лимит на подчинение

      

***

На утренней пресс-конференции председатель совета директоров корпорации «Uchiha Global Development», один из самых влиятельных предпринимателей страны, тридцатилетний Итачи Учиха, торжественно заявил о начале строительства нового торгово-развлекательного комплекса — амбициозного проекта, который, по словам аналитиков, способен изменить экономический ландшафт целого региона. Уже к вечеру его имя вновь возглавило топы деловых новостей, фото с мероприятия украсили первые полосы главных деловых изданий, а в кулуарах вновь зашептались о феномене, на который не действуют никакие кризисы. Журналисты готовы сутками дежурить у входа в его небоскрёб, мнимо случайно сталкиваться с его водителем у частного терминала и покупать у охраны информацию о его графике. Всё ради того, чтобы выудить хотя бы одно слово у человека, чьё прикосновение к проекту гарантирует прибыль, а чей голос может поднять с колен любую корпорацию. Итачи называют человеком эпохи — его обожают биржевые аналитики, на его лекции молятся студенты экономических факультетов, а крупные инвесторы считают честью просто быть рядом с ним на одном форуме. Главы строительных холдингов мечтают заполучить его одобрение, стать частью его проектов, получить шанс оказаться в его орбите. Однако, за безупречно выглаженным костюмом от Brioni, за холодной сдержанностью и жесткой репутацией бизнес-акулы скрывается нечто, о чём не напишут в газетах. Итачи Учиха — не просто стратег и миллиардер. Он — раб одного каприза. Того самого, кто с рождения разрушает все его схемы и расшатывает его самообладание. Того, ради кого он однажды прервал международную видеоконференцию с лидерами азиатского финансового форума, потому что на экране телефона появилось сообщение: «Хочу клубничное мороженое. Срочно». Того, кто не знает слова «нет», потому что никогда его не слышал. Саске. Его младший брат. Непредсказуемый, избалованный, беспощадно прекрасный. Вечно босой, лениво развалившийся на белоснежном кожаном диване, с сигаретой в пальцах и надменной ухмылкой на губах. Он не носит дома одежду, он не просит — он приказывает. Он умеет молчать так, что Итачи бросает всё, чтобы угадать, чего тот хочет. На следующий день после одного из их ночных разговоров — между поцелуями, скрежетом ногтей о его спину и жаром, от которого плавился рассудок, — Саске, не открывая глаз, промолвил: — Хочу торговый центр. Губы были припухшими, голос хриплым, взгляд уставшим, но это было сказано — значит, будет исполнено. Итачи поднялся с постели, позвонил своему личному архитектору, после чего надел часы Patek Philippe и отправился на конференцию. Где, не дрогнув, объявил: — Мы начинаем строительство самого крупного коммерческого объекта в истории столицы. Он никогда не отказывает Саске. А Саске не оставляет на нём ни одного следа от отказа.       Всё началось три года назад. Тогда, едва перевалив за полночь, Итачи вернулся в свой пентхаус — усталый, насквозь выжатый после многочасового перелёта, но всё ещё сохранявший выверенную до миллиметра осанку хищника, привыкшего владеть ситуацией даже в состоянии крайней усталости. Он вошёл в дом, не включая свет, не спеша разуваться, снял пиджак и шагнул в душ — стекло мгновенно покрылось испариной, вода стекала по телу, но разум не спешил растворяться в тишине. Что-то не давало покоя. Выйдя из ванной, Итачи привычно потянулся к телефону, чтобы проверить почту и переписку. На экране вспыхнуло уведомление. Он разблокировал его и застыл. Фотография. На ней был Саске. Но не тот Саске, которого он видел годами, не тот мальчик с вечно хмурым лбом, упрямо сжавший губы, не тот, что упрекал его за редкие звонки и холодные прикосновения на редких семейных встречах. На фото был совсем другой младший брат… Там был Саске, расплавляющий кровь и уничтожающий моральные устои одним только взглядом из-под густых, обильно накрашенных ресниц. Тот, что знает свою цену и требует расплачиваться ею сполна. Саске, у которого губы цвета малины, кожа — фарфоровая, чуть влажная, сияющая под неоновым светом комнаты, а выражение лица — абсолютно бесстыдное. Он сидел на своей кровати, вся поверхность которой была усеяна мягкими игрушками, плюшевыми кроликами и медведями с чересчур большими глазами. Итачи узнал их. Он сам привозил их — годами, без особого смысла, просто чтобы баловать. Теперь они казались частью извращённого ритуала. Украшением алтаря. Но больше всего внимание приковывала одежда. Чёрные кружевные чулки, обтягивающие стройные бёдра. И футболка. Не абы чья. Его. Футболка Итачи, одна из тех, что он носил только в спортзале — чёрная, с тонким логотипом, чуть выцветшая от времени. Он не отдавал её, не забывал, не терял. Он не понимал, когда и как Саске её заполучил. Итачи сорвался с места, открыл шкаф и рванул молнию спортивной сумки, заглянув внутрь. Футболки не было и он застыл. На мгновение его дыхание сбилось. Да, в этой ситуации его действительно больше волнует футболка! (Он пытается себя в этом убедить). Итачи с трудом вернулся к телефону. Сердце билось в горле, в животе сжался узел, а его пальцы вцепились в стекло, как будто могли протиснуться сквозь него. Он хотел положить руки на эти молочные, манящие бёдра, впиться губами в кожу под тонкой тканью, задрать футболку до груди, провести языком по каждому сантиметру этого тела, оставить на нём следы своей одержимости. Итачи хотел забрать обратно то, что было его. Всегда было его. И это он не про футболку. Никакие деловые встречи, многомиллионные сделки, фамильные обязательства — ничто не имело значения в тот миг. Только Саске. Только он. Итачи почувствовал, как в нём поднимается волна желания, способная стереть грань между дозволенным и необходимым. «Ты, кажется, надел мою футболку» — пальцы дрожат, когда Итачи вбивает сообщение, а грудная клетка будто сдавлена изнутри распухшей от желания яростью. Экран вспыхивает: «Тогда снимешь её с меня сам, нии-сан?» «И как мне это понимать?» — пишет Итачи, едва не вдавливая стекло экрана. Его трясёт. Не от злости, а от безумия, которое он не может больше скрывать. От предчувствия того, что он вот-вот сорвётся. Он уже готов заключить любые сделки, переписать на Саске компанию, подарить ему здание, в котором тот сейчас находится, только бы он снял эту проклятую футболку. И вместо ответа — видео. Саске снимает себя в полумраке спальни. Он медленно ерзает по простыням, поправляет волосы, запрокидывает голову, и, встав на колени, приподнимает подол, подносит его к лицу и вдыхает. — Мне нравится, что она пахнет тобой, — выдыхает Саске, прикрывая глаза. И та интонация, с которой он говорит это, вытягивает из Итачи воздух. Ему кажется, что он слышит мурлыканье брата. Он чувствует этот звук кожей. На кадре, застывшем на экране, футболка задралась чуть выше бедра, обнажив тонкий край чёрных кружевных трусиков. Итачи, кажется, не дышит. Он знает — будет пересматривать. Не один раз. не два. Его сердце колотится в бешеном ритме, он с трудом собирается, чтобы напечатать: «Саске, я дождусь ответа? Какого чёрта ты творишь?» Тишина. Пауза. Шесть минут — разрыв между мирами, в которых живут голод и удовлетворение, но потом экран дрогнул и пришло сообщение. «Перестань уже притворяться, что не хочешь меня, нии-сан. Мне надоело, что ты строишь из себя святого и отворачиваешься каждый раз, когда я смотрю на тебя. Признай это — и я трахну себя на камеру для тебя. Только для тебя.» Итачи сидел, сжав челюсть, пальцы впивались в боковую грань телефона, оставляя на коже белёсые следы. Экран тускло светился, текст сгорающего мира горел перед глазами. Ни цифры отчётов, ни графики с биржи, ни даже электронные подписи под контрактами не были способны заслонить те несколько фраз, которыми его младший брат сейчас разрушал остатки самообладания. «А если не признаю?» Итачи даже не пытался притвориться. Его голос внутри уже хрипел от жажды. Он знал ответ, но не мог не спросить. Ответ пришёл быстро. «Тогда я исключу тебя из своей жизни и найду себе того, кто признает, что хочет меня.» И больше — ничего. Ни точек, ни сердечек, ни следом засыпанных смайликов. Ни уведомлений о прочтении последующих сообщений. Ни рингтонов входящего вызова. Линия — мертва. Итачи звонил снова. И снова. Он листал контакты, стирал и заново набирал имя. Смотрел на аватар. Вспоминал, что тот был онлайн несколько минут назад, но теперь — ни сигнала, ни ответа. Ничего. Итачи поднялся с кресла резко, будто его бросило током и делал шаг к выходу, но остановился. Саске точно был дома, но там, где всё ещё жили их родители, где стены помнили всё — от первого крика до последней ссоры. Он не мог просто вломиться, распахнуть двери, втащить брата в объятия, бросить на кровать, захлебнуться в запахе его кожи и потребовать объяснений. Вместо этого Итачи остался стоять в полумраке, глядя в телефон, где больше не всплывали сообщения. Его пыл остужало только одно: он знал, насколько Саске упрям. И знал — ответит, не может не ответить. Ни один вызов не остаётся без отклика в этой извращённой игре власти. Пусть сегодня Саске считает очки, пусть набирает баллы, пусть угрожает уходом и выдёргивает из него жилы. Младший брат ещё не осознал, с кем начал играть. Итачи всегда возвращается, всегда берёт своё. Особенно то, что принадлежит ему. То утро выдалось вязким и мутным, как разбавленный мёд: мысли путались, всё ещё стучало в висках, но больше всего раздражало не похмелье, а осознание того, насколько жалко Итачи выглядел вчера — вымотанный, униженный, с дрожащими пальцами, ссутулившийся перед экраном телефона в надежде на ответ. Он злился. На Саске. На себя. На собственное бессилие перед этим маленьким демоном с глазами цвета ледяного янтаря. Чтобы не дать себе утонуть в очередной бессмысленной попытке дозвониться, Итачи выдыхает, хватается за телефон и — впервые за несколько месяцев — звонит матери. Голос у него ровный, почти скучающий: — Привет, мам. Сегодня вечером буду у вас. Он слышит, как Микото долго молчит, и почти видит, как она хмурит лоб. — Ты хочешь поужинать дома? — переспросила она с такой осторожностью, будто он предложил ей сходить в цирк. — Мы, вроде, собирались в «La Verità»... — Отмени. Я приеду. Спустя двадцать минут его личный помощник получает уведомление от Хирузена, дворецкого Учих, что его зовут на ужин. И он уверен, что весь персонал в родительском доме приходит в движение. Итачи приезжает точно в восемь. Без букета, без подарков, без привычной маски учтивого сына. В его руке бутылка односолодового виски, в глазах — пустота, в походке — ярость. В столовой сервирован мраморный стол, пахнет запечённым лососем и карамелизированной тыквой. Он опускается на своё место, наливает себе виски, делает первый глоток. И не ест. Ни к чему не прикасается, забывает, что приехал, чтобы ужинать. Слушает, как Фугаку с неподдельной гордостью рассказывает о росте акций их старого металлургического партнёра, а Микото — о новых инвестициях в образовательную платформу, которую курирует её фонд. Он кивает и иногда бросает сухие реплики, но взгляд у него туманный — блуждает в зонах вне света люстры. В виски отражаются не хрустальные подвески, а белые чулки и голые бедра. — А где Саске? — голос звучит безмятежно, но пальцы сжимают стакан чуть сильнее, чем надо. Микото вздыхает, отставляя вилку. — Он у Суйгецу задержался. Честно говоря, я немного волнуюсь. Парни в его возрасте бегают по свиданиям, уходят в загулы, а он... всё учится и учится. Конечно, похвально, но ему уже двадцать, а личной жизни — ни намёка. Ни девушки, ни юноши… Как будто вовсе не интересуется такими вещами. Итачи отворачивает лицо, прячет усмешку и потягивает виски. «Не интересуется... Он ещё как интересуется. Особенно тем, как выставить таких, как я, полными идиотами. Как выдернуть из тебя душу, заблокировать во всех мессенджерах, а потом прислать видео, от которого у тебя ноги подкашиваются. Интересуется, и ещё как. Учится. И научился, чёрт возьми». Итачи закатывает глаза, лениво и мечтательно, вспоминая папку в телефоне, защищённую паролем, где хранятся те самые фотографии: вздёрнутая футболка, кружево на бёдрах, полуулыбка, в которой спрятано всё — власть, грех, вызов, извращённая любовь. — Он, видимо, просто ждёт особенного человека, — продолжает Микото. Итачи нервно усмехается. — Ждёт, — повторяет он и делает ещё один глоток. Ждёт, пока я не сорвусь и не заберу его к чёрту из этой жизни. Итачи уже почти решает: достаточно. Плевать на гордость, плевать на выжидание, на принципы, на так называемую зрелость. Он вернётся домой и напишет. Откроет диалог, даже если там уже нет ни аватарки, ни статуса, ни возможности ответить. Он допишет то, что не сказал ночью. Не извинится — нет. Просто бросит фразу. Или фото. Или приедет. Итачи уже собирается подняться, сдержанно кивнув родителям в знак прощания, как вдруг входная дверь со скрипом распахивается. Сквозняк стягивает с лица Микото нежную улыбку, а в комнату входит Саске. На нём — чёрный худи до колен, с замызганными рукавами и вытянутыми плечами, и рваные, почти изношенные джинсы, в которых он смахивал больше на бродягу. Волосы влажные, у виска сбилась капля, дыхание сбито. Он явно спешил. — Сынок, ты пришёл? Иди, поешь с нами. Итачи как раз приехал, — голос матери звучит тепло, как всегда, почти музыкально, но Саске не отвечает. Он застыл на пороге, как вкопанный, не отрывая взгляда от старшего брата. Бледность лица, нервный жест пальцев, чуть поджатые губы. Испугался, — думает Итачи. Считает, что нии-сан всё рассказал родителям, что всё раскрылось. Значит, они могут знать, что Саске перешёл грань. На губах у старшего из братьев мелькает безжалостная тень улыбки. Внутри растёт азарт, ведь больше он не намерен быть жертвой. Сегодня — его очередь играть. — Почему так поздно? — отзывается Фугаку, и его голос, хоть и ровен, будто окутан шелковой тяжестью. Он жестом велит поставить дополнительную тарелку. Саске кивает и молча опускает рюкзак в кресло. Движения медленные, тягучие, в них нет ни дерзости, ни привычного вызова. Он просто идёт к столу. Саске весь бледный, уставший, голодный. Последние два часа он провёл в спортзале, выгружая злость и тревогу на мешки и тренажёры, но даже боль в теле не глушит ощущение, что он зашёл слишком далеко. Он знает, что родители спокойны. Всегда спокойны. Даже если над домом разверзнется небо и туда полетит метеорит, они, скорее всего, займут лучшие места на балконе и спокойно закажут бокал вина. Их эмоциональный штиль пугает, но больше пугает другое — Фугаку в гневе. Отец не кричит, не бьёт по столу кулаком, не швыряется вещами. Он просто говорит. Обычным голосом. Холодным и невозмутимым, словно перечисляет сумму на банковском счёте. Когда-то Саске видел, как он отчитывал своего личного помощника — за сорванную встречу, за невовремя предоставленные документы. Тогда Фугаку даже не поднял глаза от бумаг, но помощник больше никогда не появился в их доме. Саске садится. Он выдёргивает стул, как человек, идущий на казнь, и тут же тянется за хлебом. Надо что-то есть для вида, просто что-нибудь положить в рот, чтобы не упасть лицом в тарелку от напряжения. — Саске, рад тебя видеть. Пожалуй, тоже присоединюсь, — наконец говорит Итачи и берёт в руки столовые приборы. Его голос звучит ровно, почти заботливо, но в глубине взгляда читается угроза. Он наслаждается происходящим. — Ну что ж, все наконец в сборе, — усмехается Фугаку, отодвигая к себе тарелку. Его рука ловко отсекает ломоть рыбы, а взгляд скользит по лицам сыновей. — Как прошёл твой день, Саске? Как занятия? — голос Микото мягок, как тёплая ткань, расстилающаяся между холодными взглядами за столом. Она протягивает Саске тарелку, но тот не реагирует — взгляд его затуманен, разум блуждает в совсем иных сферах. — Саске, — спокойно, но с едва заметной насмешкой окликает Итачи, — Мама спрашивает, как уроки, — нарочно акцентирует интонацию на последнем слове. — Нормально, — отвечает Саске рассеянно, не глядя ни на одного из собеседников. — Отдыхал бы ты почаще, — вплетается в разговор Фугаку, — А то ведь мог бы и приход брата пропустить. Саске приподнимает бровь. Внутри что-то отпускает — сжимающее, липкое, пугающее своей неопределённостью. Он кивает. Значит, Итачи промолчал. Ни намёка. Ни слова. Не раскрыл ни одной тайны. Уголки губ младшего предательски дрожат. Он усмехается, уводя взгляд в тарелку, но Итачи замечает. Всё замечает. — Хорошо, — отвечает Саске, глядя прямо в глаза отцу. — Я скоро закрою сессию. А потом, может, отдохну… хорошенько. — он берёт вилку и неторопливо режет мясо, обмакивая его в соус, тщательно, почти эротично. Он прожёвывает медленно, с наслаждением. И вдруг, не меняя выражения лица, его нога скользит под столом, и носок обуви вдавливается в пах Итачи. Тот вздрагивает, едва слышно втягивает воздух, напряжение волной прокатывается по позвоночнику. Он застывает — прямо, как вкопанный. Через мгновение давление исчезает, но только на секунду. Звук — едва слышный, почти интимный — говорит о том, что Саске снял обувь. Пальцы его ноги касаются чувствительной ткани брюк Итачи, ощутимо, бесстыдно, зная, где и как прижаться. Итачи прикусывает губу изнутри. Ни слова. Ни жеста. Он держится, как держатся самые хладнокровные воины на поле боя, но под столом — ад. Его ад. Созданный руками младшего брата. — Мясо великолепное, мам, — довольно тянет Саске, облизывая губы, не спуская взгляда с лица Итачи. Ему не нужен ответ. Он и так чувствует, как тело старшего предаёт его, как пот проступает на висках и как сжимаются бёдра, чтобы скрыть последствия этого изощрённого давления. — Итачи, всё в порядке? — настораживается Фугаку, взгляд его цепкий, прищур — изучающий. — С работы сразу к вам… не успел переодеться. Жарко немного, — объясняет Итачи, едва не задыхаясь. Он откидывает ворот рубашки, чувствуя, как с каждой секундой в нём копится что-то взрывоопасное. Под столом его рука находит ногу Саске. Он хватает младшего за щиколотку, сжимает с яростью, с той беззвучной, но ощутимой злостью, что вырывается наружу не словами, а болью. Он сжимает до костей, до онемения, но Саске — ни звука, ни единого движения. Брови — ровны, дыхание — спокойное, ведь он привык побеждать. — Нии-сан, — протягивает Саске невинным голосом, — Можешь подать мне тот салат? Итачи улыбается. Натянуто, слишком безупречно, чтобы улыбка могла быть настоящей. — Конечно, — отвечает он моментально. Итачи с усилием отрывает себя от стула — мышцы ног натянуты, движения скованы, рубашка предательски прилипает к спине. Он берёт миску с салатом и тянется вперёд, держа посуду безукоризненно, точно скульптор — своё самое хрупкое творение. Пальцы Саске касаются его рук — медленно, неторопливо, с нарочитой нежностью, под которой скрыта дерзость, заставляющая кровь пульсировать в висках. Их соприкосновение длится всего долю секунды, но этого достаточно, чтобы электричество прошло по позвоночнику и зажгло что-то внизу живота. Итачи смотрит на младшего — не отводит взгляда, не смягчает ни единой черты. Его лицо — маска. Ни раздражения, ни гнева, ни страсти — лишь бездонная, пугающая пустота, в которой растворяются эмоции, но глаза не лгут. В глубине тлеет пламя, ещё не вырвавшееся наружу, но уже полыхающее внутри. Саске только улыбается. Уголки его губ приподняты едва заметно, взгляд такой же дерзкий, самодовольный, спокойный. Он выглядит так, словно одержал победу — неприлично сладкую. Он даже не благодарит, только медленно отводит руку, оставляя после себя горячее напряжение в воздухе. Итачи опускается обратно, тяжело, неестественно, словно в теле больше нет места для самообладания. Он продолжает смотреть на младшего брата — молча, пристально, сдержанно. Саске же отворачивается, берет вилку и продолжает есть так, будто ничего не случилось, но он знает, что случилось. И знает, что будет дальше. Итачи замечает, как Саске отвлекается от еды, отставляет вилку и медленно тянется к телефону, лежащему на краю стола. Движение небрежное, ленивое, в нём нет ничего подозрительного — для постороннего взгляда. Но Итачи знает эти жесты слишком хорошо. Он уже чувствует, что именно сейчас будет очередной выстрел в его самообладание. Через секунду его догадка подтверждается: на экране телефона вспыхивает уведомление. «Надеюсь, тебе понравилось мое нижнее бельё, нии-сан. Я, конечно, предпочёл бы быть голым перед тобой, но у нас пока конфетно-букетный период. Уверен, ты потом не раз представлял, как во мне горячо и узко, но я бы сначала хотел тебе отсосать, знаешь. И потом заставить тебя кончить мне в рот.» Сердце глухо отзывается в грудной клетке — не ударом, а глухим взрывом. Итачи выдыхает медленно, на грани, его взгляд скользит к брату. Саске непринуждённо жуёт овощи, взгляд у него невинно-просветлённый, губы чуть поджаты — как у человека, думающего о чём-то постороннем. Дьяволёнок. Развратный, беспощадный дьяволёнок, созданный, чтобы ломать в нём всё человеческое. Итачи чувствует, как сжимается желудок, а ладони становятся влажными. Он не верит в богов. Он — рационален, циничен, холоден к догмам. Но, находясь рядом с Саске, он бы поверил хоть в древних языческих божеств, хоть в наваждение, хоть в бесов, поселившихся под кожей. Микото, тем временем, вдохновлённо продолжает рассказывать: — Мы встретились с Хирамой на благотворительном вечере. Он рассказал, что открыл новое направление в сети школ. Говорит, хотят внедрять искусственный интеллект в учебную программу — представляешь, Итачи? Говорит, это будущее образования. Я думаю, фонд мог бы поддержать это начинание. Фугаку поддакивает, лениво вращая бокал с вином между пальцами: — Если проект действительно стоит внимания, надо будет проанализировать отчёт. С учётом текущей динамики рынка частных инвестиций в сфере образования, это может быть интересным вложением. Что думаешь, Итачи? Итачи не отвечает. Он видит, как Саске снова касается экрана. Его пальцы касаются клавиатуры телефона чуть медленнее, чем нужно, с той самой демонстративной игрой, в которой больше вызова, чем безобидности. Вибрация — и ещё одно сообщение: «Я понимаю, что вчера тебя задел, но ты ведь всё простишь мне за красивые глазки? Ты же правда-правда простишь своего маленького глупого братика?» Внутри всё опять сжимается в тугой, болезненный узел. Возбуждение и злость соединяются в смесь, от которой у Итачи пересыхает во рту. — Итачи, у тебя что-то срочное? — оборачивается Фугаку, нахмурившись. Итачи медленно поднимает голову, бросает быстрый, показательно равнодушный взгляд в сторону Саске. Тот смотрит в тарелку, но губы вновь дрожат от улыбки. — Нет, отец, продолжайте, — отвечает Итачи с идеальной, безупречной вежливостью, медленно накладывая в тарелку рис, хотя вкуса он уже не различает. Двадцать минут ужина, выдержанных в тишине, приглушённом звонке столовых приборов и размеренном дыхании родителей, тянулись для Итачи, как пытка, отложенная с наслаждением. Он не проронил ни слова лишнего, не сорвался, не дал ни единой эмоции, но вены на запястьях налиты, челюсть сведена, а внизу живота — напряжение, которое не отпускает с первой минуты, как только Саске сунул под стол ногу. Он прощается первым, быстро, сдержанно, вежливо. Уходит почти молча. Микото машет рукой из холла, Фугаку лишь бросает взгляд поверх очков. Саске провожает его взглядом — долгим, цепким, прожигающим сквозь спину. Итачи чувствует его даже тогда, когда дверь уже закрылась. Он доезжает до дома быстрее обычного. Не включая свет, сбрасывает пиджак на кресло, расстёгивает ворот рубашки и садится на край кровати, когда на экране телефона вспыхивает новое уведомление. На сей раз изображение. На кровати — кружевное чёрное бельё. Тончайшая ткань, отделанная стрейчевой лентой, с полупрозрачными чашечками и подвязками, выглажена и разложена, как жертвоприношение. Не то, что было в прошлый раз. Другое. Новое. Лучше. Следом приходит сообщение. «Я мог бы надеть его для тебя, чтобы ты его позже снял, нии-сан. Но ты опять сбежал.» Итачи снова вжимает пальцы в стекло. Ответ на это сообщение рождается сам собой. «Заниматься этим в родительском доме не хочу.» Пауза недолгая. Саске не заставляет себя ждать. «А в каком-нибудь другом месте захотел бы?» Итачи замирает, потому что воздух в комнате делается вязким. «С тобой?» Ответ приходит почти мгновенно, будто младший брат сидел с телефоном в руках, предвкушая именно этот вопрос. «А у тебя есть другие, нии-сан?» Другие? Никогда не было. Ни одной. Ни одного. Только один голос, только один смех, только один взгляд — всё одно и то же лицо. Итачи пишет коротко: «Нет.» После этого время тянется зверски, он ходит по комнате и не находит себе места. Глядит на экран, который не оживает, на шторы, на часы, на отражение в зеркале. Итачи раздет, но тело будто сдавлено костюмом. Всё внутри пульсирует, всё требует. Всё зациклено на одном. На младшем брате. Прошло пятнадцать мучительных, вязких, жгущих изнутри минут. Экран вспыхивает и на этот раз видео. Саске на постели и полностью голый. Спиной. В одном лишь наборе из тонких, почти невидимых подвязок, которые держатся на бёдрах и уходят между ягодиц. Он не двигается — дышит. Медленно, глубоко. Его спина изгибается, кожа словно натянута и блестит в полумраке, как от масла. Он выставлен, как произведение, как вызов. Итачи смотрит не отрываясь. Пальцы крепко обхватывают телефон. Он молча встаёт, направляется в ванную и открывает воду. Даёт ей нагреться, но всё это — лишь фон. Впервые за последние пятнадцать лет Итачи будет дрочить, глядя не на воспоминания, не на порнографию, не на пустые фантазии, а на своего младшего брата. На то, что давно уже стало для него и искушением, и наказанием. И на то, что, кажется, он уже никогда не отпустит.

***

После того, как родители уехали на вечер, который предсказуемо растянется до утра, Саске позволяет себе вдохнуть полной грудью. Он выходит на кухню без лишних мыслей — глоток холодной воды, чтобы остудить жар от разгорячённого тела и дать успокоиться пульсу после невероятно горячего душа. Он возвращается к себе в комнату с ещё влажным стаканом в руке и застывает в дверях. На кровати, в полутьме его собственной спальни… сидит Итачи. — Нии-сан? — голос Саске чуть хриплый, почти ломкий, но удивление в нём — неподдельное. Итачи поднимает глаза, смотрит на него долгим, изучающим взглядом, в котором нет ни смущения, ни объяснений. Только решение. — Я передумал. Родительский дом подходит идеально, — спокойно произносит он и поднимается с кровати. Шаг за шагом он приближается, его взгляд скользит по Саске снизу вверх, в нём читается всё: голод, расчёт, искавшаяся тишиной ярость, растянутая в удовольствие. Саске не двигается, его губы дрожат от ухмылки, бёдра — от напряжения. Он покачивает ими нарочно, поигрывающе, зная, что делает. Подходит ближе, вплотную, почти прижимаясь, и проводит ладонью по груди брата, ощупывая сквозь чёрную рубашку каждую мышцу. Ответ не заставляет ждать. Итачи срывает с себя пиджак, бросает его куда-то в сторону, будто он больше не имеет никакой ценности. Расстёгивает рубашку — пуговица за пуговицей — медленно, методично, точно готовит себя к ритуалу. Он оголяет шею, грудь, ключицы. Саске за этим только наблюдает. Глаза его горят, в зрачках отражается неон из окна, и вся поза — чистая преданность ожиданию. Он думает, что сейчас старший брат сорвёт с себя всё, включая нижнее бельё и вдавит его в простыни. Но нет. Итачи выдёргивает ремень одним уверенным движением, коротко щёлкает им в воздухе, подступает вплотную и разворачивает Саске лицом к двери. Холодная кожа ремня касается запястий — жёстко и уверенно. Руки младшего оказываются за спиной, движения парализованы. Он чувствует, как ремень туго охватывает его запястья. Итачи завязывает узел — быстро, умело, без тени колебания. — Подожди, что ты делаешь? — вырывается у Саске, сорванным голосом, полным растерянного протеста, в котором нет и тени уверенности, с которой он привык управлять ситуацией. Его дыхание сбивается, сердце грохочет в груди, и в каждом ударе — смешение желания и страха. Такой поворот событий выбивает почву из-под ног: он представлял себе этот момент иначе, по-другому, с иным накалом, с другой расстановкой власти. Он мечтал, что будет контролировать, вести, дерзить и доминировать, как делал всё это время — в переписке, в полувзглядах, в тех утренних видео, которые срывали с Итачи покой. Саске не рассчитывал на то, что окажется связанным, лишённым свободы, прижатым к двери и удерживаемым сильными руками, которые не спрашивают, а берут. — Ты же сам хотел, отото, — шепчет Итачи, касаясь губами уха, и дыхание его — обжигающий ток, срывающий последние защитные оболочки. Саске чувствует, как дрожь поднимается от пяток до затылка, как в коленях появляется предательская слабость, как тело само, без его воли, подаётся назад, прижимаясь ещё сильнее, пока не касается бёдрами твёрдого члена брата. Итачи, не торопясь, проводит ладонями вдоль его бёдер, просовывает руки в его шорты, не расстёгивая пуговицы, и находит под плотной тканью влажную горячую головку члена, которая выдаёт всё. Пальцы скользят по ней с неторопливой, почти издевательской лаской, с нажимом, в котором смешаны месть и обожание. — Почему теперь строишь из себя недотрогу? — голос Итачи низок, вязок, в нём скребётся хрип, превращающий слова в удары по нервам. Он впивается зубами в нежную кожу шеи, оставляя след, от которого Саске перехватывает дыхание. — Только в сообщениях такой смелый? — Развяжи руки и узнаешь, насколько я смел, — бросает Саске, запрокидывая голову назад, позволяя затылку лечь на грудь брата. Голос его дрожит, но в нём есть вызов, злость и вожделение. Пульс бьёт в горле. — Ты заставлял меня сходить с ума. День за днём, — отвечает Итачи, усиливая хватку, сильнее сжимая в пальцах чужой ствол. — Ты хоть представляешь, как сильно я тебя хочу? — Я это чувствую, — выдыхает Саске, и губы его растягиваются в торжествующей ухмылке. Он становится на цыпочки, изгибается, прижимается бедрами, всей линией тела, и трётся, втираясь в член старшего брата через два слоя ткани, получая от этого столько же власти, сколько и удовольствия. — В этот раз всё будет по-моему, — голос Итачи прозвучал низко, глухо, с той хищной решимостью, от которой воздух в комнате стал плотнее. Он разворачивает Саске лицом к себе, легко, почти без усилий, поднимает его и заставляет обвить себя ногами, поддерживая за бёдра. Широким, резким шагом он прижимает его спиной к двери, наваливается корпусом, не оставляя ни шанса на отступление, и впивается в губы — жадно, требовательно, с настойчивостью человека, наконец-то получившего допуск к запретному алтарю. Поцелуй — яростный, влажный, глубокий. Итачи захватывает нижнюю губу, посасывает, кусает, слизывает остатки дыхания, не позволяя отдышаться. Саске едва успевает следовать за ним, рвано вдыхает носом, чувствует, как лёгкие опустошаются, горит небо рта, кружится голова. — Вкусы у меня весьма специфичны, предупреждаю, — выдыхает Итачи, отрываясь от распухших губ. Его пальцы ещё секунду держат Саске за талию, потом опускают. Он поворачивается, идёт к кровати, но вместо неё опускается в кресло у стены. Тело тяжело погружается в обивку, ладони ложатся на бёдра, и он медленно разводит ноги, открыто, провокационно, как король, ожидающий подношения. — Теперь скажи мне, Саске. Ты действительно хочешь со мной трахнуться? — голос ровный, но под ним слышится дрожь сдерживаемого вожделения. — Если ты понимаешь, что просишь, и готов отдать себя полностью, без остатка — тогда опустись на колени. Приползай ко мне. Покажи, насколько сильно ты этого хочешь. Если нет — мы оба сделаем вид, что между нами не произошло ничего. Ни взгляда. Ни слова. Ни ночи. Саске не колеблется. Его грудь тяжело вздымается, руки по-прежнему скованы за спиной, пальцы онемели от тугого ремня, но лицо остаётся дерзким, взгляд — раскалённым. — Ползти с завязанными руками не очень удобно, — фыркает он, даже не подумав о возможности отказаться. Итачи усмехается, но в его лице нет ни насмешки, ни облегчения — только восхищение, замешанное на тлеющем безумии. Он хлопает ладонью по бедру, отчётливо, с вызовом: — Иди ко мне, братик. Саске опускается на колени, медленно, словно погружаясь в стихию, в которую сам себя бросил. Скользит вперёд — грудь напряжена, лопатки сведены, дыхание рваное. Он ползёт к Итачи, плавно, осторожно, взгляд не отрывая от его лица, будто идёт к чему-то святому и проклятому одновременно. Останавливается между широко разведённых ног, выпрямляется и выдыхает. Саске покорно ждёт. Он уже давно сделал выбор. — Покажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, — голос Итачи проникает под кожу, обволакивает, подчиняет. Он подаётся вперёд, захватывает младшего за волосы — крепко, властно, без тени сомнения — и оттягивает его голову назад так, что полностью оголяется горло. Его пальцы проскальзывают в густую чёрную прядь, а ногти впиваются в кожу головы. — Руки тебе для этого не нужны, так ведь? — выдыхает Итачи, прежде чем сомкнуть губы на его нижней, чуть припухшей от возбуждения, губе. Зубы оставляют острые, болезненные отметины, язык вторгается жадно, без ритма, с настойчивостью пьяного поцелуя, в котором не место нежности. Его стон срывается с дыханием — короткий, глухой, хриплый. Итачи резко отпускает его. Голова Саске практически падает вниз, рот приоткрыт, а глаза затуманены. Старший откидывается на спинку кресла, широко раскидывая руки по подлокотникам, грудь вздымается, рубашка ещё наполовину расстёгнута, ткань касается влажной кожи. Саске показательно выгибается, плавно, тягуче, будто каждый позвонок работает на то, чтобы выставить себя на обозрение. Его спина изгибается дугой, запястья, по-прежнему связанные за спиной, поднимаются вверх, а таз подаётся назад — так, чтобы Итачи видел каждый изгиб, каждую дрожь в бёдрах. Саске опускает голову, подползает ещё ближе, склоняется к брюкам Итачи, и, помогая себе языком, прижимается губами к молнии. Зубы ловко цепляют край металла, тянут вниз, освобождая член, ещё полуспящий, но уже набирающую силу. — Умница, детка, — шепчет Итачи, и в его голосе не просто похвала — власть, наслаждение, обещание. Саске прижимается губами к ткани, проводит языком вдоль, медленно, с нажимом, с извращённой любовью к каждой детали, точно молится. Он дрожит, горит, сгорает. Он хочет Итачи до боли в животе, до тумана в голове, до одержимости. Он видел член старшего брата во снах, вызывал его образы в одиночестве, дразнил, нарывался, и теперь, когда получил — не отпустит. Даже если эта ночь окажется концом, даже если рассвет разделит их, Саске выжжет на себе этот миг. — Развяжи мне руки, — шепчет младший, не поднимая взгляда, вцепившись в его пах взглядом так, словно это последнее, что он видит в жизни. — Я хочу прикоснуться к твоему члену. — Нет, — отрезает Итачи, не повышая голоса, но в этом одном слове — непреклонность, твёрдость, приговор. Старший медленно просовывает руку в расстёгнутые брюки, взгляд не отводит ни на секунду, будто проверяет, насколько Саске готов остаться на месте, скованным, зависимым, подчинённым. Затем извлекает то, чего младший так долго добивался — неторопливо, демонстративно, без стеснения, владея моментом полностью. И Саске замирает, горло перехватывает в приступе необъяснимой жажды, живот скручивает от желания, пульс — в пальцах, в бёдрах, в затылке. Он видел этот член раньше — сквозь ткань, даже под не своими пальцами, где-то в самых откровенных и смелых снах, в недосказанных касаниях. Он знал, что член Итачи будет красивым, но сейчас — это превосходит все фантазии. Его член — в меру длинный, толстый, пересечённый жилками, покрытый венками и идеально соответствующий тому образу, что годами насаждался в голове Саске: образу запретного, жгучего, превосходящего. Он подаётся вперёд. Сначала осторожно. Его язык касается чувствительной головки — чуть дрожащей, отзывающейся судорогой. Саске даже слышит, как Итачи выдыхает, как пальцы вцепляются в подлокотник кресла, и это даёт ему силу. Он обхватывает губами головку, скользит по стволу ртом, не торопясь, с искренним благоговением. Воздуха не хватает, но от этого всё только сильнее. Желание пульсирует внизу живота, сжимает пах, в голове гремит одна мысль — Саске должен сделать это правильно, довести до предела, раствориться в нём. Поза сковывает движения. Он не может заглотить глубже, как мечтает, как представлял: чтобы вкус заполнил рот, чтобы член касался горла, чтобы Итачи дрожал под ним. Саске напрягает шею, подаётся ещё ближе, и в какой-то момент рефлекс срабатывает — он закашливается, резко отстраняется, задыхаясь, но не отступает. Губы блестят, вкус предэякулята, слегка солоноватый, остаётся на языке и разливается по нёбу. Но Саске сглатывает, закрывает глаза, вдыхает этот вкус, эту близость, эту власть — дарованную ему на мгновение и снова тянется вперёд. — Какой же ты жадный и развратный, — произносит Итачи, и голос его больше не звучит человеческим — в нём слишком много огня, слишком мало воздуха. Он проводит ладонью по чёлке Саске, по мягким, немного влажным от пота волосам, в которых пальцы тонут с пугающей легкостью, с обожанием, с нуждой, давно перешедшей в зависимость. Собственные пальцы аккуратно обхватывают член — плотно, с нажимом. Итачи скользит им по полураскрытым губам Саске, оставляя влажный след на коже, точно метит. Он толкается чуть вперёд, загоняя орган в рот — не резко, но властно, требовательно, и оттягивает голову Саске назад, сжимая пальцы в пряди у основания черепа, а затем вновь тянется вперёд, не давая опомниться. Ритм начинает рождаться сам — не темпом, а намерением. Саске стоит на коленях — смиренно, обречённо, в изысканной грации повиновения. Руки связаны за спиной ремнём, плечи натянуты, спина выгнута, дыхание сбито, но он не отступает. Он помогает. Он живёт в этой службе, дышит этим унижением, растекается в нём. Итачи не помнит, чтобы когда-либо в его жизни было нечто подобное. Ни одно касание, ни одна страсть, ни один плотский акт в прошлом не обладал такой глубиной, в которой растворяется самосознание. Саске — противоречие, нарушающее законы существования. Он выглядит небесным созданием, сошедшим в этот мир в мерцании бликов на коже, в прозрачности зрачков, в изломе шеи, слишком утончённом для грязи происходящего. Но стоит сбросить с него ангельский свет, и он превращается в проклятие — восхитительное, разрушающее, несносно реальное. Саске берёт в рот теперь неуверенно, но с голодом. Он облизывает, захватывает губами основание, проводит языком по венке, жмурится от собственного стыда, собственного азарта, собственной жажды. Он молчит, но всё его тело кричит. У Итачи пересыхает в горле — не от возбуждения, от тоски. От осознания того, что он больше никогда не сможет забыть это. Ни вкус, ни тепло, ни выражение лица брата. Итачи вновь толкается вглубь. На этот раз осторожнее, но настойчиво. Саске давится — глаза на миг закатываются, плечи вздрагивают, но он не отстраняется и остаётся. Он прижимается щекой к паху, будто ищет там ответы на всё, что не сказано, а Итачи закрывает глаза. Его тело замыкается в себе — как электрическая цепь, в которой короткое замыкание грозит пожаром. Он знает, что ещё секунда — и он потеряет себя. Полностью. Без возврата. Саске промаргивается как может, елозит по полу и насаживается на толстый член глоткой. Итачи сверху довольно мычит — этот гортанный звук разлетается по комнате хриплым чуть ли не рыком, — и туго комкает в руке волосы с макушки младшего. Тот берет ещё глубже, старательно толкает сочащуюся головку в горло и поднимает взгляд вверх, мимолетно задевая длинными ресницами гладко выбритый лобок. Старший брат над ним настолько нереален в этот момент, что у Саске в спальных шортах невольно дергается позорно текущий член. Младший неожиданно замирает, чтобы дать себе возможность свободно подышать через нос прямо с членом за щекой, и слышит прерывистый выдох Итачи. Чувствуя собравшуюся в глотке слюну, принимается с громким, звонким бульканьем вбирать пульсирующий член все глубже. Старший реагирует на это предсказуемо — резче толкается бедрами и стягивает волосы на макушке брата с такой силой, что тот снова легко давится. Тесное, тёплое кольцо чужого горла, обхватывающее его с влажной, дрожащей настойчивостью, кружит Итачи голову сильнее любого вина. Он откидывается на спинку кресла, тяжело дышит, взгляд расплывается по узорам потолка, но ничего не различает — всё, что заполняет сознание, сведено к одному центру тяжести, к той точке, где сливаются унижение, сладострастие и одержимость. Внутри всё горит, пульсирует, выворачивается наизнанку. Внизу живота накапливается нестерпимая, неотложная потребность кончить, сорваться, разрядиться, прекратить это истязание, которое с каждой секундой становится всё изощрённее. Его бёдра вздрагивают от напряжения, он держится за подлокотники так, будто от этого зависит его способность не утонуть в собственном теле. Итачи бы кончил уже давно — не по воле, а по неизбежности, но Саске словно не позволяет. Младший неожиданно отстраняется на миг, медленно, тягуче, не отпуская напряжённую головку, удерживая её губами, будто последнее слово остаётся за ним. Он опускается ниже, не сводя взгляда, влажный рот оставляет поцелуи, и язык начинает новый путь — горячий, цепкий, изворотливый. Саске перебирает мошонку кончиком языка, скользит по чувствительной коже, ласкает, целует, исследует каждый миллиметр, точно учит её наизусть. Его губы нежно захватывают тяжёлые, налитые яйца, от которых у Итачи подкашиваются ноги, хотя он и сидит. Саске ласкает их с трепетной осторожностью, впитывает между губ, чуть втягивает, мягко сжимает, будто хочет загасить пламя, которое разгорается в брате до состояния, граничащего с безумием. Он касается внутренней стороны бедра — дышит на неё, целует, языком очерчивает полукруги, ласкает самую уязвимую зону с такой сосредоточенностью, будто от его ритма зависит ритм мира. Итачи судорожно вдыхает, зажмуривается, затаивает дыхание, готовый взорваться от одной только мысли о том, что его вот-вот выведут за грань, и он не сможет уже контролировать ничего — ни себя, ни поступки, ни будущее. — Пожалуйста… развяжи мне руки, нии-сан, — голос Саске срывается на почти беззвучный шепот, в нём скапливается мольба, обида, подавленное отчаяние и томление, перехватывающее горло. — Нет, ты не прикоснёшься к себе, — отвечает Итачи, холодно, чётко, так, будто произносит заповедь. В этом голосе нет жалости, нет уступок — лишь незыблемая власть, перед которой Саске каждый раз срывается с высоты в прах. Связанные за спиной руки пульсируют от напряжения, плечи затекают, всё тело дрожит, а внизу — пытка. Собственный член давит изнутри, эрегированный и распирающий, в плену собственных шорт, которые стали оковами, лишающими возможности хоть немного унять пульсирующую боль. Саске трётся пахом о ногу Итачи, настойчиво, сбивчиво, и этим прикосновением вымаливает хоть немного милости, хоть намёк на освобождение. Бёдра подрагивают, лоб влажный, всё лицо исказилось от желания. — Умоляю, развяжи меня. Я… я растянут, ты можешь меня трахнуть, правда, — его голос превращается в тихий стон, грудь судорожно вздымается, язык вновь и вновь скользит по члену брата, почти болезненно, словно только это и может его спасти. Итачи хмурится, пальцы впиваются в его затылок, взгляд становится мрачным, тяжёлым. — Что за плохой мальчик, — тихо бросает он, и Саске не успевает отреагировать, как оказывается приподнятым с пола, развернутым и аккуратно усаженным на колени брата — лицом вниз, задницей вверх. В этой позиции стыдное возбуждение уже не скрыть. По крайней мере, теперь он может тереться о бедро Итачи, и делает это без стеснения, прижимаясь сильнее, выгибаясь, стараясь не потерять тот контакт, который хоть как-то даёт ему выжить. — Растягивать тебя — моё удовольствие, — голос Итачи теперь стал низким, насыщенным той властной нежностью, которая разрушает хуже боли. — Этим буду заниматься только я. Пальцы Итачи резко хватают за пояс чужих шорт, дёргают вниз с такой силой, что ткань трещит, отдаваясь в ушах звоном разрывающегося запрета. Обнажённая кожа бедер вспыхивает, когда воздух касается её. На округлой, соблазнительно напряжённой ягодице Саске ложится первый шлепок. — Ты меня понял? — следует второй. Резче. Звонче. Ярче. Саске кивает, часто, с судорожной поспешностью, не произнося ни слова — только срывающиеся с губ вздохи, полуобморочные, пропитанные удовольствием и жаждой подчинения. Он выгибается, подаётся назад, ещё сильнее выпячивает себя, сам подставляется под руку Итачи, потому что ему нужно больше. Потому что он хочет раствориться в этом — в шлепках, в словах, в контроле, в самом Итачи. Старший не отрывает взгляда от того, как напрягается и вибрирует округлая, безупречно оформленная задница под его ладонями — та, к которой он столько времени шёл, через искушения, угрозы, безмолвные битвы и игры на грани. Мысль о том, что он сейчас войдёт, разорвёт, заполнит младшего собой до предела, заставляет грудную клетку дрожать от затаённого рыка, который застревает в горле. Итачи разводит напряжённые половинки руками — медленно, смакуя, обнажая то, что спрятано так глубоко, что сны о Саске были лишь призрачными эскизами реальности. Он проводит подушечкой пальца по влажной ложбинке, надавливает чуть глубже, касается дырочки, чувствует, как мышцы сжимаются. Громкий выдох вырывается из лёгких младшего. Итачи сильнее оттягивает бёдра в стороны, он отчётливо видит, как чужая кожа натягивается, что отверстие немного раскрывается — уязвимое, дрожащее, зовущее. Старший сплевывает в него намеренно и размазывает слюну пальцами — медленно, тщательно, зная, что Саске чувствует каждое движение до судорог. Вторая рука опускается вниз — ладонь ложится на собственную плоть, сжимает, придаёт ритм, обостряет мучительное желание. Итачи вновь направляет пальцы к телу младшего и без предупреждений вводит сразу три — глубоко, властно, чувствуя, как туго принимает его тело брата. Саске изгибается, подаётся назад, издает громкий стон — хриплый, залитый мольбой. Он дрожит в руках Итачи, цепляется бедрами за его колени, а внутри молит об одном — перестать медлить. Саске мог бы сам поддаться назад полностью, если бы мог. Он бы вымолил, если бы язык подчинялся, он бы вцепился ногтями в грудь старшего брата, если бы не путы на запястьях. Он хочет быть заполненным до конца, хочет рваться от давления, чувствовать, как задница растягивается, сгорает, ломается — только бы быть с Итачи, слиться, исчезнуть в одном акте, который завершит месяцы на грани. Итачи тянется к его рукам, развязывает ремень, аккуратно стягивает ткань, освобождая Саске от остатка одежды. Тот, наконец, распрямляется — облегчение на лице, но слишком короткое. Он не знает, что впереди. Ремень не исчезает — напротив, он вновь оказывается в руках старшего, тот оборачивает его вокруг шеи Саске и застёгивает пряжку — туго, точно. В лицо младшего ударяет не страх, а пульс желания. Он не успевает осознать, как оказывается на коленях у Итачи, развернутый лицом к нему, охваченный его руками. Ноги обвивают его талию, спина выгибается, а ремень — намотанный на руку Итачи — тянется вниз, ограничивая каждое движение. Теперь Саске — марионетка. Каждое дрожание, каждый выдох, каждый сантиметр между ними принадлежит только Итачи. Горло натирает кожа, ремень стягивает его всё туже, и под светлой кожей уже проступает краснота, но Саске не чувствует боли — весь его мир сосредоточен внизу, там, где его ягодицы скользят по напряжённой ткани брюк Итачи. Трение сводит с ума, сводит в точку бешеного пульса, но старший брат не отпускает. Он немного стягивает брюки, открывая достаточно, чтобы кожа соприкасалась с кожей, чтобы ничто больше не мешало им сгореть вместе. Итачи плавно водит головкой по растянутому входу. — Умоляю, — срывается с губ Саске, голос его захлёбывается в воздухе, превращается в всхлипывающий стон, в котором не осталось ни гордости, ни вызова — лишь невыносимая жажда, пульсирующая под кожей. Он царапает собственный живот, оставляя на нём красные, сбивчивые следы, будто хочет выдрать из себя терпение, которое ещё удерживает на грани. Пальцы поднимаются выше, нащупывают грудь, но Итачи перехватывает руку — крепко, властно, с привычной категоричностью. Старший наклоняется и поочерёдно захватывает ртом чужие соски — тёпло, влажно, с нажимом, в котором слышна не ласка, а наказание. Сначала вылизывает — медленно, с нарастающим напором, а затем втягивает в рот, втягивает жадно, почти болезненно, до тех пор, пока Саске не выгибается над ним, не срывается с дыхания, не теряет последнюю нить к самоконтролю. — Трахни меня, — хрипит Саске, ерзая бедрами, вжимая задницу в пах Итачи, извиваясь с отчаянием, доходящим до истерики. — Пожалуйста, нии-сан, я хочу тебя внутри, — выстанывает, задыхаясь, словно каждое слово — последний выдох перед падением. Итачи не отвечает, в его взгляде — пламя, растущая трещина между желанием и яростью. Он и сам больше не может — пальцы Саске принял легко, плотно, спокойно, не напрягшись, не дрогнув. Ни грамма фальши, ни малейшего преувеличения. Младший и правда готов, он и правда ждал, он и правда принадлежит своему старшему брату. Итачи проводит ладонями вдоль талии Саске, приподнимает его, держит крепко, поднимает настолько, чтобы оторвать от себя, и в этот момент их взгляды скрещиваются — один раз, долгий, пропитанный напряжением, не нуждающийся в словах. Саске повинуется без команды. Он опирается коленями о мягкую обивку дивана, спина выгибается дугой, руки, хоть и освобождённые, остаются в напряжении — всё тело держится только на том, что вот-вот произойдёт. Он подаётся вниз, сам, самостоятельно, со всей зрелостью желания. Итачи придерживает его за талию, подстраивает под себя, вжимается ближе. Всё внутри — пульсирует, гудит, дрожит. Мир сужается до одного движения. Одного толчка. Одного слияния, которое разрушит обоих и сложит заново. Сначала Саске двигается медленно, осторожно, пробует на прочность пределы собственного тела, очевидно хочет прочувствовать каждый миллиметр, каждый сантиметр, которым Итачи проникает внутрь. Он чувствует, как мышцы натягиваются, сжимаются, как внутренние стенки растягиваются, принимая его всё глубже, плотнее, до самого основания, где дыхание замирает и кажется, что разум вот-вот исчезнет, растворится в пульсации жара. И только когда Итачи оказывается внутри полностью — без остатка, без тени сомнения, — Саске выдыхает. Но не замирает, не даёт себе ни мгновения отдыха. Он тут же приподнимается и, не позволяя старшему брату выйти из себя до конца, вновь опускается, медленно, жадно, извиваясь, будто хочет впитать его в себя кожей, нервами, костью. Саске хорошо. Опасно хорошо. До дрожи в пальцах, до мутных кругов перед глазами. Настолько, что мозг в панике хочет отключиться, чтобы не сгореть, но Саске не даёт себе исчезнуть. Он хочет помнить всё — каждый ритм, каждый свой всхлип, каждый жаркий выдох брата у себя под ухом. Итачи держит его под ягодицами, направляет, управляет, ловит каждый изгиб. Вторая рука всё ещё сжимает ремень, обмотанный вокруг горла младшего, — теперь не как удавка, а как поводок, не дающий забыть, кто здесь ведёт. Он чуть натягивает, чуть ослабляет, будто именно этим регулирует, когда Саске садится глубже, когда приподнимается, когда дрожит, зажмурившись от нарастающего напряжения. Но долго так выдерживать невозможно. Внутри всё стонет, рвётся, горит. Итачи опускает руки на талию — плотно, крепко, безжалостно. И меняет ритм. Он вбивается резко, мощно, глубоко. Раз за разом. Внутри — удары, тяжёлые, точные, от которых у Саске вырывается глухой хрип. Он падает вперёд, прижимается лицом к плечу Итачи, вцепляется в его кожу, как в единственное, что удерживает на этой земле. Он не может говорить, только мычит, судорожно вдыхает, и всё его тело гудит от того, как точно, как беспощадно Итачи попадает в нужную точку — раз, другой, третий. — Давай, Саске, кричи, — хрипит Итачи сквозь зубы, и голос его хлещет по нервам. — Проси меня. Покажи, как сильно ты жаждешь. Острая боль от шлепка по правой ягодице вспыхивает, как удар тока. Саске вздрагивает, выгибается сильнее, глаза закатываются. — Прошу… — срывается с его губ, надтреснуто, жалобно, на грани рыдания. Он не выдерживает. Он готов рвать горло, кричать, ломать голос — только бы Итачи не останавливался, только бы этот ад из блаженства не кончался. — Нии-сан… Пожалуйста… ещё… прошу тебя. Саске давно перестал думать — осталась только дрожь, вибрация плоти, слезящийся в горле хрип. Каждый толчок, каждая секунда на его теле — пламя, которое сжигает всё, что раньше звалось именем. Его стоны становятся всё громче, прерывистее, сорваннее — першит в горле, перехватывает дыхание, но он не замолкает, лишь затыкается, когда Итачи жадно тянется к его рту, засасывая язык, сминая губы в жестком, смачном поцелуе, от которого звенит в ушах. Слипающиеся губы, влажный хруст, тёплая слюна — всё в этом поцелуе глухо отзывается внизу живота. С обоих струится пот. Капли стекают по ключицам, скапливаются в ложбинках мышц, проскальзывают по вискам. Рубашка Саске висит с локтей, мокрая до последней нитки, прилипшая к телу, тяжёлая, почти мешающая дышать. Он наклоняется и вылизывает солёные капли с горла Итачи, с его груди, проводит языком по подбородку, сходит с ума от вкуса, от шелеста кожи, от пошлых звуков, с которыми его задница снова и снова шлёпается о бёдра брата. Мокро. Громко. Бессовестно. Итачи сажает его на свой член до самого конца, медленно, глубоко, грубо. Каждый толчок — удар, каждый вход — проникающий в кости приказ подчиниться. Саске захлёбывается воздухом, теряет равновесие, но в этом растворении — экстаз. Он вцепляется ногтями в плечи Итачи, бьётся в нём всем телом, до судорог, до потери координации, но срывается с губ только одно: — Мне так хорошо, — хрипит он, отталкиваясь назад, пригвожденный к его члену, будто намертво. — Я… Мне очень нравится… Итачи молчит, ему не нужно что-либо говорить. Его пальцы оставляют на ягодицах Саске красные следы, вдавленные в кожу, точно ставят на нём метку, как клеймо. Он смотрит на него снизу вверх — в глазах бескрайний океан похоти, такой плотный, что в нём можно утонуть, забыться, исчезнуть. И Саске тонет. Он отдаётся не частично, не половинчато — с головой, с телом, с душой, отдаётся так самозабвенно, что Итачи уже знает: этого мальчика он с себя не снимет. Ни сейчас. Ни потом. Колени Саске дрожат, не выдерживают, съезжают с дивана, он едва держится за плечи, за волосы, за воздух. Он задыхается. Стонет в рот Итачи, ищет губами хоть что-то, чтобы не разлететься на куски. Итачи проводит рукой между ними — один раз, другой, хватает его член, сдавливает, проводит по натянутой, скользкой коже. Саске вздрагивает, вся его спина вновь напрягается. Он всхлипывает, выгибается, теряет себя в последнем рывке. Кончает — резко, горячо, испачкав живот, пресс, себя, брата. Он крупно дрожит всем телом и прижимается лбом к груди Итачи. Старший следом кончает глубоко, жадно, с хрипом, вырвавшимся из груди, будто последние остатки самообладания покидают его вместе с горячей волной, захлестнувшей всё изнутри. Он замирает на секунду, втянув воздух сквозь зубы, а потом медленно выходит — медленно, с наслаждением, словно вытаскивает себя из бездны, в которую сам прыгнул с головой. Саске, дрожа, откидывается назад, но не падает, лишь тяжело выдыхает и, подаваясь вперёд, заводит руки за спину, раздвигает пальцами ягодицы — кожа между ними распухшая, чувствительная, дрожащая. Он чувствует, как по внутренним стенкам медленно стекает горячая жидкость, обжигающая, невыносимо интимная. — Я хочу это попробовать, — жалобно выдыхает он, голос хриплый, пропитанный тоской и похотью, тянущийся, как шелк в огне. Пальцы скользят по коже, касаются вытекающего, размазывают, втирают в себя. Он замирает, ощущая тепло, пронзающее его изнутри, и шепчет, будто молитву: — Прямо сейчас… Итачи смотрит на него — раздетого, раскрытого, униженно-прекрасного в своей обессиленной похоти, и в животе вновь сворачивается тугое, знакомое напряжение. Он вздыхает, усмехается, качает головой, и в этой усмешке — не отказ, а отсрочка, не насмешка, а безумие, которое он вынужден удерживать на поводке. — Ты невыносим, братик, — бормочет он, натягивая брюки и поправляя рубашку. Саске прилип к дивану — вспотевший, измученный, промокший насквозь от пота, спермы, дыхания. Веки тяжелы, взгляд расплывается, но он упрямо следит за Итачи, не отрываясь, цепляясь за него последним уцелевшим фрагментом сознания. — Ты сейчас уснёшь, — спокойно говорит старший, наклоняясь, чтобы расстегнуть ремень у него на шее. Кожа под ним покраснела, пульс пробивается сквозь едва заметные следы. — Скоро родители вернутся, а нам нужно уложить тебя спать. Саске едва слышно выдыхает в ответ. Он больше не может произнести ни слова, его руки дрожат, тело не слушается. Он медленно, неуклюже сползает с дивана, пробует встать, сделать шаг, но, как только ступни касаются пола, мир начинает плавиться. Младший теряет равновесие, оседает вниз, а глаза его закрываются. Сознание гаснет, как свеча на сквозняке. Итачи ловит его до падения.

***

Спустя два месяца после той ночи, начавшей их нескончаемую череду падений и подъемов, Саске переезжает в новую квартиру — просторную, светлую, до последнего угла отделанную дизайнером, которого обещал Итачи. Он рассказывает родителям, что снимает её. Спокойно, без нервов, почти не лукавя — голос ровный, взгляд уверенный. И, на удивление, никто не задаёт лишних вопросов. Ни расспросов о ценах, ни неловких пауз, ни робких попыток уговорить остаться дома. Всё принимается, всё одобряется, будто и не было никогда фундамента из недоверия. Саске обожает свою квартиру, потому что теперь в ней можно всё. Потому что сюда Итачи может приехать когда угодно, не предупреждая. Потому что здесь стены дышат тишиной, и кричать в их шумоизоляцию можно без стыда. А кричит он часто — порой до охрипшего голоса, до ссадин на губах, до потерянного времени. И каждый крик — не протест, а жажда, притяжение, признание. Он больше не шлёт Итачи список подарков, как делал в начале их странной, нескромной игры, но коробки с лентами, пакеты из бутиков, мелочи с чужеземных выставок и необъяснимые капризы с аукционов — всё это продолжает прибывать. Почти каждый день, без повода, без предупреждения. Итачи будто хочет заполнить пустоту, которую сам же и создал. И всё же Саске всё чаще остаётся у Итачи: ночует, завтракает, принимает душ, бродит по его квартире босиком в расстёгнутой рубашке и оставляет вещи, как будто это и есть дом. С каждым разом он чувствует, что брат всё дольше задерживает его взглядом на выходе, всё медленнее закрывает за ним дверь, всё тише говорит «пока». Однажды утром, на грани сонного бормотания и ясной формулировки, Итачи произносит: — Переезжай ко мне. Саске поднимает голову с подушки, щурится: — А родители? — Всё улажено. — Что значит «улажено»? Итачи только усмехается, застёгивая манжеты, целует его в висок и уходит, обещав рассказать за ужином. Саске остаётся в постели с чашкой кофе и мутной догадкой в голове. Он понятия не имеет, какую именно комбинацию лжи и полуправды Итачи сплёл на случай, если родители спросят, почему младший сын проводит всё своё время с тем, кто уже давно потерял право называться только братом. А Итачи, как ни странно, действительно придумал самую нелепую версию — в духе наивного равнодушия. Мол, родителям и так хорошо вместе, пусть поживут в тишине, без младших, без вопросов, без вторжений. Всё решено. Так и началась их новая глава. Не случайная, не временная, не тайная. Просто — началась. Итачи доминирует только в постели. А вне её — срывается за продуктами среди ночи, перебирает сотни обивок для нового кресла, носит на руках, когда Саске притворяется, что нога болит, слушает его капризы, терпит его вредность, и ни разу — ни одного раза — не сказал, что устал. Потому что Саске всегда хочет больше. Много. Жадно. До краёв. Потому что он научился чувствовать. Потому что с Итачи невозможно насытиться. И любовь между ними — не тихая. Не скромная. Не правильная. Но такая, что ни один из них не хочет прожить без неё и дня.