуна, если бы он не остановил меня… я бы всё успел. Забрал бы тебя. Нашёл бы правду. Раньше… Он не мог смотреть в глаза Тобираме. Опустил взгляд. Его зрачки дрожали. Страх, стыд, раскаяние — всё перемешалось в этом молчании. — Я знаю… — тихо начал Тобирама. — Она была сильной. Я не мог направить свой гнев на невинного человека. И знаешь… я ведь всё же встретил её однажды. Когда спас твоего ребёнка. Спас её… твою жену, и Кагами. Он вздохнул, на мгновение задержав взгляд в пустоте комнаты. — Потерял глаз. Эти отступники, та родословная из другой страны… они хотели тебя устранить. Успел. Хоть и был зол до предела. Но она… она была благодарна. А Мицуха… Он впервые чуть улыбнулся. Беззвучно, утомлённо. — Такая похожая на мать. И в ней был ты. Этот характер — бурный, резкий, как осенний шторм, но яркий, как заря. Я полюбил этого ребёнка тогда. А она… ха… вцепилась в меня, будто клешнями. Каждую осень приходила сюда. Училась у меня. Смотрела, как я варю травы. Как пишу свитки. Как тишина звучит по-другому в горах. Я полюбил её как свою. Утешал, когда мать умерла. Когда влюбилась, и сердце её не приняли. Когда сдала экзамен — гордился. Она… молодец. Тобирама чуть привстал, чтобы удобнее устроиться. Его движения были немного скованными. Он медленно опустил руки на стол, снял перчатки. И Мадара — впервые — увидел его руки. Сотни шрамов. Одни — свежие, другие — старые, серебристые, почти белые. Боги… кто посмел так изувечить его? — Глаз… — продолжил Тобирама негромко, будто извиняясь, — больше не болит. Я счастлив, что смог их спасти. А вот руки… иногда подрагивают. Но не вини себя. Я знал, куда иду. Знал, чем рискую. И я беру на себя ответственность. За всё. Он посмотрел в сторону, сжав пальцы в слабый кулак. Лицо стало чуть жёстче, голос — ниже, почти глухим. — Когда гнев отступил… пришла другая боль. И да… я почувствовал ненависть. К тебе. Захотел… отомстить. За то, что ты прогнал мои чувства, как мусор. Как нечто недостойное. Он замолчал. Пальцы медленно разжались, и он снова посмотрел на Мадару — устало, спокойно, без вражды. Только с болью. — И как ты справился с этим? — голос Мадары дрогнул, словно он боялся услышать ответ. Тобирама медленно выдохнул, не поднимая взгляда: — Тяжело… — сказал он. — Я представлял, как душу тебя в своём гневе, как выплёскиваю всю правду, насмехаюсь, будто бы могу отомстить. Всё вокруг казалось мне залитым кровью. Я стал похож на безумца. Люди сторонились. Я сам ушёл вглубь деревни, закрылся в доме. Никого не впускал. Не спал. Не ел. Он усмехнулся горько, сухо. — Смеялся как сумасшедший. Пил саке как воду. А потом... однажды просто очнулся. И ужаснулся. Посмотрел на себя со стороны — и понял: что со мной стало? Что они сделали со мной? Он замолчал на секунду, а потом почти шепотом добавил: — Рето-сан, мой наставник, всегда говорил, что сильные чувства — это зараза для учёного. Они толкают на безумие... или высушивают душу и тело. Что ж, я, похоже, достиг и того, и другого. Тобирама прикрыл глаза. Будто хотел спрятаться от собственной исповеди. Мадара чувствовал, как на его плечи опускается невидимая тяжесть. Душащая. Давящая. — Постой... — прошептал он. — Нет... — Ген Хаширамы… — проговорил Тобирама медленно, словно вырезая слова по живому. — У нас с ним общий недуг, знаешь ли. Только у меня он был в спящем состоянии. Но стресс… он запустил всё. Как будто я сам повернул ключ. Он открыл глаза и посмотрел на Мадару — взгляд был неустойчив, в нём плыло небо, как в запотевшем стекле. — Мой второй глаз... он не ранен. Но видит уже плохо. Я вижу тебя… пятнами. И, возможно, лишь память дорисовывает мне твой красивый образ. Такой, каким я его хранил все эти годы… — Тобирама… любовь моя, стой… — Мадара чуть подался вперёд, словно желая схватить его за руку, за тень, за голос, за дыхание. — Ты хочешь сказать… нет. Нет, прошу. Это ложь. Скажи, что это неправда… Да, я заслужил боль. Я знаю. Но… не — Я болен, Мадара, — голос Тобирама был тихим, но в нём не было ни слёз, ни дрожи — только усталость. — У меня рак… опухоль мозга. Я так долго ждал тебя… что в какой-то момент просто… принял всё. И отпустил. Любовь, что раньше горела, как солнце, со временем стала похожа на маленький огонёк — тонкий, как спичка. Но она всё ещё теплится внутри меня. Я сам себя погубил, медленно, с осознанием. — У меня больше никого нет. Сестра… умерла на миссии. Брат… тоже погиб. В деревне меня никто не ждёт. Я ждал только тебя, чтобы попрощаться. В столице сказали — у меня есть, может быть, пять лет. Но когда наступает мигрень — такая, что разрывает череп, — не думаешь о годах. Ты просто хочешь тишины. Пустоты. Он опустил взгляд, как будто под этим признанием гнулись плечи. — Я пытался найти лекарство. Делал записи, проводил эксперименты. Хотел… растянуть время. И да, мне это немного удалось. Я обманул болезнь, но ненадолго. Когда Кагами узнал вместе с Мицухой — они были полны злости… на нас обоих. Но я удержал их. Я всегда мог остудить горячие головы, всегда… кроме твоей. Он выдохнул, но не успел ничего добавить.Мадара вскочил. Упал на колени перед ним.Чашки со стола с грохотом полетели вниз, посуда разбилась, как хрупкая иллюзия. Он дрожал, сжимал ткань его кимоно, рвался ближе, будто в этой близости можно было отмотать время. — Нет… — всхлипывал он, голос сорвался. — Нет, нет… я не мог опоздать. Не мог… Ками… почему я был таким идиотом… куда же я смотрел… Он рыдал. Захлёбывался. Слёзы, слюна, крики — всё смешалось, он уже не различал, где боль тела, а где души. А руки Тобирамы, холодные и ласковые, словно ветер осени, легли на его спину, в волосы. Он не говорил ничего. Только гладил. А Мадара тянулся к нему, как к последнему свету в умирающем мире. — Не плачь… — прошептал Тобирама, голос его едва шевелил воздух, будто выдох ветра, теряющий силу. — А то моё сердце разлетится… ещё на большее количество кусочков. Он с усилием поднял руку, тяжёлую, как будто она была из камня, и обхватил ладонь Мадары, сильную, тёплую. Прижал её к своей груди — туда, где билось его сердце. Слабо. Нерешительно. Как бабочка, заплутавшая в стеклянной банке. — Слышишь?.. Оно еле-еле держится. Мадара судорожно вдохнул, пальцы задрожали. — Тобирама… — Тсс… — Тот чуть покачал головой, взгляд его был затуманен, но ещё жив. — Мне не нужно ничего… кроме покоя. И… может быть… твоей любви. Хоть на закате. Только пообещай мне… после моего ухода ты будешь жить. Не выживать — именно жить. Ты увидишь, как весной цветут сады. Увидишь, как дети смеются у реки. Ты поднимешь на руки внуков и научишь их сажать деревья. Обещай мне, что однажды ты улыбнёшься… и это не будет больно. Тобирама вздохнул, как человек, который не спал вечность: — Не носи в себе вину, Мадара. Не корми сердце болью — оно хрупкое, оно не выдержит. Я знаю.Ты станешь похож на меня, если не отпустишь.А ты не должен. Он откинулся назад, глядя в потолок, будто ища в щелях света ответы, которых уже не было. — Передай мои записи малышке Цунаде… она мудрее, чем я был. Она найдёт выход, она поймёт. Пусть они послужат хотя бы ей. Он замолчал, и в этой тишине звенело что-то обречённое. Как последний лист, упавший с дерева. Как шаг в пустоту. — Я не жалею ни о чём… — прошептал Тобирама, почти одними губами. — Я столько видел. Столько понял. Я был свидетелем мира и войны, любви и ненависти.Но есть одно сожаление… Я так и не почувствовал твою любовь полностью. Так и не получил её до конца. Нам не дали времени. Нам не дали шанса. И тут Мадара больше не мог молчать. Его лицо было заплаканным, опухшим, но в нём — сияло отчаяние, смешанное с нежностью. Он схватил Тобираму за плечи и осторожно, как будто боялся разрушить, прижал его лицо к своему. И в тот момент Тобирама замер. Его глаза раскрылись в изумлении. В трепете. Мадара поцеловал его. Тихо. Безмолвно. Губы дрожали, как крылья мотылька, севшего на огонь. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй утраты. Поцелуй, в котором было: "Ты должен был быть моей жизнью." Мадара разомкнул губы, прошептав, уже почти в ухо: — Позволь мне любить тебя…Пока у нас ещё есть время. И в этот момент всё вокруг будто остановилось. Солнце запоздало выглянуло из-за горизонта. Где-то в саду зацвела слива. А сердце Тобирамы, уставшее и тихое, забилось ещё один раз. Для него.