Терапия

Последние недели открывать глаза было болезненно. Свет казался ярким даже с зашторенными окнами. В зазоры между тяжёлой тканью струились тончайшие полоски света, редкая пыль бледными звёздами мелькала подставляясь настырно проникающему солнцу. Кровать, перерытая за беспокойную, отнюдь не от плотских утех ночь, была наполнена различными пледами и покрывалами в хаотичном порядке укрывавшими  бездвижное бледное тело. Пальцы лежавшего дергались в судорогах, глазные яблоки двигались под плотно закрытыми веками. Снился кошмар. Комната погруженная в полумрак точно бы затаила дыхание, ожидая, словно солдат на посту, когда же сознание вернётся к её обитателю. Эта спальня отличалась от всех иных, выполненная в тёмных оттенках, почти не имевшая мебели, за исключением шкафа во всю стену напротив окон и мягкого кресла грандиозных размеров. Зеркало под стать креслу - огромное, с резной оправой, было завешено чёрной плотной тканью, что за своей непомерной длинной мялось, сталкиваясь с полом, на котором лежал пушистый ковёр со сложным узором, в нём узнавались библейские сюжеты,  идущие чёрным от краёв к красному посередине. Напоминала эта картина странно пожаренное мясо, обгоревшее до угольной корки по краям и оставшись кровящим внутри. Мастер сдавленно застонал, наконец оправляясь от тягостного сна, что сложно было назвать кошмаром, ведь никто его не истязал, пальцем не трогал, но и блаженной дрёмой это не назовёшь. Сон был о будущем и прошлом одновременно, снилось что все страдания, всё пройденное, стерпленное, и проглоченное было напрасно, ведь после нелепой кончины, никто, ни одна живая душа не вспомнит о нём, о писателе, что продал душу за роман, что отдал жизнь за правду. Тошнотворно-трусливая и одновременно притягательно-желанная мысль провести очередной день в постели обрывается оглушительным грохотом. Дальше всё по классике, оры на провинившегося, осознание, что делает ещё хуже, приглушенное шипение и наконец чёрная морда, интеллигентно заглядывающая в щёлку приоткрывшейся двери. — Доброго утра, — мурча здоровается Бегемот, нервно дёргая кисточками на ушах. — Мы разбудили вас? Мастер поскребя по сусекам, пометя по амбарам, находит в себе силы приподняться на локтях и помотать бритой головой. Волосы отрастали медленно и куцо, совсем не исправляя картину, а лишь усугубляя её. — Отнюдь, — ответил он, глядя на кота несколько отсутствующим взглядом. — Полагаю, Фагот что-то изобретает? — Вы как всегда правы, - явно с облегчением кивает Бегемот. —Перестановка. Мессир просил сделать обстановку уютней, залатать стену, и тому прочее, сами понимаете, быт. — А что же наделало столько шума? — превозмогая головную боль и, как следствие, тошноту, интересуется Мастер, вновь откидываясь на подушки. — Напольные часы. — Никто не ушибся? — отстранённо уточняет писатель, кладя подрагивающую ладонь на лоб. — Нет, — удивленно рапортует кот, а после, восприняв следующую информацию более важной, спешно добавляет. — А часы- — Да плевать. Мастер поднимается. Довольно лежать и жалеть себя, необходимо наконец отстраниться уже от  прогнившего, думающего о благополучии народа Массолита, лицемерия "друзей", новаторских методов лечения, и прочего-прочего-прочего, что он был вынужден лицезреть в своей жизни. — У нас же есть чай? — вновь обращается к ещё маячившему у двери Бегемоту писатель, рассеяно ища недавно подаренный Воландом халат. С недавних пор заимев привычку спать в пижаме, халат лишь необходимость из-за непрекращающегося озноба, организм, пусть и не без помощи потустороннего, тяжело оправлялся от львиных доз морфия. — Да, — пожимает плечами тот. — Зелёный, чёрный, с добавками, смолы и-, — слыша тяжелый вздох, ловит взгляд Мастера. — Дайте угадаю, зелёный? Мужчина кивает и прикрывает глаза. Он стоял рядом с кроватью, обряженный в шоколадного оттенка пижамный костюм и расшитый тончайшей золотой нитью чёрный халат, рукой он держался за металлический столбец изножья. Дождавшись когда дверь приглушенно звякнет, глубоко вздохнул и медленно выдыхая, открыл глаза. Подошёл к окну, нужно было распахнуть шторы, не умер же, в конце концов никто. Это заслужило отдельной дыхательной гимнастики, после чего появились силы даже повернуть ручку и открыть окно, впуская в комнату свежий воздух с шумом живущей Москвы. Войдя в гостиную, Мастер с искренним и нескрываемым интересом взглянул на пассивно-агрессивно перетыкающихся Коровьева и Азазелло, что с минуты на минуту готов был перейти на активно-агрессивную окраску речи, не стесняясь использовать все нецензурные выражения всех ему знакомых языков. Это наверняка было бы захватывающее зрелище, но писатель, рассудив, что его и без того израненной не по годам психике этого лицезреть совсем не нужно, принял из рук мило улыбнувшейся Геллы кружку с зеленым чаем и выскользнул из квартиры. Бегемот высунулся следом. Да кто ж его, такого замечательного просил-то?! — Не хотел бы вмешиваться-, — начал кот, глядя в спину мужчине. — Но Мессир приказал следить за вами. — Дорогой Бегемот, — обернулся Мастер. — Мой вам совет, не делайте того, что не желаете, не вмешивайтесь. Я не ребёнок, — несколько холодно заметил Мастер, после чего обратив взгляд к ступенькам во избежании падения, спустился к большому окну вниз по пролету. Кот ещё немного постоял, вероятно размышляя что хуже, ослушаться Мессира, отсутствующего сегодня из-за загруженности в Аду, или же разозлить человека из-за которого Мессир обманул саму смерть? Мастер должен был умереть в клинике Стравинского, совершить самоубийство, чем закрыть себе навечно дорогу в Ад и дорогу в Рай, Воланд же пошёл на немыслимое ухищрение - состряпал липовый контракт, оставил без даты, а после предложил на подпись Мастеру. Это нарушило течение жизни, что должна была оборваться, он отнял душу у ненасытной тьмы, присвоив себе и при этом оставив её свободной, ведь роман уже был написан. Дьявол никому из свиты не обмолвился и словом, оставив их в квартире для наведения порядка да для присмотра о писателе, пока сам утрясал все те волнения, что были подняты таким финтом, переработка душ сбоила, а что поделать, сердцу не прикажешь. Любишь иметь незаконно живущего писателя под боком, люби и сутками на работе быть. Взгляд Мастера был направлен за окно, где десятки и сотни людей спешили по ещё не уложенной до конца улице, возле его нового дома. Вдруг, силуэт одной несколько неуклюже идущей девицы показался смутно знакомым, точно он уже видел её, но только в другой, забытой жизни. Тем временем девица забежала в подъезд, а через считанные мгновения уже поднималась, держа в руках бутыль золотистого масла. Лицо её, обрамлённое растрёпанными русыми волосами, наконец полыхнуло яркой вспышкой, точно бы чужого воспоминания. — Аннушка? — Ась? — резко повернулась она, обратив взгляд светлых наивных глаз на писателя. — Здравствуй, — не зная зачем же окликнул явно торопящуюся девушку, поздоровался Мастер. — Здравствуйте, — вдруг во всём её существе промелькнула напряжённость, будто узнала она странного мужчину. Мастер отпил чая, отвёл взгляд, ожидая, что Аня повернётся и уйдёт, а может и вовсе растворится в воздухе, но вновь подняв глаза, увидел, что та не уходит, напротив, девушка поудобней перехватила масло и упорно разглядывала писателя. — Знаете меня? — всё же решил продолжить разговор мужчина. — Знаю. Вы из квартиры нехорошей. Кот у вас говорит, девица рыжая с ведьмой дружбу водит, громила да клоун клетчатый, а заправляет всем Дьявол, порождение Преисподни, — на одном дыхании выдала она, а после, поставив бутыль на пол рядом с батареей присела напротив Мастера, закинула ноги, разровняла подол. — Не порождение. Дьявол одно целое с Адом, не час, не творец, не заключённый, а одно целое, — глядя вглубь светло-коричневой прозрачной жидкости, разъясняет писатель. Аннушка замолчала переваривая услышанное. — Вам, поди, виднее, — пожала она плечами. — Откуда про остальное известно?, — вновь искренне интересуется Мастер и сам себе не верит. Месяцы в Ялте. Когда каждый вздох и каждое моргание было чисто автоматическим, из-за, даже не знания, что оно надо, а необходимости. — А как не ведать-то, видно ж, понятно, — просто отвечает Аня и смотрит, жалостно как-то. — Хвораете? — Скорей выздоравливаю, — болезненно улыбнулся Мастер, отхлёбывая слегка остывшего чая. — Хорошо это, рано вам. — Да как посмотреть, — качает головой страдалец, припоминая недавно минувшие события. Взгляд упал на немалых размеров бутыль с поблёскивающим маслом. Мужчина кивнул на неё, вздёрнул брови. — Зачем же столько? Аня завращала головой,  оглядываясь, а поняв про что идёт речь отмахнулась: — Да брала давеча да расплескала, непрокая! Хватило на всего ничего, вот и пришлось опять покупать. Мастер понятливо покачал головой, беседа сама собой текла постоянством речки, точно бы всю жизнь говорившие знали друг друга. Не пересыхал их разговор, лишь набирал обороты, заставляя Мастера изредка растягивать губы в улыбке, чего он давно за собой не замечал, а здесь вдруг разулыбался, да искренне, да счастливо! Позабыв про чай, Мастер отставил кружку, чтоб та не мешала рукам участвовать в беседе. В итоге получив приглашение на пышки, для которых и нужно было масло, мужчина пообещал прийти, даже удивленно обнял девушку, когда та притянула его в уютные, мягкие объятия. За окном темнело, но Мастер не желал покидать своего наблюдательного пункта, слишком уж долго он сидел в четырёх стенах, сначала в Ялте, а после и в комнате, что чуть ли не прокоптилась от его невылазного присутствия. Лишь душ мог вытянуть его за пределы спальни, куда даже Воланд входил чуть ли не на цыпочках. Взгляд больше не цеплялся за людей, что слились воедино, не замечал пропагандистских плакатов, не видел ничего кроме чистого неба, редких птиц и деревьев покрытых не слишком густой зеленью. Отвлекли его от созерцания городского пейзажа шаги, что сначала торопливо топали по ступеням, но так и остановились на площадке с окном, на котором с ногами восседал Мастер. Отражение подошедшего послушно отразилось в стекле. — Прошу прощения, — этот голос царапнул по ушам. Виски противно закололо, заставляя зажмурить и резко распахнуть глаза. Писатель опустил взгляд на руки, в которых покоилась практически целая кружка с давно остывшим чаем. Говоривший сделал неуверенный шаг,  приближаясь. — Товарищ писатель, — плоская, совершенно несмешная шутка обожгла слух. Челюсти сжались в нервозном спазме. — Я лишь хотел, — ещё один шаг, это было ошибкой. Мастер обернулся и резким движением руки выплеснул содержимое кружки в лицо Латунскому, жалея лишь о том, что силы физики заставили чай так быстро остыть. С нескрываемым наслаждением наблюдая за тем, как по спорным, в плане стиля, усам стекает чай,  соскочил с окна и уже было направился к лестнице, но критик успел ухватиться за широкий рукав халата, отчего горловина поддалась и сползла с исхудавшего за время заточения в "лечебнице" плеча. — Видеть не желаю, — шипит Мастер. Тогда успокаивая Маргариту, уговаривая, что это лишь профессия, он успокаивал и себя тоже. Собирая статьи о том, какое же его творчество ничтожное, ненужное, провальное и вовсе недостойное. — Позвольте, позвольте сказать! — и без того противный, визгливый голос, сейчас приобретший истеричные настроения, стал совсем невыносимым. — Я знаю что произошло, и из-за кого, я может и не сделал ничего для вашего счастья, но я за справедливость! Послушайте же вы! — с силой рванул на себя Латунский рукав дорогого халата. Мастер, не евший уже минимум сутки, да и то что он позволил себе вчера, сложно было назвать завтраком чемпиона, мотыльнулся едва не впечатавшись в стену. — Да что вы себе позволяете?! Вы всю свою карьеру только и делали, что унижали, втаптывали мои рукописи в грязь! Вы не пропустили ни одного предложения, ни одного слова, ни единой буквы, что вышли из-под моего пера! За что, Латунский, за что?! — За вашу гениальность! — в тон Мастеру кричал критик, в его глазах плескалось отчаяние, надежда, гнев и понимание. — Вы гениальны, храбры, вы бесстрашны, мой дорогой! — скатился в слегка истеричный смешок Осип. — Это. Не. Ответ, — отчеканил  Мастер,  отворачиваясь от мокрого, слегка пахнущего чаем Латунского. Усталость накатывала волнами, за те пол месяца, что Мастер приходил в себя в нехорошей квартире, он не испытал ни одной сильной эмоции, видимо Воланд посчитал, что достаточно наэмоционировал, пусть теперь посидит в очередной изоляции, даже в клинике Мастер испытывал гнев, когда морфий переставал туманить мозг, искусственно отключая его, он чуствовал хоть что-то. Вдруг в голове что-то щёлкнуло, на фоне всё говорил и говорил Латунский, но Мастер его не слышал, лишь одна мысль занимала его. — Откуда вам известно где я живу? И наконец, Латунский замолчал, наконец закрыл, нет, наоборот раскрыл свой рот в немом удивлении, неважно, он наконец заткнулся. — Я... Я не знал. Знал я лишь о том, что забрали вас. Несправедливо. Почему вы не бежали за границу? У вас наверняка был шанс, — глухо спросил Латунский. Его чёлка растрепалась, накрахмаленная белая рубашка была безнадежно испорчена. Они вместе с Мастером проследили как капля с волос упала, а после почти неслышно разбилась о плитку рядом с тапочками Мастера и начищенными до блеска туфлями Осипа. — Я шёл к Лиходееву, надеялся что он... А где он, кстати? — В Ялте, - сухо ответит Мастер. — Командировка. — Жаль, — кажется искренне расстроился Латунский, а после с надеждой спросил. — Надолго? — Навсегда, — с нескрываемым удовольствием уведомил писатель. — Жаль, — повторился критик, не заметив того. — Я хотел говорить с ним о Пилате, возможно если б мы поправили его, что-то поправили- — Вы бы не поправили, вы переврали, разломали и склеили так, чтобы подходило под это чёртово государство! — перебил его Мастер, силы покидали его, мозг требовал еды, тело опоры, писатель тряпичной куклой осел на подоконник. — А в'от эт'о уж'е п'ереб'ор, — со ступеней послышался голос в сопровождении симфонии из глухого стука каблуков и звонкого - трости. — Я б'ы даж'е с'каз'ал, н'аглос'ть, — Воланд с нескрываемым довольством смотрит на Мастера, что при всей слабости смотрится сейчас живо и даже воинственно. Таким его Дьявол не видел кажется... Никогда? Даже та встреча у ресторана писателей, Мастер был раздосадован, подавлен, но не зол, а тут он кажется готов был броситься в драку, но длительное действие морфия, токовая терапия и отсутствие нормального питания спасли Осипа от взбучки. — Я к в'ам обращ'аюсь, Ос'ип'. В'ы уж'е с'кольк'о д'рагоц'енного в'рем'ени от'нял'и у ч'елов'ека, к'от'орому н'аоб'орот' д'олж'ны? — лицо дьявола выглядело спокойным, лишь тонкая, едва ли заметная улыбка виднелась на губах. Сейчас в просторном коридоре элитного дома, облачённый в тёмно-синий с зеленоватым отливом костюм, строгие ботинки, с завязанным узким галстуком, как носят заграницей с тростью и шляпой, что сейчас, кажется была надета слегка набок, выглядел как никогда важно, существенно, нужно. Сейчас бы злосчастный Берлиоз не осмелился б и слова сказать против, не то, что скандалить и стараться позвонить "куда следует". — Простите что? — обернулся Латунский, видно истратив всё удивление на чай, что выплеснули на него ещё с десяток минут назад. — В'ы д'умает'е в’ы б'ыли б'ы х'оть к'ому-н'ибуд'ь инт'ерес'ны, ес'ли б'ы не ваш'и ж'елч'ные ск'анд'алы на поч'ве т'ой ред'к'ой лит'ерат'уры, ч'то мож'но ч'ит'ать и не зах'лёбыв'атьс'я от проп'аганд'ы, а нас'лаж'датьс'я ч'ист'отой мыс'ли и т'рудом пис'ат'еля? — с нескрываемым ехидством проговорил Воланд, а видя как критик набирает воздух чтоб что-то сказать, напоминает. — В’ам зд’ес’ь не ра’ды, Л’ихо’дее’в зд’ес’ь б’ол’ьш’е  не ж’ив’ет, в’се ус’тал’и пос’л’е тр’удо’вог’о д’ня, т’ак объ’яс’нит’е, п’оч’ем’у в’ы ещ’е  зд’ес’ь, каж’ет’с’я в’ам п’ора ск’аз’ат’ь в’с’ё, чт’о в’ы х’от’ели и п’окину’ть эт’о’т д’ом. Латунский раздражённо зафыркал, но видно поняв, что если он не уйдёт в ближайшее время, то ему помогут, вновь повернулся к Мастеру. — Товарищ прав, я должен вам сказать, я издавал все эти статьи, что б прикоснуться к вам, к вашему творчеству, но после сам начал верить в то, что писал, верить что вам здесь не место и это правда, такому писателю как вы тут не место, вас нельзя ограничивать, если вы создавали подобное в заточении, то что бы вы смогли сотворить на свободе, — Латунский слышит как мужчина, что так неделикатно прервавший их, поднимается и сторонясь его подходит ближе к Мастеру, стараясь заглянуть ему в глаза. — Ваш товарищ, что так поступил. Вы не единственный, на многих он доносил, но не так давно донесли на него, внезапно нашли фарцу, кто бы мог подумать, и исключили из союза писателей, — завершив свою пламенную речь Латунский прикрыл глаза ладонью, а после резко выдохнув обернулся на Воланда, ожидая ни то похвалы, ни то, чего-то иного. — Это вы донесли? — голос Мастера казался бесцветным и искрившимся от эмоций одновременно. Он поднял взгляд, его потемневшие от усталости и чувств глаза плескались речной синью, у Латунского напротив, застыли туманной, серой, как и вся это треклятая страна, дымкой. — Это было справедливо! — отступив и зачесав назад неопрятно висящую чёлку, твердо заявил он, явно уверенный в своей правоте. Вот это и есть слом личности, вдруг подумалось Мастеру, человек делает зло, стараясь достичь блага, но не достигает ничего, ведь не способен боле ничего сотворить, лишь разрушить. — Справедливо? — переспрашивает он, скорее чтобы просто услышать это лживое по своей природе, слово вновь, но его поняли иначе, решили, что нужны объяснения, когда он уже услышал более чем достаточно. — А как иначе? Почему по его вине вы закончили писать, а он продолжал и продолжал строчить свои пьески? — аж взвизгнул Латунский. — А что теперь? — шепчет Мастер. — Что? — Осип стягивает очки, на которых высохли чайные капли, делая нахождение в них слишком неудобным. — Тишина, — Мастер обходит критика, поднимается по лестнице, останавливается на середине, не оборачивается, смотрит под ноги, жалеет, что истратил на Латунского чай, ведь сейчас так хочется пить. — Тишина, никто не пишет. Как думаете, так лучше, критик Осип Латунский? Лучше, когда тишина? — писатель даже не смотрит на критика, лишь слегка поворачивает голову, пожимает плечами и поднимается до самого верха, где Воланд уже учтиво придерживая дверь квартиры, ожидал конца диалога. Мастер почти войдя в квартиру вдруг обернулся и быстро проговорил слова, после которых всё же скрылся за дверью. — Извините, что выплеснул в вас чай, это было недостойно. — Я заслужил, — одними губами ответил Латунский. Воланд удовлетворённо хмыкнул, прикрыл за собой дверь, размышляя о том, что всё происходит тут, на Земле. И преступление и наказание, а Ад это не более чем стиральная машинка для душ, а ну и конечно же куча бюрократии. . Ужинали в комфортном молчании. Мастер после таких приключений за обе щеки уплетал приготовленное Геллой рагу, про мясо он решил не уточнять, блеяло оно, мычало или слишком много болтало лишнего при жизни, Мастеру хватило того, что оно было хорошо приготовленно. Сама Гелла хрустела салатом да тянула из хрустального бокала кровь. Коровьев наложил в тарелку всего,  что было на столе и прихлёбывая вино тарахтел безумолку, у него, как выяснилось, тоже выдался яркий день, ремонт и перестановна мебели это прям его, и если бы не служба у Мессира, которую он, впрочем, ни за что на свете бы ни на что не променял, на этом моменте усмехнулись все, даже Воланд растянул губы в понятливой, даже отеческой улыбке, так вот, если бы не служба, то Фагот бы вполне смог стать дизайнером. Азазелло отстранённо наслаждался трапезой, радуясь, что рассуждения клетчатого не направлены теперь на него одного. Бегемот уже выбрал всё мясо из своей тарелки и для вида гонял по ней овощи, но только для вида, когда как ему казалось думал, что никто не видит, он воровал из общего блюда остальные кусочки. Воланд же объявил бунт и ужинал сладким, обосновав это стрессом полученным на работе, в то время как все расслаблялись дома. Запивал сливочный пирогпопулярный немецкий десерт вином. После разговоров и приёма пищи все разбрелись по комнатам. Воланд внезапно решил разбрестись вместе с Мастером, хотя до этого предпочитал оставлять того наедине с собой,  удаляясь в кабинет. Писатель стоял у окна оперевшись бёдрами о подоконник и задумчиво курил. Сейчас он выглядел безмятежней, чем когда-либо, кажется, что всё, что его волновало вдруг отошло на второй план, давая разуму ясность. — Sicherlich hätten Sie sich früher aus diesem Albtraum befreien können? [Ты ведь мог вытащить меня из этого кошмара раньше?] — почувствовав касание чужих губ о своё, всё так же облачённое в пижаму и халат плечо, спросил Мастер, этот вопрос казался слишком чуждым, чтобы задавать его на родном языке. — Ich könnte, aber dann würdest du keinen Roman schreiben. [Мог, но ты бы тогда не написал роман.] — правой рукой Воланд обнимает Мастера, прижимается к противоположному плечу щекой, левую же вытягивает, раскрывая ладонь, на ней точно выделившись из воздуха вокруг, материализуется фолиант в кожаной, пурпурной обложке с золотыми витиеватыми уголками и буквами, что сходились в давно знакомое обоим название: "Мастер и Маргарита". — Und ohne ihn? Würdest du mich ohne ihn brauchen? [А без него? Без него бы я был тебе нужен?] — задаёт Мастер вопрос, на который вряд ли хочет знать ответ. — Ohne ihn würdest du dich selbst nicht brauchen. [Без него ты был бы не нужен себе.] — усмехнувшись, точно ребёнку объяснил Дьявол. — М’не т’ы нуж’ен вс’егд’а, — неспешный поцелуй сухих губ остался на шее писателя, после на челюсти, затем коснулся щеки. Воланд совершенно наглым образом крадёт у Мастера сигарету, после, бережно, точно ребёнка, вкладывает в его руки фолиант и наконец поварачивает к себе лицом. Все это произошло за считанные секунды, отчего писатель удивленно выдохнул в чужие губы, что вдруг оказались слишком близко. — Т'ы мн'е вс'егда б'ыл нуж'ен, прос'то пон'ял я эт'о поз'дно. Прос'тиш'ь, м'не эт'у глуп'ос'ть? — заговорщически шепчет Дьявол, опаляя дыханием губы Мастера. — Ничего не обещаю, но очень постараюсь, — прикрывает глаза Мастер и всё же целует Воланда первый. — Но я всё же считаю, что Латунский прав и хочу отсюда съехать, это одно из условий! — безапелляционно заявляет он после короткого поцелуя. Настолько короткого, что Дьявол даже теряется. — Т'огд'а я вынуж'д'ен треб'ов'ать к'он'трак'т на под'п'ис'ание! - смеётся Воланд, испепеляя в пальцах окурок и обнимая Мастера двумя руками сразу. Для надёжности. Что б не сбежал. А Мастер думает, что конечно не сбежит. Куда он денется с поводной лодки?