пешки

Когда так много позади всего, в особенности — горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря. Оно обширнее. Оно и глубже. Это превосходство — не слишком радостное. Но уж если чувствовать сиротство, то лучше в тех местах, чей вид волнует, нежели язвит. Он не помнил точно, когда это началось. Возможно это было, когда солнце начинало медленно катиться к западу, а, возможно, это было всегда. Щемящее чувство в сердце именно так и ощущалось — вечностью. Но у вечности тоже есть границы. Они скользкие и размытые, но острые и препарирующие реальность на куски. По крайней мере, Хёнджину всегда так казалось. Вечность была его воздаянием за чувства. И в этой вечности он медленно горел. Единственное, что Хёнджин помнил — солёная вода и звонкий лай. Сейчас это уже казалось чем-то нереальным, иллюзорным и опасным. Сейчас он понял, что, возможно, не стоило подходить так близко и уж точно не стоило подпускать ближе расстояния вытянутой руки. Но так вышло, что подошёл он первым, когда на горизонте заметил тонкую линию моря. И подпустил неосознанно, как только протянули руку. Успокаивает лишь то, что руку тянули долго. Вечность. Ему понадобилась, кажется, вечность, чтобы понять. Его сердце тоже способно биться.

༄

Сначала наступил март. Он был холодный и промозглый, дул остаточным присутствием зимы. Она не хотела уходить, отдавать свои права весне и позволять людям вдохнуть полной грудью. Наслоение одежд не уменьшалось. Но Хёнджину это было на руку, ведь шаткое чувство безопасности могло прятаться под тугим шарфом и теплым пальто. Зима выдалась тяжёлой. Так было всегда — февраль вообще обгладывал его кости, не позволяя сдвинуться с места. Хёнджину оставалось только наблюдать, как морозы и колючие мысли откусывали от него кусок за куском, как острые зубы собственных чувств рыли и продолжают рыть яму в грудине до сих пор. Этот тоннель был не к сердцу — это тоннель к боли и отчаянию. Февраль не пощадил никого. Сначала умерла мама. А потом уже и сам Хёнджин. Это была глупая и теоретическая смерть. Никто даже не понял, как это произошло, да и, не было кому. Но начнем по порядку. Мама умерла год назад. А Хёнджин догнал её только этой зимой. Он до сих пор помнил то окаменелое бессонной ночью лицо врача, после, почти такое же, только с кривой улыбкой, ритуального агента. Запах после дождя начал ассоциироваться с мокрой землёй. У семьи Хвана был небольшой семейный склеп, который, увы, пополнялся всё быстрее — мама легла рядом с мужем, слишком молодая и слишком жизнелюбивая. А Хёнджин продолжал дышать, чувствовать, созерцать и двигаться, словно мамы никогда и не было, потому что рядом с ним перестало светить солнце, потому что его больше никто не подбадривал, касаясь холодной ладонью щеки, потому что больше на него никто не смотрел так — с верой и гордостью. И в этом заключалась его смерть — Хёнджин перестал искать смысл. Сейчас, шагая по гравию, Хёнджин ни о чем не думал. Мир казался плоским и серым. Однотипным. И главное, не вдохновляющим. На календаре красным цветом светился март, но на деле щеки кусал мороз, и приходилось сильнее кутаться в пушистый шарф, туго затянутый на шее. Он стягивал вены и бьющуюся линию жизни — он возвращал парня на землю из пучины дрянных мыслей. Запястья жгло от холода. А нос щипало солью. Сначала Хёнджину показалось, что он плачет. Так бывало часто, слезы текли неконтролируемо, грудь быстро и сильно вздымалась, прямо до ломоты в рёбрах. А после его выворачивало желчью от страха и необъяснимой тревоги. Он не мог найти источников этих чувств, возможно, дело было в таблетках, которыми он пичкал организм, но холодная плитка возле туалета всегда приводила в чувства. Сейчас же, покалывание другое: оно не жгло щеки, не оставляло на них тонкие полосы ожогов. Ветер путался в отросших, выбеленных волосах, которые Хёнджин как нельзя кстати затянул резинкой на затылке. Низкий хвостик покачивался при ходьбе и привлекал внимание прохожих. Чего юлить — Хёнджин был по-настоящему красив и очарователен, вылезшим из страниц журналов, которые продавались в киосках и которым приписывали необоснованные нули на ценниках. Его тело было утонченным, осанка ровная — так его научила мама, — а подбородок вздернут, несмотря на тяжесть мыслей. Плавная линия скул была словно вылеплена умелыми пальцами искусного мастера, и казалось, что прикоснись к ним — непременно весь облик исчезнет. Возможно, это и было от части так. Но Хёнджин никогда не хотел исчезать. А выходило всё наоборот, даже если его никто не касался. Он терялся то во времени, то в датах. Вылезать из дома после смерти матери было довольно сложно, но еще сложнее идти в место, которое было его мечтой с грузной мыслью — он не получает больше от этого удовольствия. Преподаватели говорили — талант. Тогда почему он был не властен над чувствами? Хёнджин медленно ступил на пересечение гравия и песка, лицо обдало чем-то спокойным, и повеяло свежестью. Море. Его нос все это время щипал запах моря. Ветер здесь сильнее и прохладнее, но эти неприятные ощущения уходили на второй план, когда Хёнджин спускался к воде. Его движения были плавными и безразличными, но сердце заходилось от восторга, стоило глазам узреть движения волн, всплески воды и белую пену, что выкатывалась прямо к ногам и стирала прежние следы. Солнце давно спряталось за тяжёлые тучи, а небо из серого становилось темным и свинцовым. Сумерки сгущались, а вместе с ними люди разбегались по домам. Пляж был пуст. И Хёнджин впервые ощутил в грудине что-то наподобие свободы. Его здесь не сдавливали стены, до ушей не доносился гул машин и гудение людской толпы, что было характерно для центра. Только редкие чайки пролетали над макушкой, разрывая воздух криком. Хёнджин осторожно присел на корточки. Его кремовое пальто слегка испачкалось в мокром песке, а рукава спустились на оголённые запястья. Вода приятно холодила кожу. Интересно, сколько утопленников получало здесь наслаждение от процесса? Наверное, страх и боль — это и есть свобода. Ощущать, как вода заливает лёгкие, тело тяжелеет в толще воды, а ты сливаешься с морем, а море с тобой. Некое единение человека и природы. Хёнджин хмыкнул, и звук его голоса потерялся в ладонях, а после перекатился в звонкий лай. Пришлось замереть и прислушаться. Наверное, именно с этого момента всё началось. Когда на него налетел золотистый ретривер, а кремовое пальто совсем испачкалось в глине и песке. Это можно было бы списать на волю случая. Он же решил — на судьбу. Хотя давно перестал в неё верить. Хёнджин распластался на сыпучем берегу звёздочкой, ощущая на лице что-то теплое, мокрое и шершавое. Только сейчас он понял насколько ушел в свои мысли: над ним повисло ночное небо, а на теле лежал небольшой ком шерсти. Над ухом раздался стон, а после тяжёлый выдох: — Прошу прощения, мы не привыкли, что здесь кто-то так поздно ходит, — голос донесся как из гущи воды: такой же тихий и спокойный, вкатывающийся гладко в уши. Щенок над Хёнджином больше не висел, но следом перед его глазами вырос высокий парень, протягивающий ему облицованную в перчатке ладонь. Даже за толстой материей Хёнджин подметил утонченные пальцы. Такие часто ломали о клавиши фортепиано или стирали о скрипку и смычок. Парень перед ним выглядел спокойно и меланхолично, почти безразлично, несмотря на то, что его собака повалила на землю человека. И Хёнджин завис. Его взгляд был мутным и нечетким. Смотреть на кого-то вверх ногами было сложно, а подмечать какие-то детали — подавно. Но он старался запомнить хоть одну деталь этого человека: ямочки на щеках, сбежавшиеся к глазам морщинки или, хотя бы, слабый блеск зрачков. Но ничего из этого он не увидел и не запомнил. После он долго над этим мучался, проклинал то свою бездарность, то эту дьявольскую внешность, потому что каждая деталь, которая могла дать хоть какое-то представление о том, кто сейчас висел над Хёнджином, впоследствии ускользала, наверное, в глубины моря. — С вами всё хорошо? — парень прозвучал обеспокоенно, он одернул ладонь, поскольку за нее не собирались хвататься. На другой его руке повис тонкий кожаный поводок, а возле ног, нарезая круги, начал бегать щенок, изучая лежащего на песке Хёнджина. С вами всё хорошо? Хёнджин прокусил этот вопрос на языке и понял, что звучит он странно и несуразно. Этот парень точно обращался к нему? У Хёнджина дрожали ресницы и слегка подрагивали кончики пальцев, что спрятались в песке. — У вас милый пёс, — Хёнджин улыбнулся. Его голос ножом прорезал молчание и всплески волн. По волосам, в которые забрались крупицы песка, все ещё гулял ветер. Тонкие и светлые пряди челки спадали на лоб и липли к щекам. — Он вас повалил на землю. Я его, кажется, плохо воспитываю, — парень проговорил это, почесав тут же собаку за ушком. А после снова уставился на Хёнджина, который успел за это время прикрыть глаза и уплыть в мысли по течению моря. Интересно, что же чувствуют утопленники? — Если вам не нужна помощь, мы пойдем. Хёнджин не ответил. Он слабо уже разбирал голоса, в ушах стоял только лай. Или же наоборот — голос. Он уже на различал этих звуков. Под дрожащими веками кололо. Хотелось верить, что это был песок и вода, а не проносящиеся поездом воспоминания. Хёнджин перепрыгивал с одного вагона в другой, стараясь за что-то ухватиться. Это был шаткий образ парня, явно симпатичного, раз Хёнджин так отчаянно пытался что-то вспомнить. Он разомкнул веки, но над ним было только тяжёлое, ночное небо, гематомой расползающееся над городом. Ни собаки. Ни парня. Что ж. Хёнджин явно не был в порядке.

༄

До того дня его не тянуло к морю. Он знал, что оно где-то есть поблизости, но никогда намеренно туда не шел. Сейчас же, физически притягивало, ментально — тоже. Под ногтями всё ещё остался песок, а пальто всё ещё пахло свежестью и солёной водой. К нему прилипли мелкие волоски белой и рыжеватой шерсти, говорившей о том, что встреча с незнакомцем и собакой была реальной. И Хёнджин не сошел с ума. Потому что такие мысли не могли не одолевать его — особенно, когда он не спал несколько суток. Но с другой стороны, сидя на холодном полу кампуса и прокручивая в пальцах карандаш, он бы насчёт этого поспорил. Хёнджин никак не мог уже несколько дней вспомнить лицо парня, что так любезно тянул к нему руку. Тот тогда не улыбался, он не выглядел по-настоящему обеспокоенным или раскаявшимся. Он просто был, как призрак или наваждение. Как то, чего Хёнджину давно не хватало — он был головоломкой, которую хотелось разгадать. Мысли сами смещались в другую сторону и не так ощутимо душили, когда парень пытался представить того незнакомца. И попытки понять, почему он вообще цеплялся за эти очертания образа, всегда оказывались провальными. Но они спасали, потому что помогали не думать о других страшных вещах. Белый лист смотрел на Хёнджина, а Хёнджин на него. Карандаш прилипал к вспотевшей ладони, а это значило, что парень хорошо отогрел себя, сидя у батареи. Хёнджин всегда мерз. А в этот год как-то по-особенному сильно. Он коснулся грифелем шершавой бумаги, пытаясь вывести хоть какой-то образ, но запоздало понял, что не может вспомнить даже то, как выглядела собака, только текстуру её шерсти, мокрый язык, лизавший щеки, учащенное дыхание и звон лая. Казалось бы, золотистый ретривер — найди фото в интернете и срисуй. Но тут глубже. Глубже и пытливее. Потому что все ощущения строились на образе, на образе, за который он никак не мог ухватиться. Так просто нельзя. И мучить себя этими шаткими и неосязаемыми образами тоже не стоило. Бесполезно. Хёнджина кто-то окликнул. Возможно, ему показалось, потому что взгляд до сих блуждающе бегал по белому листу, который испачкался только точками и черточками от временами прижимающегося к его поверхности грифеля. Но голос над ухом раздался громче, протарабанил по перепонкам и осел в правом лёгком. — Ты забыл забрать темы, держи, — к нему тянулась тонкая и маленькая ладонь, в ней дрожал лист с напечатанным текстом. И голос у этого кого-то был глубоким и громыхающим, что в разрез шло с тем, что отображало зеркало. В руки упал лист — это темы для проекта к летней сессии, за которую, по-хорошему, нужно было приниматься уже сейчас. — Эй, все норм? Хёнджин медленно моргнул, сжав лист сильнее вспотевшей ладонью, тот сразу же помялся в уголках, а после маленькая трещина протянулась по периметру. Вот с Хёнджином все так же было — треснуло в одном месте, а больно стало везде. — Спасибо, Ликс. И всё в порядке, я просто задумался, — Хёнджин медленно поднялся с нагретого им пола, в позвонках всё прохрустело и затрещало, а в глазах стремительно начало темнеть. Он ощутил на локте сильную и теплую хватку. Феликс сам сломаться мог, а так любезно прямо сейчас придерживал. — Все хорошо, правда. Наверное, он говорил это больше себе, пытаясь прийти в норму и ощутить под ногами твердость. Не сырую и вязкую землю, не пушистую и смятую траву, а твердый пол, устеленный линолеумом. Феликс как-то блекло улыбнулся, опустив с локтя ладонь и откинув белую челку со лба. Хёнджин никогда не скрывал своей симпатии к нему, потому что Феликс был ангелом, седьмым чудом света, которое можно было каждый день видеть в университете. А ещё Феликс был первым, кого Хёнджин так осторожно рисовал с натуры, пусть Феликс тогда об этом даже не подозревал. И получалось хорошо, потому что этого парня было тяжело нарисовать некрасиво. Его черты лица были выточены и отточены, острая скула, но мягкий разрез глаз, к которым то и дело стремились съезжаться морщинки от угловатой, стеснительной улыбки. И Феликс всегда улыбался искренне и грустил он тоже — искренне и по-настоящему. Он был маленькой фарфоровой куклой, с выпотрошенным сердцем, потому что где-то в глубине Хёнджин чувствовал его — Феликса — и его одинокое страдание, потому и рисовал его так легко, потому и сердце тянулось к другому сердцу, наверняка, не такому изрезанному собственными мыслями. И оно — их общее, но до конца неразделенное страдание — осталось липким вкусом пино нуара на языке и неозвученным чувством. Хёнджин с Феликсом не были близки. Они просто часто делили одну сигарету на двоих. — Выйдем? Я забыл зажигалку дома, — Феликс показушно помял карманы дутой куртки, но Хёнджин готов был дать ему и зажигалку, и сигарету, и хоть всю пачку, если Феликс от этого продолжит ему так ярко улыбаться. — Конечно, пойдем. Но как бы Хёнджин не пытался стоять твердо на ногах, спиной он все ещё ощущал влажный песок, соленые брызги и тепло пушистого тела. В ушах отбивался не то лай, не то голос. Они сливались вместе в причудливую какофонию, не позволяя Хёнджину вставить ни реплики. Странное чувство. Чувство, что сердце правильно и по-здоровому бьется. Ему, наверное, в Хёнджиновом сердце не место, этому чувству спокойствия. — Ты когда-нибудь встречал человека и понимал, что вас с ним что-то связывает, хотя видел его впервые? — Хёнджин начал издалека, щёлкнул зажигалкой и протянул её Феликсу. Нос защипало от первой затяжки, горло сдавило спазмом, но, стоило почувствовать прижавшегося к плечу парня, ощущения ушли на второй план. — Ты кого-то встретил? — Голос хрипотцой потерялся в весеннем воздухе. А в ушах Хёнджина он был блеклым, едва уловимым, потому что сливался с шумом прибоя и криком чайки. Феликс привалился к поручням лестницы, свесив вниз голову и покачав белесыми прядями волос. Они и в этом с Хёнджином были чем-то похожи. Только волосы Феликса были ангельски светлыми, почти белыми, а у Хёнджина отдавали желтизной. Он не имел сил за ними как следует ухаживать. — Не знаю. Мне кажется это дурным сном. — Ты сам дурной, Хёнджин. Но, наверное, я тебя понимаю, — Феликс хмыкнул, втянув щеки и сделав затяжку. Хёнджин медленно повернулся к нему, остановился полубоком, рассматривая чужой профиль. Возможно, с Феликсом они могли бы стать друзьями, чем-то единым и целым — не просто одной сигаретой и бутылкой на двоих. Но, возможно, двум творческим умам этого не нужно. Феликс, по крайней мере, проговаривая слово за словом, не думал о Хёнджине. А Хёнджин это чувствовал. Или только думал, что чувствует. — У тебя творческих кризис? Это плохо с учётом предстоящей сессии. — Не знаю, Фел… — Хёнджин потушил короткий окурок о холодный металл поручня. Его взгляд метнулся под ноги — на матовых носках туфель все ещё остался песок. — Просто… — Просто ты чудак, Хёнджин, и в нашем случае это нормально. Гении всегда немного безумцы, — Феликс улыбнулся как-то слишком искренне, у Хёнджина даже что-то щелкнуло внутри глазницы и показалось, что лицо парня перед ним светится. Наверное, это вылезала его душа. И Хёнджина тянуло к морю. А в руке все ещё покоился смятый, испещренный мелкими буквами лист.

༄

Когда брызги попадали на щеки, казалось, что они могли разъесть кожу и, смешавшись с кровью, добраться до сердца. До сердца добрались не брызги, а звуки и запах. Шум прибоя, редкий крик чаек и пришедший с океана привкус соли, оседающий на нёбе. А ещё совсем тонкий аромат парфюма, который был едва различим для прохожих, но так отчётливо въелся в подсознание Хёнджина. Может, потому что он намеренно его впоследствии искал. А может, потому что тонкая нота естественности и спокойствия — это то, чего ему так давно не хватало. В тот вечер — уже темнело, но небо покрыла тонкая пелена туч — ветер гулял в прядях, выбивающихся из не туго завязанных волос, и море было благосклонно на разговор. Но они почему-то молчали. Сначала Хёнджин заметил золотистое нечто. Оно светилось ярким пятном на фоне темного и глубокого моря, едва ли сливаясь с песком. Золотистый ретривер пристроился рядом с силуэтом, незнакомым, но притягательным. Хёнджин не мог описать это чувство — желание подойти, узнать, познакомиться. Парень давно не ощущал этого — жажды. А сейчас появилась, прямо до першения в горле и зуда в кистях. Хёнджин ступал медленно, боясь спугнуть. Ретривер его выдал с потрохами, как только парень шагнул на хрустящий песок. Но ни собака, ни неизвестный молодой человек не встали, не повернулись и на Хёнджина упорного внимания не обращали, словно тот был обычным явлением природы, которого следовало в какой-то момент ожидать. А Хёнджину этого было и не нужно — ему хватало, что он кого-то рассматривал сам. Сесть на песок было не сложно, подставить лицо морскому ветру — тоже, но вот оторвать взгляд от незнакомца — да. Мягкая линия скулы, ровный словно отшлифованный искусным мастером нос с небольшой горбинкой, впрочем не такой примечательной, чтобы на этом зациклиться. И глаза: дрожащие ресницы и пустота. В черных зрачках, похожих на две капли темного шоколада, гулял ветер и разрывалось на части море. Вода лизала берег и силуэт. Этот парень сидел в длинном, черном из грубой твидовой ткани, явно более дорогом, чем у Хёнджина, пальто. Рукава доходили до запястья, а после снова начиналась материя, более толстая и прочная — черная кожа, блестящая под светом заходящего солнца. Незнакомец уставился на шахматную доску и лениво водил по ней пальцем. Хёнджин провел языком по сухим губам, смочил слюной горло, но не смог выдавить из себя ни слова. Золотистый ретривер взбивал хвостом песок, дёргал ушами и тыкался мокрым носом в ладонь хозяина. Тот только временами переводил на него взгляд, а после схватился за неизвестную Хёнджину фигуру и передвинул ее по полю. Интересно. Этот молодой человек так же одинок как Хёнджин? Или как-то по-другому? Наверное, Хёнджин здесь лишний. Наверное, ему не стоило специально приходить сюда под вечер, когда сумерки пеленой спускались на город, а особенно после слов: «Мы не привыкли, что тут так поздно кто-то ходит». А Хёнджин до этого и не ходил. Он плутал, бродил и что-то искал. И стало быть, нашел, раз в пальцах появился знакомый, но давно не посещавший его тремор вдохновения. Хёнджин решил уйти. Он напоследок бросил взгляд на незнакомца, на его тонкие пальцы, обтянутые дорогими кожаными перчатками — они касались толстой фигуры; прикрытые веки и тонкую линию губ, которые он зажал зубами, задумавшись. Хёнджин улыбнулся щенку, тот тихо заскулил, но с места не сдвинулся. Интересный вечер. Главное, не забыть его очертания дома. Песок прилип к пальто и ко влажным ладоням. Хёнджин принялся подниматься, как снизу тут же зашелестел ветер, а хрипловатый звук слился с мелодией моря. — Уходите? — незнакомец вновь передвинул фигуру уже другого цвета, и покосил взгляд на прилипшего к берегу Хёнджина. Его глаза были сужены — они изучали. — Я подумал, что некрасиво влезать в ваше пространство… — Здесь довольно свободно, разве нет? — Хёнджин сглотнул. В голове путались буквы и слова. И вообще, странно это — так реагировать на неизвестного человека. Но, наверное, это всегда было про Хёнджина — странность, граничащая с безумием. — Вы меня не побеспокоили, всё в порядке. — Значит, я могу остаться здесь? — Если вы хотите. А Хёнджин хотел. В его жизни в последнее время ничего интересного не происходило, даже хуже — происходило то, чего он яростно не хотел и отвергал. Море всегда спокойно, но стоит подняться ветру, и спокойствие расплещется по берегу. Хёнджин себя так и ощущал — не морем, но размазанным по песку микробом. Щенок зашевелил ушами, негромко тявкнул и принялся вытаптывать на берегу рисунки лап. Сперва коснулся мокрым носом хенджиновых пальцев, после оставил влажный след на светлом рукаве пальто, хвост от этого ещё сильнее забил по песку, забрасывая им небольшую деревянную доску. Молодой человек, к обществу которого Хёнджин так быстро начал привыкать, даже не повел бровью: его взгляд оставался пустым и задумчивым. Ужасное комбо. И такое привлекательное. Хёнджин вздохнул и запустил ладонь в прохладную шерсть ретривера, тот благосклонно подставил голову и улёгся между двумя парнями. — Его зовут Зенит, ударение на и, — голос парня плескался в волнах моря. Он тихий и спокойный, Хёнджин не сразу из-за этого понял смысл фразы, а после ретривер на это проскулил и потянулся лапой к хозяину. Хёнджин от этого улыбнулся. Преданность. Наверное, это хорошо иметь рядом с собой того, кто никогда не предаст. — А вас? Как вас зовут? — Хёнджин склонил голову набок, светлые пряди упали на брови и зацепились за пушистые ресницы. Незнакомец потянул уголок губы вверх, а после опустив голову ниже и передвинув черную пешку на другую клетку, повернулся. Так медленно, но в тоже время для не ожидавшего этого Хёнджина резко. Его глаза и правда были пустыми бусинами — в них едва отражалось море сбоку, так какое-то тусклое пятно. — Ким Сынмин, и раз так, то можно уже на ты. Этот Сынмин недолго смотрел на Хёнджина, но второму было достаточно этого, чтобы запечатлеть в памяти хоть какой-то образ. Но позже оказалось, что на мозге отпечаталось лишь смазанное пятно, словно доброкачественная опухоль, которую уже не удалить. Запоздало, когда Сынмин вновь возвратил свое внимание на шахматную доску, Хёнджин придвинулся ближе и сам представился, протянув ладонь: — Хван Хёнджин. И правда, можно на ты. Хватка у Сынмина сильная и крепкая. Хёнджин слегка стушевался, дернув кистью и сжав губы. — Сыграешь со мной, Хёнджин? — Сынмин перевел взгляд на доску, на которой беспорядочно — по мнению Хёнджина — были расставлены фигуры. — Я не умею. Я толком в шашках ничего не смыслю, а тут шахматы… — Я шашки не люблю. Это скучно. В шахматах больше смысла, — Сынмин медленно вытянул ладонь из хватки Хёнджина, смел песок с доски. Его действия были нарочито осторожными и спокойными. Зенит рядом с ними прикрыл глаза и засопел в песок. — Могу научить. — Можешь. Море лизнуло Хёнджина по щеке и оставило горячий след. Он зудел до самой ночи, пока он этой щекой не улегся на холодную подушку, пропахшую сигаретным дымом, а в голове не уложились все правила шахмат. И зуд прошел, остался лишь странный и тревожный осадок. У Ким Сынмина море в глазах не отражалось. А у Хёнджина не отражался его образ. Лист так и остался пустовать.

༄

— И что вы по этому поводу чувствуете, Хёнджин? У женщины был взгляд мамы. Наверное, именно поэтому Хёнджин за неё и зацепился околелыми и трупными пальцами. Искал причины, почему ему стоит жить, и выработал принцип: пока она ему улыбается — он топчет землю своим обременением. А после как-то затянулось, и Хёнджин погряз в её чарах. Мозг ныл. Сердце пульсировало. Это была барахлящая машина, которую долгими разговорами и — «ну, пожалуйста, так нельзя» — катили в гору. Катили морщинистые руки, совсем не созданные для такой работы, поэтому, в конечном счёте, Хёнджин присоединился. Эта женщина всегда смотрела в сердце. Хёнджин после сеансов был заклейменный вдоль и поперек, на груди так и блестела надпись: всё будет хорошо. Но хорошо было только в комнате-коробке, в которой натяжные потолки сверкали желтыми огнями, а по стенам кто-то рассыпал звёзды. Женщина говорила — дочь. Хёнджин был уверен — она просто неземная. Потому что лечила она медленно, болезненно, но эффективно. За месяц на руках отпечаталось страшное слово: депрессия. Страшное для Хёнджина, но не страшное для неё. К её глазам всегда ползли морщинки, голос мелодично струился по полу, пробегая сквозняком по щиколоткам, а ровная улыбка встречала сразу с порога и провожала до самого выхода. Казалось, что она смотрела даже из окна, когда после очередной сессии Хёнджин пытался щёлкать зажигалкой и трясущейся рукой прикладывал тонкую никотиновую палочку к губам. И всегда — всегда делать вид, что всё хорошо, было паршивой затеей. Всегда его раскусывали, надламывали клетку из рёбер, которые оказались не такими прочными, когда Хёнджин пытался сломать их сам. А у неё получалось, причем с ювелирной точностью — ни шрама не оставалось, только тупая и тянущая боль. Но эта боль не была видна, кроме их двоих. Эта боль была не в рёбрах. А всегда — всегда в том, что пряталось за ними. — Растерянность. Страх. Вдохновение. — Рисуете? — Её бровь тут же взметнулась вверх. — Ни штриха. Это плохо, скоро сессия. Женщина в понимании замычала, подперев подбородок кулаком. Она изучала Хёнджина с точностью сканера, вот только сам Хёнджин в неё никаких данных не вводил: она находила всё сама. — Вы познакомились? — ее голос приятно звенел в ушах. Но именно сейчас Хёнджину было тяжело говорить. Может, потому что он не хотел? А может, потому что впервые что-то показалось настолько личным. — Его зовут Ким Сынмин. А собаку Зенит. Ударение на «‎и». — Из-за космоса? — Что? Хёнджин неловко замялся, сжав руку в кулак. Кожа под ладонью предательски заскрипела от этого движения, и звук повис на тонком проводе негодования. — Ну, зенит в астрономии — это наивысшая точка небесного свода. — Не думаю, что во всем надо искать смысл, — Хёнджин отвёл взгляд в сторону. За окном проглядывали редкие лучи солнца, они лизали щеку и слегка жгли слизистую. Под веками пульсировало какое-то тёмное пятно, от которого Хёнжину хотелось отделаться. Пятно не уходило, а ширилось, и в его очертаниях прослеживалась сгорбленная над чем-то спина. Кончики пальцев подрагивали. Женщина перед ним понимающе кивала. — Тогда зачем вы завели о нем разговор? Вас это беспокоит? Новый друг? — Она откинулась на спинку кресла, шатнула ногой, из-за чего цветок на сандалиях блеснул в свете желтой лампы. Пятно из Хёнджиновых глаз исчезло. — Мы не друзья. Он пытался научить меня играть в шахматы, но я бездарен. С ним было спокойно, — парень помедлил, снова сжал кулак на ручке кресла. — И это странно. — Почему вы считаете это странным? Хёнджин замер, его пальцы слегка задрожали, сильнее скрипнув по обивке. По оголенным щиколоткам мазнул свежий воздух, льющийся из приоткрытой форточки. — Потому что я художник. Когда художник ощущает спокойствие — для него это страх. Потому что искусство творится в страданиях. А буря всегда приходит после покоя. — Вы из-за Ван Гога так говорите? — Все творцы страдали... Женщина задумчиво склонила голову набок, коснувшись закольцованными пальцами подбородка. — А что если это просто покой, Хёнджин? Буря не всегда приходит. И не всегда стоит быть гением, чтобы творить. Верно. Не всегда. Но этот Ким Сынмин был мирным олицетворением Хаоса, который рождался по крупицам в Хёнджиновом сердце.

༄

Пол был завален эскизами. Самыми разными: от заляпанных кофе черновиков, до начатых работ для сессии, листы которых разрывал острый карандаш. Хёнджин сидел на холодном ламинате и строгал простые карандаши. Это было медитативное занятие, позволяющее отвлечься. Чисто механическая работа. Не хотелось думать, не хотелось спать, аппетита уже не было вторые сутки, и не хотелось рисовать, ничего не хотелось — он был в состояние только делать резкие движения рукой вверх-вниз. На большом и указательном пальце проступала кровь, тонкие разрезы совсем не беспокоили, только слегка жгли, когда на открытые ранки попадала стружка карандаша. В комнату заползла весенняя прохлада и гул машин, что препарировали наступающую ночь скоростью и быстротечностью. Хёнджин не появлялся в университете неделю. Феликс писал ровно два раза, оставив после себя лаконичные сообщения: «Ты придёшь?» и «Я всегда готов прийти». Наверное, Хёнджину стоило сказать Феликсу спасибо, потому что Феликс никогда не лез в душу, Феликс только молча приходил, садился около Хёнджина, если позволяло настроение, укладывал свою голову на его плечо и курил. А Хёнджин обычно пил, красное и кислое — от него скакало давление. Но Хёнджин Феликсу не ответил, оставил его сообщения висеть непросмотренными, пусть и формально прочитанными. Весна. Весна всегда была любимым временем года Хёнджина. Но теперь вместе с ней на плечи укладывался не лёгкий плащ, а жёсткая материя усталости и отчаяния. Под веками были высечены картинки прошлого: там Хёнджин мечтал открыть свою выставку, и там он был счастлив. Потому что была счастлива она. А сейчас не было ни счастья, ни её, и как бы прискорбно это не звучало, счастье улеглось с гробом под холодную и зимнюю землю. Нож сильно прошёлся по сухой коже, срезав кусок, и на пол медленно закапало. Хёнджин не сразу спохватился, пока кровь не начала пачкать его одежду. Пришлось встать и с темными пятнами перед глазами из-за долгой и неудобной позы плестись в ванную. Проходя мимо зеркала, Хёнджин слегка подзавис. Его волосы спутались на затылке, секущиеся концы болтались сосульками. Стоило, наверное, хоть раз за неделю сполоснуть их водой, но не было желания ощущать воду на себе, не было желания снимать с себя комфортную одежду, несмотря на то, что она была заляпана в краске и в стружке от карандашей. Под глазами залегли круги, а раздраженная слизистая щипала и пекла. На щеке отпечатался палец, под носом размазалась кровь, острые ключицы выглядывали и улыбались из-под растянутой толстовки. В грудине засела неясная тревога, которую он пытался хоть как-то подавить. Ничего не выходило, она кочевала с ним из одной комнаты в другую. Хёнджин, долго не желая наблюдать за этим монстром из отражения, окунулся в воду и замер. Нос защипало. В ушах гудело и клокотало море, раздавалось размеренное «шурх-шурх». Так звучали фигуры, когда скользили по клетчатой доске, засыпанной песком. В одном ухе скрипнуло, и под веками, в которые залилась вода, заблестела рука, обвитая черной и кожаной перчаткой. Хёнджин вынул голову из воды, которую он набрал в раковину. С волос капало на пол, по руке ползла розовая капля. Пришлось искать бинты, блуждая в это время по лабиринтам сознания. И почему он? Почему, когда Хёнджину так плохо, перед глазами прыгает образ неизвестного Ким Сынмина — Ким Сынмина отстраненного и по своей натуре холодного. Образ его гавкающей собаки, шахмат, дребезжание голоса и такого успокаивающего тембра. Почему это не мог быть Феликс? Феликс, который уже давно рядом, Феликс, который Хёнджина узнал вдоль и поперек и был с ним, когда это было нужно. Почему в носу песок, а в лёгких море? Почему так много вопросов, ответы на которые Хёнджин не в силах найти? Он не в силах, но, возможно, море в силах, поэтому он подцепил куртку с вешалки, завязал отросшие волосы на затылке, заглянул в зеркало и попытался улыбнуться: выглядело всё это карикатурно и неестественно, словно его заставили, приставив острие к горлу. Хёнджин забросил в небольшую сумку блокнот и наточенный карандаш, а после выбежал в сумерки. До моря минут сорок пешком. Сорок минут, чтобы найти ответ хоть на один вопрос. И чтобы осознать, Ким Сынмина на море может не быть. Но он был. И Хёнджин от этого почему-то улыбнулся теперь естественно и искренне, всей своей угловатой улыбкой, на которую он был способен. Море щекотало в носу, пока ветер обдувал со всех сторон, потроша сухие и секущиеся пряди волос. Хёнджин даже не пытался прятаться в вороте пальто, осторожно ступая на песок и ощущая, как он медленно заползал в наспех обутые кроссовки. Впереди всё та же картина: сгорбленная над шахматной доской фигура и золотистый ретривер, уместивший свою морду на бедре хозяина. Хёнджин впервые поступил правильно: замер. Замер, несмотря на то, что Зенит его уже увидел и вяло тявкнул; замер, прекрасно понимая — Сынмин почувствовал, что на берегу бушующего моря он не один. Хёнджин выудил из кармана сумки скрученный и помятый блокнот и сделал штрихи, кривые и неуверенные, насколько ему позволил неудобно висящий локоть и плохо наточенный карандаш. А штрихи резкие, словно их автор находился в припадке. Наверное, так и можно сказать: у Хёнджина больно колотилось сердце, выбивая из грудины ребро за ребром, пока на желтоватой, переработанной бумаге формировался нечеткий образ. Спереди этого образа и очертания тела — намёток моря, сбоку — клубок шерсти, а сзади… сзади пустота. Хёнджин спрятал блокнот в карман, позабыв о болтающейся на плече сумке, и теперь ощущая при ходьбе его острые углы. Он спустился к подножию моря, словил уже более уверенный лай Зенита и спрятал пальцы в его стремительно густеющей шерстке. Руки влажные теперь от собачьей слюны, а взгляд Сынмина всё такой же безучастный. Но его движения кистей плавные, возможно, это из-за плотной, красивой и блестящей материи перчаток, которые облепляли его ладони с изящными пальцами, придавая образу Сынмина утонченности. Их кожа сияла матовым блеском в свете тусклой луны, заволакиваемой грузными тучами. Пальцы коснулись ферзя, и фигура пошатнулась. — Как ты думаешь, если я перемещу её на g5, король будет свержен? — Сынмин вскинул подбородок, отбросив тонкой оправой ажурных очков блеск заплывшей за тучи луны. — Не знаю, я не видел всех твоих ходов, — Хёнджин тихо выдохнул, присев рядом с парнем и уперев взгляд на шахматную доску. Теперь клетки и фигуры не казались страшными и незнакомыми. Он помнил, как приятно двигать их по полю, касаться резного дорогого дерева, делая первые неуверенные шаги, но еще приятнее было видеть загоревшиеся глаза Сынмина, когда он объяснял, что пешки ходят только прямо и короля не обязательно муровать стеной других фигур. — Глупо, ты их никогда не увидишь, — Сынмин перетащил белого ферзя на h8, несмотря на прошлое предложение, и развернул доску к Хёнджину. — Что скажешь?.. Хёнджин глупо моргнул, глядя на разбросанные по клеткам фигуры. Он, если честно, ничего сказать не мог: в ушах всё еще плескалась вода, виски гудели и пульсировали, а под веки, опухшие из-за бессонницы, проскальзывали редкие лучи луны, выглядывающей из-за туч. В бедро упирался угол блокнота: в нём находился шаткий образ парня. Парня, что сейчас сидел перед Хёнджином и перекатывал между пальцев черного коня. Хёнджин двинул черного короля на g8, так как ферзь перед этим поставил шах, и короля пришлось защищать. Сынмин хмыкнул, утягивая уголок губы вверх, бросил острый взгляд на Хёнджина, бисерная цепочка его очков поцеловала скулу и спустилась к замотанной в атласный шарф шее. Он указательным пальцем медленно проскользил ладью на g7, и Хёнджин сокрушил своего короля тихим: — Мат? — Мат, — подтвердил Сынмин, сразу отворачиваясь обратно к морю. Между ними повисло острое молчание, только поскуливание Зенита касалось ушных перепонок, да редкие волны ударялись о скалистые берега, выкатываясь пеной на пляж. Сынмин сидел на мокром песке, свесив кисти рук с колен, указательным пальцем, облицованным черной кожей, выводил на нём узоры. Сегодня он выглядел задумчивым и напряженным. То и дело поправлял сползающие очки, цыкал, стоило фигуру уместить не в ту клетку, и не смотрел. Не смотрел ни на Хёнджина, ни на Зенита, тоже потерявшего, словно в обиде, интерес. И Хёнджин его не знал долго, чтобы делать какие-то выводы. Но в грудине еще с самого утра клокотало чувство — море сегодня было не спокойно. Скулы Сынмина были напряжены, глаза сужены — так он думал. И Хёнджин думал тоже. Думал о том, что этого Сынмина не сможет понять и узнать, не сможет раскроить его грудину и вывернуть душу наизнанку. Этот странный парень даже не рисовался, его образ терялся в закромах памяти, блуждал во снах и появлялся только звуками и ощущениями, которые тонули в воспаленном мозге Хёнджина, не давая ухватиться за что-то четкое и осязаемое. Вылезти из состояния апатии сложно, но ещё сложнее принять то, что надо что-то менять. Поэтому Хёнджин зверовато оглянулся и двинулся к Сынмину ближе. Их плечи едва соприкоснулись, но Сынмин тут же дёрнулся и весь разрядился искрами тока. Но промолчал, слегка расслабляясь. — Ты часто сам с собой играешь? — Хёнджин нарушил тишину первым, замечая, что его голос потерялся в ветре и гудении пронёсшейся на трассе машины. — Каждый день. — Не скучно? Сынмин дёрнул подбородком, от этого его каштановые пряди волос запутались и челка в беспорядке спала на лоб. Она едва касалась бровей и длинных, пушистых ресниц, но в полумраке это выглядело возбуждающе. У Хёнджина от прилива чувств и желания творить начали дрожать пальцы, и рука нервно теребила порядком изжеванный угол блокнота. — Тебе, вижу, скучно, раз ты сюда возвращаешься. Меня ищешь? Лучше не стоит, это пустая трата времени, — Сынмин отвернулся, заново начиная раскладывать фигуры на шахматной доске. — Почему? Хёнджин виновато опустил голову, сжав губы в тонкую нить. Он вообще-то только успокоился, нашёл в себе силы наконец по приходе домой за что-то сесть. Нарисовать что-то стоящее, так ласково появляющееся у него перед глазами. И партия шахмат эта пусть и была глупой, но всё же не так страшно. Не совсем плохо. Верно, же? Они же с Сынмином найдут общий язык? Потому что Хёнджин наконец-то смог улыбнуться, пусть и виновато. — А почему да? — и лучше бы Сынмин на Хёнджина не смотрел, лучше бы резал воздух острой скулой и отшлифованным красивым носом. Лучше бы он не поддерживал такой глупый диалог, лучше показал бы настоящее отвращение и незаинтересованность по отношению к Хёнджину, но Сынмин смотрел и спрашивал. И его ресницы отбрасывали тень на щеки, их целовал морской ветер и завороженный взгляд Хёнджина. — Ты интересный. Этого достаточно? Так почему это пустая трата времени? — Хёнджин закидывал парня вопросами, замечая, что у Сынмина на лице ничего не менялось. Бровь не прыгала, глаз не дёргался, только губы слегка приоткрывались, и между ними скользил язык. — Потому что ты мне не интересен. Этого достаточно? Сынмин всё же отвернулся, поправив сползающие с носа очки. Кожа перчатки блеснула в зрачке — просто удивительно, не видно ни кусочка кожи. Бисерная цепочка звякнула, а Хёнджину показалось, что это у него что-то разорвалось между рёбер. Там предательски потянуло и запульсировало. Это было не сердце — сердце у него давно барахлило. А ветер продолжал трепать волосы, целовать белесые щеки в полюса и облизывать глазницы, заставляя влагу скапливаться в уголках глаз. Хёнджин проморгался, засунул ладонь в карман пальто, нащупывая там острый угол блокнота. Сумка кожаным ремешком впилась в плечо. А в голове прокручивалось одно: лишь бы не забыть этот образ, образ холодного и отчужденного парня с пушистым золотым ретривером и уставшим скрежетом в горле. Потому что Хёнджин навряд ли теперь сюда вернётся. Не позволит или гордость, или упадничество. — Ты прав, этого достаточно. Извини, что беспокоил всё это время. Можно задам тебе вопрос? — Хёнджин поднялся с песка, даже не отряхнул ладони, боясь забыть ощущение сыпучести на кончиках пальцев. — Ты уже это сделал, — Сынмин скользнул пальцами по краю шахматной доски, но промычал, ожидая продолжения. — Что нужно сделать, чтобы быть тебе интересным? Зенит громко гавкнул, пробежав за чайков вдоль берега. Кусок фразы, сказанной Хёнджином, благополучно проглотился ветром и морем. Но Сынмин услышал. И Сынмин промолчал, продвинув пешку на две клетки вперёд. — Ясно. Было приятно познакомиться, Ким Сынмин. А в грудине всё ещё зияла дыра, там сквозило и отчаянно что-то жгло. На полу Хёнджиновой квартиры были разбросаны помятые ватманы, не до конца натянутый холст, краски и залипшие кисти. В руках пылал блокнот, в нём на жестких страницах шаткий образ парня. Парня, которого Хёнджин, наверное, больше не увидит. И парня, которого он не нарисует. Эскиз сделан со спины, и Хёнджину только оставалось выводить из раза в раз всё те же линии. Ни лица, ни души. А в грудине непроглядная тьма. Что ж. Всё как обычно плохо.

༄

Хёнджин понял, что что-то не так, когда ушные перепонки разорвал дверной звонок. Длинный и протяжный, он пробежал по телу, закутанному в плед. За окном выглядывал месяц и косо перекатывался за облака, как инвалид, скачущий по лестнице. На улице стояли сумерки, а по окну барабанил мелкий дождь, оставляя на стекле мутные разводы. Апрель плакал. А Хёнджин почти ничего не чувствовал. Он не помнил, сколько уже часов грел постель — возможно, прошли не часы, а дни или, не дай бог, недели. Но по ощущениям на улице был апрель. Хёнджин пару дней назад включил стремительно садящийся телефон и увидел на календаре первую цифру три, что говорило о конце марта. Волосы превратились в сплошные колтуны, в голове тоже всё безобразно спуталось. Хёнджин весь был какой-то спутавшийся и запутавшийся то ли в чувствах, то ли в призрачных ощущениях, что его жизнь — это сгусток страданий. Он ощущал себя Сизифом, но вместо камня и горы у Хёнджина была мечта и паршивая жизнь. И вызов он никаким богам не бросал — он просто рано осознал всю абсурдность происходящего. И запутался, часто думая, что в смерти есть выход, но только не его. Не Хёнджина. Поэтому он кое-как перекатился на бок и сполз с кровати, потащив следом за собой плед и все помятые эскизы. Еще будучи ребёнком Хёнджин думал, что рисование — это его предназначение. Он глупо тащил маму в дешевые канцелярские, где она ему покупала такие же дешевые карандаши и краски. Быстро ломающиеся грифели и жидкая гуашь маленького Хёнджина не останавливали, он с гордостью клеил все неудавшиеся рисунки на стену, а более удачные и красивые дарил женщине, выписывая кривым и еще не сформировавшимся почерком на обратной стороне «посвящаю маме». И не важно, что было там нарисовано, потому что уже тогда маленький Хёнджин понимал, что именно мама, именно она, в какой-то степени, подарила ему этот дар. Сначала тем, что родила, а потом своей сердечной материнской поддержкой. И именно благодаря ей он поступил в художественный институт, именно благодаря ей загорелся мечтой о выставке, где самым главным экспонатом будет она — мама — её портрет, её благодарность и поддержка, её гордящийся взгляд. Но всё это угасло на втором курсе, когда у мамы начал стремительно развиваться цирроз печени. И мама умерла. Хёнджин помнил её взгляд и вспоминал каждый раз, когда руки опускались: он был нарочито нежный и богоподобный, он был наивный и невинный, преисполненный и напитанный болью и любовью. Хёнджин впоследствии его рисовал, чтобы не забыть, обклеивал себе им опухший от раздумий и вины мозг. Но виноват он не был, а сердце почему-то страдало. Мечта умерла, как звезда, быстро и бездушно. Упала и разбилась о кафель диагнозом и собственной несобранностью. Хёнджин понял и осознал, что он бесхребетный, что, потеряв свою музу, он потерялся сам. И как-то бесповоротно это принял. И жил он с этим год, и даже чуть больше, от взятия академа его останавливал психотерапевт и осознание, что так он совсем загнётся. А потом Хёнджин нашел море. И сунулся в него, не умея плавать. Солёная вода хлестала щёки, а в грудине что-то болезненно ныло и разрывалось: это лопали оставшиеся нити самообладания. Потому что нельзя было Хёнджину знакомиться с Ким Сынмином, и уж точно нельзя было зацикливаться на его образе в надежде, что это поможет Хёнджину снова засиять. Но Хёнджинова звезда давно превратилась в пыль, а глупые эскизы чужой спины и собаки, разбросанные по полу, выглядели обреченными на долгую и мучительную смерть в огне. — Привет, — когда Хёнджин дёрнул за ручку двери, от стен тут же отскочил ангельский голос Феликса. Он сперва зазвенел в ушах бисером, а потом только булькнулся тепло в сердце. — Я принёс шоколадный торт. Он, вроде как, повышает серотонин, — парень немного помялся на пороге, вглядываясь в пустые зрачки Хёнджина. Феликс хлюпнул носом и боднул стоявшее впереди тело картонной коробкой. — Наверное, не стоило… Но тебя не было полторы недели, а на звонки ты не отвечаешь. Куратор вообще-то тебя ищет, совсем скоро сессия и… — Проходи, — Хёнджин прозвучал мрачно, с надломившимся голосом на конце слова. По паркету зашуршали тапочки. В дырявой грудине что-то закопошилось и зажужжало. Хёнджин включил тусклый желтый свет на кухне и слегка подвис. — Извини, у меня грязно. Он не звучал виновато, скорее жалко. А Хёнджину не хотелось выглядеть жалко, точно не перед Феликсом и точно не сейчас. Но Феликс был здесь, лучезарно улыбался, шуршал пакетом и что-то понимающе мяукал. И вообще, как-то правильно вписывался и в кухню Хёнджина, и в самого Хёнджина, когда задел его плечом и неловко приобнял. По телу тут же разбежалось тепло. Разбежалось и спряталось под плинтуса. — Ничего, меня это волнует в последнюю очередь. Я могу похозяйничать? Хёнджин только как-то неуверенно мотнул головой и плюхнулся на стул. Феликс маневрировал по кухне слишком правильно, даже не задевал локтем тумбу, о которую Хёнджин спотыкался всегда сам. Парень только пару раз спросил, где чашки и чай, и принялся шелестеть пакетом, заваркой, звенеть ложками и мелодичным голосом. Феликс был из ребят — самаритян, которые, если бы тонули и имели спасательный жилет, отдали бы другому и учились плавать на ходу. Хёнджин Феликса всерьез никогда не рассматривал, тот выглядел по-детски наивно: с выпученными большими глазами и взлохмаченной цыплячьей макушкой. Его всегда было много в университете, на парах и за его пределами, но Хёнджину по большей части было плевать. С Феликсом было классно пить и курить. А тут он притащился с тортом и серьёзным видом, поэтому Хёнджин слегка опешил, когда рядом с ним уселись и посмотрели прямо в глаза. — Слушай, не моё, конечно, дело. Но ты выглядишь ужасно, — Феликс поёрзал на стуле, закинул одну ногу на поверхность и уложил на колено подбородок. Сейчас он был больше похож на изучающего котёнка: тоже не сильно серьёзно. — Ты прав, не твоё дело. Прозвучало грубо, но правдиво. Хёнджин не хотел никого видеть и слышать ближайшую вечность. Ему нравилось спать, потому что во сне была тишина и пустота. Слегка что-то шумело и плескалось, но успокаивало. И Хёнджина вполне устраивала установка: он никого не трогает, и его тоже никто не трогает, не лезет в душу и не вытирает от крови сердце. А Феликс почему-то полез. Хёнджин даже не до конца понимал, откуда у Феликса его адрес. — Мне сказал Сону, где ты живешь. Извини его, но он отмечает твою посещаемость, — Феликс словно прочитал его мысли и проговорил это нерасторопно. Он наклонился к чашке и сёрбнул пару раз, а после придвинул тарелку с кусочком торта к Хёнджину. — Не нравится шоколад? Хёнджин покрутил носом и тяжело вздохнул. Его начинало всё это раздражать: — Мне не нравится, что ты здесь. Шоколад нравится. Феликс понимающе промычал и склонил голову. Он не собирался ничего отвечать, только ковырял вилкой торт и был похож на ангела. Цыплёнок, котёнок, ангел — но не живой человек. Какое-то чудо света, которое еще не нашли, а оно вот, сидело у Хёнджина на кухне и сёрбало самый дешёвый чай. — Правда, Феликс, какого хрена? Хёнджин был раздражен. Вся эта ситуация возбуждала в нём былую злость и моменты, которые он так отчаянно пытался забыть. Злость была на дурацкого Ким Сынмина, который весь из себя такой божок, спустившийся не с небес, а вылезший из ада. Холодного и промозглого ада. Хёнджин так и рисовал в голове этот образ: отстраненный, скользкий и склочный, под толстой материей кожаных перчаток — смерть, под очками — пустые глазницы. И всё обрывками: спина, руки, шахматы, собака, пушистые каштановые волосы, путающиеся с морским воздухом, блестящая оправа очков и никогда — лицо. И больше всего Хёнджин был зол на себя. Потому что о Ким Сынмине поклялся не думать. А оно само рисовалось в воспаленном больной фантазии мозге художника. — Ого, ты злишься. Это хорошо. Когда у тебя развивается тяжелая депрессия, любые эмоции — это хорошо. Хёнджин тяжело вздохнул и опустил лоб на прохладную поверхность стола. От Феликса можно было такое ожидать. Феликс же тоже художник, скульптор, высекающий линии и рубящий всё с ножа. Он видит глубже, чем оболочка, он видит душу. А у Хёнджина она наизнанку. — Да пошёл ты, — Хёнджин стиснул зубы, зацепив ими губу. Она разорвалась слишком легко, по подбородку побежала кровь. Боль тоже не отрезвляла. — Пойду скоро, — Феликс снова поёрзал на стуле и потянулся ладонью к Хёнджину. Тот вскинул голову, перехватил её и сжал — не сильно, сил почти не было. И большие глаза Феликса впились прямо в эту душу, которая наизнанку, которая приняла форму полого шара, и там что-то отчаянно звенело, желая выбраться. — Послушай, правда, не моё дело, но мне тяжело на тебя смотреть. Пойми, я немного эгоист и… Я тоже потерял близкого человека, правда, прошло больше времени. Это была сестра, у неё была затяжная депрессия. Я как-то пришел со школы, а она вся в крови, в ванной и с такой глупой улыбкой на лице, что я до сих пор это вижу. И ты… — Феликс… — Хёнджин сжал ладонь сильнее и почувствовал, как косточки перекатились по пальцам. А Феликс не дрогнул, просто вымученно улыбнулся. И всё равно это было так ярко и правильно, что у Хёнджина уголки губ дрогнули тоже. — Мне жаль. — Тебе? — Феликс вздёрнул бровь, но тут же закусил губу. — Я же всё вижу и видел. Мы с тобой с первого курса знакомы, пили вместе, и ты иногда такие грустные вещи говорил. И никогда так надолго не пропадал. Уже полторы недели прошло. Поэтому извини меня, если я доставил неудобства. И за торт тоже, возможно, он не очень вкусный. Я сам пёк и могло что-то пойти не так... Хёнджин молчал. И в этом молчании скапливалась вся та боль, что он не чувствовал все эти дни. Недели. Месяцы. О нём кто-то переживал. И Хёнджину жаль, что это делал Феликс. Потому что Хёнджин всё это время был где-то не здесь, а там, где бушевало море и проступал только один тусклый луч закатного солнца. — Я пойду… — Феликс опустил ногу на пол, попытался встать, но хватка Хёнджина на руке стала сильней. Наверное, в этой просьбе и в этом действии он оставил последнее разумное, что в нём сидело. — Не уходи, если… Если всё ещё хочешь остаться. Думаю, торт вкусный. Давай допьём чай. И Феликс остался. Потому что он был цыпленком, котёнком и ангелом. Точно не человеком. Люди Хёнджина сторонились.

༄

Апрель был холодным. Расплата за все человеческие грехи, потому что вишня уже начала цвести, а лепестки мёрзли и без запаха опадали на грязный асфальт. Вот только чей это был грех? Хёнджина или всё же человечества? Потому что у Хёнджина на плечах тяжесть, очертания бесконечной вины и тоски. И если с тоской ему помогали всегда побочно транквилизаторы, то от вины так просто не отделаться. Её не высечь острыми углами рецепта, написанного на бумажке, не томным взглядом его психотерапевта и даже не бутылкой сладкого и красного, которую они недавно распили с Феликсом. Сблизились. У людей всегда выходило так: сердце сближается только тогда, когда кто-то страдает или умирает. Хёнджин пока что только страдал. Спустя неделю, именно за той бутылкой дешевого вина, купленной Феликсом в первом круглосуточном, Хёнджин заговорил о нём. А Феликс только фыркал: — Мне кажется, он может быть абьюзером. Или у него низкое либидо… — Это никак не стыкуется, — Хёнджин обреченно упал щекой на свои острые коленки и прикрыл глаза. Нет, Сынмин не был таким. Он был странным и чудаковатым, высеченным из гранита и покрытым мхом, но он был всё ещё человеком. Значит, в нём должно быть какое-то тепло и должны быть причины вести себя так. — Тогда он социопат. — Я тебе толком ничего не рассказал, а ты ставишь человеку диагноз, — Хёнджин нахмурился и повернулся к Феликсу. У того растрепались тёмные, смоляные волосы. Хёнджин сначала его и не признал, но парень отделался весной: перемены. — Он тебе сделал больно. Мне не нужно много для выводов, — Феликс пожал плечами нарочито скучающе, поднёс горлышко бутылки к губам и отхлебнул. На небо перекатывалось бледное лицо луны, касаясь лучами зрачков и отражаясь в красной жидкости вина. Хёнджину сразу погрезилось море, по виску словно ударили чем-то тяжелым, но легче было списать на лёгкое опьянение. Ему нельзя пить вино, уж точно не в таком состоянии. Но рядом с Феликсом и медленным разговором становилось чуть легче, появлялись силы говорить о том, что его беспокоило. И так уж вышло, что его беспокоил незнакомец у моря, который так просто Хёнджина отшил. — Он не сделал мне больно, это сделал я сам. Слишком чуткий до людей. Неправильно это. Феликс неоднозначно замычал. — Да похуй. Ты о нём сколько думаешь уже? Почему не попытаться снова? Это твои чувства, Хёнджин, тебе не стоит их так просто гасить. Тем более, не дешевым вином. Такая себе терапия. — А еще твоими тортами. Они вкусные, это правда мне помогло, спасибо, — Хёнджин боднул Феликса плечом, и они вдвоём завались на тротуар, смеясь. Та ночь была звёздная, на небе блестела Кассиопея, а на ухо шептал апрельский ветер. Именно благодаря этому Хёнджин сейчас чувствовал себя уверенным. В кармане снова о бедро бились углы блокнота, там неровные и резкие зарисовки Зенита и спины незнакомца. Его тонкие пальцы, облицованные кожей и деревянные, граненные шахматы, засыпанные песком. Ноги сами несли к морю, его запаху и шуму. По щекам хлестал ветер, а на небо медленно наползали тучи. Сверху всё было беззвездным. Возможно, это должно было напугать Хёнджина, заставить его подумать и одуматься, не идти туда, где его не ждут и где ему не рады. Возможно, Ким Сынмин перестал ходить на море, нашел новое место, где его игру и одиночество никто не беспокоил бы. Но когда Хёнджин увидел песок, волны, ласкающие берег, а ухо уловило лай, в сердце что-то трепетно забилось. Его, наверное, не ждали. Но его не побоялись, раз не ушли. И Хёнджин снова ступил на берег. Эта грань, отделявшая асфальт от песка, была похожа на границу между двумя мирами. За спиной — отчаяние, а впереди — грохочущая надежда, что где-то его примут. И пусть Ким Сынмин его тогда прогнал, в этот раз Хёнджин пообещал себе разобраться хоть в чем-то, и если не выйдет, то теперь он уйдёт навсегда. Он сел тихо и осторожно, на более длинном расстоянии, чем это было те несколько раз, но даже отсюда аура Сынмина и его образ оставался привлекательным и тяжелым, тянущим к нему. Хёнджин смотрел и не скрывал этого, он всё пытался понять, почему при своей творческой натуре, способности улавливать сразу черты людей, их повадки, подмечать какие-то детали, которые так гармонично впоследствии выводились на холстах, он не мог запомнить лицо этого человека. Сынмин был красив и аристократичен, его голос вцеплялся в уши и звучал теплой патокой, которую бы Богу в уши, весь его образ кричал о том, что он что-то яркое и новое, достойное полотна и творческого гения. Но или Хёнджин был бездарен, или с Сынмином что-то было не так. Хёнджин прикрыл глаза, поджал колени к груди, не заботясь о том, что холодный и влажный песок лип к одежде. С волосами играл апрельский ветер, который тянулся порывами с Юга и взбивал море до густой пены. Парень нащупал в кармане свой маленький скетчбук и вытащил его на волю. Тут же открылась страница с последним скетчем: спина Сынмина и четкий образ Зенита, который поскуливал сейчас в ногах хозяина и время от времени поглядывал на знакомую персону. Хёнджин вобрал в себя воздух, карандаш сжал вибрирующими от непонятного страха пальцами и чиркнул первую линию по шершавой бумаге. Рисунок не строился, пальцы не слушались, образ парня отдалялся… Хёнджин скрипнул зубами и встал с песка. — Сынмин! Он упал на колени рядом с парнем. Его тёмный плащ запачкался от этого песком, а с шахматной доски упало несколько фигур. Зенит спрятал нос в лапах, поглядывая только глазами-бусинами, перекатывающимися в надвигающейся ночи. Сынмин вздохнул, приподнял подбородок, и в его глазах что-то неумолимо сверкнуло. Но скорее всего это была оправа дорогих очков, в которой отразились хрустальные бусины цепочки. — Хёнджин. Сынмин склонил голову набок, начиная по новой расставлять фигуры на доске. Его голос был отрешенный и хрипловатый, не такой, каким он был всё это время, не такой, каким Хёнджин его помнил. Или это всегда была иллюзия, что этот парень, незнакомец на берегу моря, является чем-то идеальным, отточенным из мрамора и достойным полотна. Но он не рисовался. И он отвергал. — Извини, — прозвучало обреченно, но Сынмин на это лишь мотнул головой. Хёнджин не знал за что он извинялся: за разбросанные фигуры или за то, что пришел, когда его интерес отвергли. Он не хотел вдаваться в эти мелочи. Хотелось плыть по течению, или просто утонуть в этом море… Море. В море, наполненном темнотой и страхами. В море, которое принесли в жертву страданиям и счастью. В море, которое может очистить. В море, которое примет любое безумство. И Хёнджина, наверное, тоже. Он встал как-то резко, словно словил ту искру, за которую хватался. Словно камень, который он всё это время тащил на гору, выскользнул из рук и покатился вниз. А Хёнджин остался на горе, видя впереди свою погасшую звезду. Он точно не помнил, что он чувствовал, когда вода заливала ноги, когда штаны липли к голой коже, а намокший подол плаща тянуло вниз. Но море, которое вместе с ветром омывало его тело и душу и билось волнами, даровало освобождение. Шагать было тяжело, но Хёнджин пытался. Только шумом в ушах слышал лай собаки и чей-то отдаленный крик. Он сливался с голосом первой встречи. А потом слился и с телом, когда тепло окутало грудину, когда вода перестала заливать ботинки, когда песок под ногами стал твердым, как асфальт. И когда в шею задышали. Тяжело и обеспокоенно. — Ты безумец! — Сынмин развернул Хёнджина к себе лицом, тот улыбнулся и гортанно засмеялся, когда и правда увидел в глазах напротив блеск. Вот оно! То, что достойно полотна. Холодная глыба, которая показала спрятанные изумруды: эмоции, страх, гнев, переживания. — Хёнджин, твою мать, волны ужасные, прилив тоже. Что если бы тебя смыло? Ты чем думал вообще? — Ты еще красивее, когда злишься. Тебе это говорили? — Хёнджин улыбался как пьяный и ликовал, ощущая на своих плечах руки Сынмина. Он положил ладонь на дрожащую ладонь парня и сжал её. Хотелось ощутить тепло кожи, но всё, что смог почувствовать Хёнджин — гладкую поверхность дорогой материи. — Придурок. Сынмин оттолкнул его, зачесав волосы назад. Лоб открылся, челка подпрыгнула и снова опустилась на оправу очков, которые слегка покосились. Зенит терся головой о бедро Хёнджина, а после зацепил брюки зубами и потянул. Наверное, тоже злился. — Я хотел поговорить, — Хёнджин подхватил Сынмина под локоть, когда тот собрался отдаляться. — А я думал, умереть, — Ким фыркнул, но выпрямился и руку не стряхнул. — Это тоже, — горечь в голосе Хёнджина была слишком ощутима, но он быстро потянул уголки губ вверх и посмотрел в темные глаза напротив. — Я думал о тебе. Ты уже, думаю, понял, что я псих. А еще художник. И ты такой интересный, Ким Сынмин, что я всё пытался тебя нарисовать и не получалось. Мне хотелось тебя видеть, хотелось еще тогда, познакомиться поближе и, возможно, попросить тебя об одолжении, но ты меня прогнал. А я… Я всё ещё псих, — Хёнджин сам отцепился от чужого локтя, он развернулся полубоком, присел на корточки и стал сам раскладывать фигуры на шахматной доске. — Я потерял свою музу, а мой психотерапевт советовал не искать новую, потому что привязывать творчество к кому-то — это заведомо гиблое дело. Всё было нормально, пока я не встретил здесь тебя. Ты, пойми, у меня болен мозг, а ты — загадка. И твоя собака, и твой образ, я должен был с тобой заговорить. Очень жаль, что всё это привело к этому, — Хёнджин замер, когда рядом сели, Сынмин откинул его руку и поменял местами коня и слона. А после неоднозначно кивнул. — Ты прав, я — придурок. А еще люблю, оказывается, море. — Это не значит, что надо себя в нём топить… — Я не знал, как тебя по-другому удержать, — Хёнджин натянуто улыбнулся и упал на ягодицы. Он чувствовал себя после этого монолога крайне опустошенным. Но чуть-чуть довольным. — Я признаю свою ошибку, ты мне тоже интересен, Хван Хёнджин, — Сынмин сел напротив, с черной стороны шахматной доски. Он коснулся пальцем короля и скинул его. — Сдаюсь. — Ты обо мне думал? — Нет. Но море стало немногословным. Хёнджин замер, прищурившись и облизнувшись. Эти слова въелись в извилины мозга, заставляя перекрутить их, попробовать на языке и размазать по нёбу. Но Хёнджин не мог этого сделать, не мог прошептать или заставить повторить, только улыбнуться, как-то слишком отчаянно. Он потянулся рукой к фигурам, к упавшему королю и поставил его снова на клетку. — Тогда могу кое-что попросить? Сынмин наклонил голову, подтянул на носу очки, черная кожа проехалась по щеке. Парень кивнул, давая понять, чтобы Хёнджин продолжал. — Попозируешь мне? Я учусь в художественном институте, мне нужно к концу месяца сдать эскизы, которые, возможно, выльются во что-то большее. — Ты уже пытался меня рисовать? — Сынмин кивнул в сторону блокнота, который выпал из кармана плаща Хёнджина и теперь лежал в открытом виде на песке. Его заносило песчинками, на частях листов остались огромные солёные пятна. Море оставило подпись. Запечатлело этот день своими слезами. А еще на листах были неровные штрихи, лай Зенита, море, его волны и чья-то спина, слегка ссутуленная и безликая, потому что сколько бы Хёнджин не пытался нарисовать этот узкий, уставший разрез глаз, кривую линию рта, которая только пыталась стать чем-то наподобие улыбки, у него не получалось, пальцы словно немели, а образ, который, казалось, он только что видел перед собой, никогда не существовал. — Д-да… слушай, — Хёнджин сглотнул, потупив взгляд. А после сверкнул каштановыми глазами и дернул правой рукой. — Я могу до тебя прикоснуться? Это был опасный вопрос и точно не то, что следовало просить после того, когда какой-то контакт был налажен. Не точно тогда, когда Сынмин, с виду такой закрытый и холодный, выразил интерес, неподдельный и искренний. Но Хёнджин, еще вышагивая по влажной трассе к морю, решил, что будь что будет, но он сделает всё, что подскажет ему сердце. И, возможно, эта вера в себя и эту лунную ночь, помогли ему, потому что Сынмин кивнул и присел чуть ближе. Их разделяла лишь шахматная доска с запачканным в песке черным королем. Хёнджин сглотнул и выдохнул, а после по лёгким ударило море, ночной воздух, запах красок и транквилизаторов, которые за последние недели начали хотя бы не вредить. Он потянулся правой рукой, рукав плаща задел короля, и он снова упал и скатился на песок, а Хёнджин дотронулся до холодной кожаной перчатки. Сынмин вздрогнул и дернул кистью. Но Хёнджину этого было достаточно, чтобы понять: море реальное и Ким Сынмин тоже реальный, а шерсть Зенита, которую он еще после первой встречи счищал с одежды, тоже настоящая. — Спасибо. Теперь я уверен, что окончательно не сошел с ума, — Хёнджин выпрямился, подобрал блокнот, поднявшись с влажного песка. — Вы — художники — ребята странные. — У нас у всех что-то от психопатов. Кто-то просто меньше, кто-то больше… Сынмин хмыкнул и тоже поднялся на ноги. — Заметь, я этого не говорил… — Сынмин улыбнулся и похлопал по бедру, подзывая играющего с песком Зенита к себе. Для Хёнджина этот человек был чем-то удивительным, почти неземным. Возможно, дело было в его холодной, но всё же притягательной ауре, похожей на лунный свет — мягкий и отражённый. Или же в том, как сердце внезапно замирало, вызывая странное чувство, похожее на вдохновение, которое невозможно было выплеснуть наружу. Хёнджин дернул край плаща, который всё ещё оставался мокрым, с него посыпался песок и запах моря. — Дашь мне свой номер? Чтобы мы могли обговорить место… Сынмин хмыкнул и потянулся за телефоном, который лежал в его кармане. Это был айфон, но не последней модели, что-то компактное, уже довольно старое, Хёнджин сильно не разбирался, но было похоже на десяточку. — Тебе важен фон? Хёнджин прошаркал ближе. Кусок луны мазнул по щеке. — С тобой да, — это прозвучало интимно и отразилось на лице их обоих. Сынмин нахмурился, Хёнджин сбросил указательным пальцем прядь челки с глаз. — В плане… Мы встретились на море, и я бы хотел тебя запечатлеть здесь. В привычной обстановке. Море тебе подходит. — Что ж… Тогда нам и обговаривать ничего не надо? Ты вечно сюда приходишь. — А ты? Ты каждый день ходишь к морю? Всё же, в последние недели я, — Хёнджин сглотнул и глянул на притихшего парня. Под стёклами очков почти не было видно взгляда, но Сынмин дарил его морю. И только ему. Даже Зенит, подобострастно склонив голову к ногам, получил лишь шевеление кистью. И не говорить же Хёнджину этому парню, что последние недели он собирал себя по частям в холодной квартире, и цвет его лицу придал лишь Феликс и дешевое вино из супермаркета. — Я не ходил в эту сторону. Сынмин медленно повернул голову. Показалось, что острая скула разрезала на миг пространство, потому что в его глазах промелькнул блеск… Блеск заинтересованности и вины. — Хожу. И большего было не нужно. Они молчаливо обменялись контактами, напоследок поцеловали зрачками море, и разошлись: Сынмин шагнул вдаль шоссе, безжизненного и туманного, а Хёнджин — в сторону высоток с большими окнами-глазницами и беспорядочной мыслью. Прямо сейчас он был счастлив. Впервые так искренне.

༄

Апрель медленно клонился к своему логическому завершению: цвела вишня, и все чихали от амброзии, коты ластились к ногам и друг к другу, а депрессивный эпизод Хёнджина снился ему в кошмарах и был с ним лишь медикаментозным запахом и походами каждую пятницу к психотерапевту. А еще он напитался морем: разными его состояниями. Оно было буйным и шумным, или на берегу господствовал штиль, пока Зенит, гонимый легким ветром и чайками, колыхал водную гладь. И Хёнджин решил, что море, как человеческое сердце — такое же нестабильное и живое. Он поделился этим с Сынмином, когда выводил его острый с маленькой горбинкой нос на пожелтевшем листе. — … а еще у моря есть характер. И вы похожи. Наверное, если бы ты достал из грудины сердце — оно было бы им, — и Хёнджин кивнул в сторону пенящейся воды, которая ласково лизала край берега. Сынмин, наверное, привык к этим глупым монологам, которые во время рисования вырывались изнутри Хёнджина — они шли всегда от чистого, маленького и больно бьющегося сердца. И Сынмин чаще всего молчал, но думал, и чем дольше он думал, тем короче был его ответ. Но Хёнджину не нужно было этого — только осознание, что его вообще слушают. Но в этот раз Сынмин ответил и как-то слишком быстро. — Ты не прав, — он прокрутил в пальцах белую пешку, и она была слишком отчётливо видна на черной поверхности кожаных перчаток: новых, явно дорогих. — Море всего лишь отражает небо, солнце, жизнь сверху и снизу. Оно не имеет характера. Как и… — Сынмин замолчал, аккуратно переместив пешку на клетку. Он зажал губы, и Хёнджину пришлось оторваться от скетча. Это выглядело… завораживающе. Сынмин впервые не думал, а чувствовал. — Если бы ты достал из меня сердце, оно бы тут же разбилось. Хёнджин потом долго об этом думал. А после нарисовал. Сердце и в нём разбивающееся о скалы море, а где-то там, над его большой волной, которая словно замерла в воздухе —, чайка с поломанным крылом. И скорее всего, она бы разбилась тоже. Или обрела свободу. Они встречались уже недели две. Они мокли под ливнем. Они подставляли щеки закатному солнцу и сидели до поздней ночи, наблюдая на низкими звездами, и каждый в своих мыслях ловил первые Лириды. Хёнджин всегда тащил пирог, который воровал у Феликса, облепиховый чай в термосе, от которого Сынмин морщил нос, а Сынмин что-то рассказывал: зачастую умное, пока передвигал фигуры на доске и баловал Зенита. И всегда выглядел так расслабленно, словно находился в вечном покое с собой, разумом и сердцем. Но почему-то на рисунке получалось что-то другое: зажатое месиво, от которого у Хёнджина хрустели пальцы и ныла шея. Сынмин получался каким-то не таким. И рисовался по частям. Сегодня, в ветренную субботу, после долгого беспокойного сна Хёнджин решился переключиться с лица на что-то другое. Это были руки. Тонкие, красивые пальцы, аккуратное запястье, и ладонь, которую невозможно было в полной мере рассмотреть из-за плотной материи перчаток, в которых всё время находился Сынмин. Хйнджин вырисовывал все детали: от шероховатостей, появившихся от длительного ношения, до красивой цепочки, свисающей с большого пальца и прикрепляющейся к запястью. Она блестела и была красивым и органичным дополнением к той, что звенела на тонкой оправе очков. Хёнджин, наблюдая за тем, как пальцы обхватывают фигуры, касаются в задумчивом жесте губ, подсел ближе и отложил в сторону блокнот. — Тебе в них не жарко? — Нет. Сынмин ответил быстро: Хёнджин явно не первый, кто задавал такой вопрос. И от осознания этого кольнуло под ребром, но он, положив щеку на колени, решил продолжить. — Не дашь мне нарисовать руки без перчаток? Думаю, у тебя музыкальные пальцы. — Правильно думаешь, — Сынмин быстро начал передвигать фигуры то с одной, то с другой стороны. Его спина была сгорблена, а лоб напряжен. — Значит не снимешь? — Не сниму. Больше у них диалога не завязалось, но они всё равно просидели до позднего вечера в тяжелой тишине и каждый в своём пространстве. И только море не бушевало. Оно было зеркалом — и Хёнджин пытался в нём что-то найти. Он потом долго думал об этом противном чувстве — неспособности принять поражение — и поделился им с Феликсом, когда пригласил того оценить готовые эскизы. В квартире было прохладно из-за открытых окон. С Севера дул промозглый весенний ветер, приносивший тяжелые, грозовые тучи. Эскизы шуршали под порывами, на подоконнике разбивались первые тяжелые капли. Феликс зашуршал где-то сбоку, пока Хёнджин гипнотизировал собственные наброски. Они все были одинаковы, но каждый о своём. Сынмин был нарисован с разных ракурсов, но в нём всегда прослеживалась одна черта: ссутуленная спина. Он даже ходил так, сгорбленно, словно вечно о чем-то думающий. И выточенному из мрамора образу это придавало еще больше диковатости. Например, в этом рисунке, где он склонился над шахматной доской и тянул руку — извечно облицованную в кожу — к фигуре, лицо разрезала ухмылка, и в ней было что-то такое звероватое, что Хёнджин сам удивился, как он её так изобразил. Сынмин редко улыбался. И всегда обреченно и вымученно. Его веселил, кажется, только Зенит, когда громко лаял или ластился к его ногам. И Хёнджина это восхищало: Сынмин дарил тепло тому, кто дорог. И Хёнджин завидовал — ему было навечно суждено застрять в промозглом холоде, который он для себя сам же и создал. — Я бы хотел стать твоей музой, — вздох Феликса вытянул Хёнджина из задумчивости. Парень подал ему бокал красного вина, в этот раз чуть подороже. И непонятно что отмечали — Хёнджин всё ещё оставался собой, слегка побитым, но теперь чаще чуточку счастливым. — Лучше не стоит. Мне говорили, что это гиблое дело. — И правда, — немного покрутив носом, выдохнул парень. Феликс протянул бокал, и об стены разбился звон. Жидкость обожгла слизистую горла и приятным теплом спустилась по пищеводу. Захотелось прилечь и уйти с этого мира, туда, где господствует спокойствие, потому что именно сейчас Хёнджина по голове ударило осознание — он уже давно не думал о матери. В последний раз это было тоже с Сынмином, когда они прошли на другую часть моря, где было больше камней. Их обмывали волны, Зенит нелепо скользил лапами, так и норовя упасть. А Сынмин его придерживал и выглядел расслабленным и склонным к разговору. Он в этот день и правда о многом говорил. Больше о шахматах, о каких-то фактах, которые вычитал в книгах. Он весь был схож с оголенным мозгом. И никогда он не говорил о себе. А Хёнджина спрашивал. И спросил о том, что, казалось, не должен был. — Ты говорил, что у тебя была муза? Как ты её потерял? — Сынмин не смотрел на Хёнджина. Он плавно скользил вдоль камней, пытаясь найти подходящее место. И Хёнджин вздохнул, прикрыв глаза. — Это была мама. Она умерла. Сначала думалось, что сказать этот простой факт будет сложно. Но когда в ответ не послышалось слов утешения и привычных выражений сочувствия, отпустило. Сынмин только повернулся, подозвал убежавшего Зенита к себе и мягко опустил голову. — У тебя кто-то еще есть? — И спрашивал он это, зная ответ заранее. Поэтому Хёнджин только подошел поближе и помотал головой. — Нет. — Тогда я рад, что ты нашел это море. Надеюсь, оно тебе поможет так же, как и мне. И это были первые искренние слова Сынмина за всё время. Слова, в которых проглядывалась его душа. Раньше казалось, что со смертью матери умер дар. Кисть выпадала из рук, карандаши ломались, а все попытки их наточить заканчивались обрубками кожи на пальцах. И Сынмин… Он тоже не рисовался. Но, возможно, дело не в даре, а в чём-то другом? — Тогда выпьем за твоего Ким Сынмина. Он сотворил какое-то чудо… — Феликс сглотнул и повёл головой. — Все стены обклеил. Как из этого всего выберешь на защиту? — Спрошу у него, — Хёнджин пожал плечами и опустился на пол. Бокал звякнул, ударившись ножкой о паркет. И было так приятно сидеть посреди комнаты в огрызках карандашей, древесной стружке и шёпоте листов. На улице плакало небо, и молния разрывала его утробу. А в грудине у Хёнджина что-то остервенело билось. И это было так больно, как тогда, когда ему сообщили о смерти матери. Но теперь, теперь было от этого так волнительно, от этой стискивающей боли и чувства, которое возникало у него, когда он пробегался взглядом по своим рисункам. Феликс тихо присел рядом. Если бы Хёнджин не был так глубоко в себе, он бы тоже заметил, что у того взгляд блестит. Но перед ним был другой парень, с мутным лицом и всегда, всегда с грудным и неискренним смехом. — Выглядишь как безумец… — Феликс боднул его плечом. Хёнджин по инерции развернулся, и в его глазах — разбитое стекло. — Мне так хорошо, Феликс, что от этого плохо. Понимаешь? — Хёнджин провёл кончиком языка по нижней губе и снова кивнул на стену, увешанную бумагой. — Я это нарисовал. Я не спал уже несколько суток, я пропитан морем, я готов был разбиться о скалы, чтобы у меня была только возможность каждый день видеть его. И почему-то мне казалось, что если я его не нарисую, то он испарится. Словно и не было. Но вот он, есть. А чувство тревоги стало еще сильнее. — Может, это не тревога? — Нет?.. Хёнджин надрывно захрипел и пригубил вина. Снова обожгло, но в этот раз пошло по канальцам прямо к сердцу. Вот там пекло. Вот там надрывалось. Феликс схватил его за дрожащую руку. И тепло улыбнулся. — Ты безумец, Хван. А твоё сердце будто живёт отдельно от тебя, — Феликс дотронулся до его груди. — Бьется же как бешенное. — Я волнуюсь. — Почему? — Феликс склонил голову набок и подцепил подбородок парня двумя пальцами. — Что будет дальше, когда ты его дорисуешь? М? Ты же к нему что-то чувствуешь. Не верю, что ты бы стал так много себя отдавать человеку, который тебе бы не симпатизировал. У тебя много своих тараканов в голове. Хёнджин медленно моргал, не найдя, что ответить на это. Молния осветила часть его лица, и это было слишком очевидно — слова, сказанные Феликсом, в нём отозвались болезненным и теплым звоном. — Что ты к нему чувствуешь, Хван? Он тебе нравится? Он просто твой предмет вдохновения? Или ты не можешь по-другому, как не любить? — Я не знаю, Феликс, — он качнул головой, но рука Феликса всё ещё приятно грела его кожу. И в этом жесте было что-то большее, чем дружеский жест, но Хёнджин не смотрел и не чувствовал. Он был где-то не здесь. И даже не в себе. В его сердце разбивались волны моря. Они были не в силах стереть того, что он сам в себе не осознавал. — Там такой ливень, — Феликс кивнул на окно. — Он же каждый день к морю ходит? Если бы ты знал, что он там, ты бы пошел? — Да, — Хёнджин встрепенулся. Бокал упал, и алая лужа начала расплываться по ламинату. — Даже в такую грозу, когда море нестабильно? — Да. — Хорошо, что его там нет, верно? — Да?.. Феликс хмыкнул и поднялся с пола. Его колени громко хрустнули, а сам он устало закряхтел. — Найду тряпку, — он метнул взгляд на красное пятно и скрылся в проёме. Хёнджин застыл. Если бы кто увидел, не отличил бы его от статуй, которые вечно ставят в холлах или парках — такой же безликий и неинтересный, но придающий монументальности. Он не моргал, жевал медленно губу, словно это помогало найти нужную мысль. Но он не думал, а чувствовал. И в этом была ошибка. Потому что он резко встал с пола, его покачнуло, руки кое-как зацепились за стену и на прикроватный коврик попадали эскизы. И везде было его лицо. И у Хёнджина под веками был только его острый нос, узкий разрез глаз, вечно сверкающая оправа и черная кожа, почти отражающая ту самую звероватую ухмылку. Парень метнулся в прихожую, задев Феликса с тряпкой в руках плечом. — Эй, ты куда? Хёнджин не оглянулся и не отозвался. Его руки все еще мелко подрагивали, и он пытался продеть их в рукава пальто. — Мне нужно… Я, — он кое-как втиснулся в кроссовки и похлопал по карманам. — Я не закрою, ты это… Сложно было что-то понять, особенно когда входная дверь уже отворилась. Феликс было метнулся к нему. — Хван, зонтик! Но было уже поздно. Хёнджин убежал. Чтобы поспеть за своим больным сердцем творца.

༄

Он анализировал это долго, пожалуй, даже больше, чем думал, что может это делать. Наверное, потому что в ответ слышал лишь тишину: сообщения убегали в одну сторону, гудки разрывались звонким и надоедливым «абонент не доступен», а Хёнджин разрывал на себе кожу, касаясь острыми позвонками холодной простыни. В ту ночь, дождливую и грозовую, он прибежал к морю с шаткой надеждой подобрать растерзанное собственными тревогами сердце. Наедятся на то, что Сынмин был там — заранее пропащее дело. Но надеялся ли Хёнджин? Или он просто пытался понять, что никак не могло профильтровать его сердце? Это были чувства. Очень сильные, чтобы он понял: они не причиняют боль, а лечат. Карандаши в течении долгого времени не выпадали из рук, Ким Сынмин смог подарить Хёнджину больше, чем просто образ — он заложил в его творчество душу, так как сам ее имел и почему-то так тщательно скрывал. Поэтому Хван расцвел и запел, а потом упал грудью на предательские шипы терна. Промокший до костей, он плелся в ту ночь домой, не найдя на море Сынмина, но подобрав осколок чего-то ранее теплого. Он плелся в пустую квартиру — Феликс ушел сразу после него — с мыслью, что завтра к морю он придет снова, пригласит Сынмина к себе и покажет всё, что успел нарисовать. А ещё признается в том, что его сердце слабо как перед ним, так и перед собственным отражением. И скажет спасибо, искренне, даже если его оттолкнут. Но оттолкнули раньше. Когда Сынмин не пришел к морю и когда он перестал отвечать на звонки. Конец апреля и начало мая плакали и осыпали город грозами. Хёнджин снова перестал спать и есть. Хёнджин снова перестал рисовать. В начале мая Феликс вытащил его на первые просмотры эскизов. Хёнджин не помнил хвалили его или делали замечания. Все его рисунки были с одним лишь лицом, носили один характер и были одной душой, которая складывалась из обрывков бумаги и карандашных линий. И смотреть на них Хёнджину было так тоскливо. У него была одна встреча с его лечащим врачом, на которой он почти молчал. В его голове крутились две борющихся друг с другом мысли. Первая: они с Сынмином ничего друг другу не обещали. Вторая: Хёнджин думал, что они начали друг друга понимать благодаря частым встречам. Сынмин проявлял интерес, первым заводил разговор, много и долго слушал и так же много говорил. А еще он начал смотреть в глаза и улыбаться не потеряно и зверовато, а как-то тепло. Хёнджин даже нарисовал! Нарисовал, как его уголки губ дёргаются, как за тонкой оправой очков сбегаются к глазам морщинки, как в зрачках начинает что-то блестеть, но тут же тухнет. Он всё это нарисовал: на листах остались встречи, на листах остались чувства. А море пустовало и в своей тишине разбивалось волнами о песчаный берег. Сынмин перестал приходить: Хёнджин усаживался на песок рано утром и засиживался до глубокой ночи. В волосах путался ветер, на спину сыпал дождь, носки кроссовок целовала вода. Люди приходили и уходили. А Хёнджин ждал. И не дождался. Сначала он перестал писать. Потом звонить. Казалось, май приближался к концу, но прошла лишь неделя. Он лез в воду в надежде, что к его спине снова прижмётся чужая грудь, в которой слабо билось сердце, а плечи обхватят тонкие пальцы в кожаных перчатках. Но ничего этого не происходило. К концу первой недели мая Хёнджин заболел. И он перестал приходить на море тоже. А в его мыслях рядом с погибшей матерью нарисовался новый образ: еще более шаткий и пугающий. Потому что Хёнджин, кажется, полюбил. И сердце его утонуло. А на листах осталось надписью: без вести пропало. Потому что своего творческого сердца на берегу моря он так и не нашел.