Вязаные судьбою

      Саша яркий. И это, наверное, первое, что приходит в голову, когда кто-то встречает его впервые. Он шумный, хара́ктерный, жадный до своих идеалов и идей. Пушкин всегда в центре внимания. Всегда привлекает взор, куда бы ни попал, где бы не появился. Молодой человек растет, познает жизнь и тайны мироздания, да меж тем посещает учебное заведение.        Школьные коридоры хранят множество воспоминаний: разбитые сердца, лучезарные улыбки, огорченные вздохи, беззаботные дни. Первый пункт из плеяды событий горит светозарнее остальных. Наверное, каждый в своей судьбе испытывал подобное. Сколько чувств было оборвано, так и не успев натянуться полностью, превращаясь в ярко-красные нити, связывающее души? Не счесть. А скольким пришлось из собственной кожи вырезать чужое имя, так никогда и не ставшее родным?       На Саше всегда была вереница различных надписей. Кто-то оставлял совсем малые очерки, кто-то писал размашисто и так, чтобы адресат точно заметил, кто-то старался, выводя каждую букву. Но все это было пустым. Ни один из прописных завитков, обязательно сожженных над пламенем, не остался на коже больше, чем на отведенные три дня. Пушкин видел множество надписей, таивших в себе всегда одну суть: будь моим. Он долго смотрел на собственное тело: разноцветные текста опоясывали руки, перетекали на грудь, на плечи, пояс, на бедра, охватывали иногда колени. Каждый имел свой определенный цвет, ни один из которых не смог впечатлить Александра или хотя бы остаться в памяти. Ваня всегда шутил, что друг похож на старинный папирус, за что часто получал по рыжей макушке. Однако Пущин от легких побоев шутить меньше не стал. Костя опускал не менее лестные комментарии, иногда выдавая просто феерические по своему содержанию заявления. Шутку про черновик для тату-мастеров Пушкин запомнит ой как на долго.              Очередное утро, ознаменовывающее учебную неделю, Саша встречает перед зеркалом, наблюдая записи, которые успели появится за ночь: «Люблю» ярко-жёлтым, «Обрати на меня внимание» темно-зелёным, «Скучаю» уже почти выцветшим фиолетовым…       — «Скучно-скучно-скучно», — думает Александр, пока глаза не перетекают на ребра, где золотой вязью, подпаливающей кожу, красуется жизнеутверждающая надпись «Пидорас».       — Вот это новость! — молодой человек злиться поначалу, затем смеётся с нелепости написанного, а затем всерьез задумывается: отчего печет, будто паяльник к коже приложили и держат, не отпуская? Разглагольствовать откровенно некогда: ещё несколько минут — и со своим добрым утром можно будет распрощаться. Бенкендорф, мучитель по призванию и историк по образованию, точно захочет с него самолично три шкуры спустить, заставляя повествовать о Первой Мировой войне чуть ли не от лица участников. Саша рубашку чуть мятую на себя набрасывает, оглядывает собственное отражение в последний раз и хлопает дверью квартиры, направляясь в ''излюбленный'' альма-матер.       

***

      Случается, бесспорно, чудо, и Пушкин успевает пересечь порог кабинета перед приходом преподавателя. На его ипостась мигом поднимаются три пары глаз: двое друзей и почему-то Николай. На счёт последнего у Саши весьма спорное мнение: богатенькие родители, которые воспитали очевидного представителя золотой молодежи. Почтительный, знающий себе и другим цену, абсолютно равнодушный до чужих проблем и распрей. Высокопарный и завораживающий. Несмотря на плеяду явно отрицательных качеств, Романов пленял: ровной осанкой, поразительной человечностью, как для богатенького выходца, красивой улыбкой и ровным почерком, наработанным годами.       Пушкин плюхается за парту, тут же пожимая руки Данзаса и сидящего спереди Пущина:       — Саш, чуть не опоздал, — Ваня, быстро осмотрев товарищей, увлеченно утыкается в учебник, подозревая, что опрос начнут с него.       — Опять себя-любимого в зеркало рассматривал? — сосед по парте улыбку от уха до уха тянет, сверкая озорным взглядом.       — Кость, а тебе чё, даже посмотреть не на что? Никто не пишет, голубчик? — Пушкин откровенно издевается, на что Данзас закатывает глаза. Следующее, что предположительно закатит Константин, будет скандал, доходящий до поножовщины.       — Опять ты за свое! Ну, рассказывай, ловелас, кто ручки сегодня на тебе расписывал? — ввиду хорошего настроения говорящего, конфликт, похоже, откладывается на неопределенный срок.       — «Люблю», «Скучаю», «Обрати на меня внимание»... Русская классика, в общем, — Саша губы в тонкую линию сжимает, останавливая поток мысли. Пущин, совершенно разочаровавшись в своих способностях как историка, откладывает учебник. Теперь он с интересом заглядывает в голубые глаза друга:       — И это всё? — сам зеницы карие щурит, осознавая: Пушкин что-то явно недоговаривает.       Александр надолго смолкает под испытывающие взгляды одноклассников. Спасают подростка, как ни странно, вошедший историк и звонок на урок. Пушкин облегчённо вздыхает, когда в кабинет входит педагог. Дети поднимаются по завету всех школьных предписаний, на что мужчина здоровается и оповещает учащихся:       — Проверяю по журналу, пять минут на повторение и опрашиваю, — как всегда в начале чеканит Александр Христофорович.       — Твою мать… — не рассчитав громкость, вторит ученик.       — Александр, — педагог оглушающе хлопает по столу, привлекая внимание, — Вы первый пойдете! Кто-то ещё желает свою точку зрения выразить?       Кабинет стихает, озираясь на Пушкина, на что последний показушно креститься под тихий смех Данзаса и сочувствующий взгляд Пущина. Лишь один взор направлен прямиком на нерадивого одноклассника без особого эмоционального оттенка. Романов скучающе осматривает ребят и поднимает руку:       — Да, Николай? — педагог отрывается от журнала, обращая всё внимание на ученика.       — Я на первый вопрос хочу.       Бенкедорф кивает: Пушкина все равно бесполезно опрашивать. То, что он сейчас прочитает, то и расскажет, а вот дополнительные вопросы завалит явно.       — Идите, Николай.       

***

      Звонок оповещает об окончании первого урока. Гурьба учеников собирает вещи и потихоньку вытекает из кабинета. Последним помещение покидает Романов. Александр с друзьями убежали в первых рядах, чтобы не пересечься с Александром Христофоровичем чуть дольше отведенных сорока пяти минут.       — Повезло тебе, Пушкин, что Колька наш решил к Жандарму сам пойти. Иначе реставрация распятия Христа случилась бы прямо в начале недели, — Костя заливисто смеётся, смотря на то, как друг закатывает глаза и бурчит какую-то тарабарщину себе под нос: — Сань, ну так что на тебе написано-то? Ты нам так и не рассказал…       — И где? — возникает по левое плечо Ваня, осматривая друга с головы до ног.       Саша молится всем богам, чтобы случилось очередное чудо, и оба его товарища от него отстали. Коридор тянется рогом Гавриила все дальше и дальше, перемешивая разновозрастных учеников в своих чертогах. Голубые глаза цепляют до боли знакомую светлую макушку. Романов, мерно ступающий в направлении кабинета биологии, совсем не заботится о своей сохранности. А зря. Надпись на рёбрах Александра начинает неумолимо жечь, и последний барьер, сдерживающий Пушкина от опроса с пристрастием, рушится.       — Мои дорогие друзья, вынужден вас покинуть на неопределенный срок! — молодой человек срывается с места, стараясь успеть за уходящим Николаем и не сбить никого по пути. Два потерянных взгляда наблюдают за тем, как Романова неожиданно для него хватают за плечо и утягивают в ближайшую учительскую коморку.       — Как думаешь, Вань, стоит ли их ждать к началу хотя бы пятого урока? — Данзас смотрит на часы, определяя, придется ли отмазывать друга у очередного учителя или сразу говорить, что Пушкин при смерти и он никак не может присутствовать на занятии лично.       — Не знаю, Кость, — вторит голос Пущина. — А с Колей мы что делать будем?       — Очевидно желать удачи, — уже в открытую смеётся подросток.       

***

      — Романов! — Саша за руку вытаскивает одноклассника в кабинет, захлопывая за собой дверь.       — Пушкин, да ты охамел, как я посмотрю? С какой радости ты меня сюда притащил?! — у Николая в венах начинает вскипать кровь, что Романов старается тщательно скрыть за маской надменности и толики безразличия.       Названный не отвечает. Молодой человек сбрасывает тяжёлый рюкзак на пол, прямо к ногам Коли, начиная планомерно расстёгивать пуговицы одну за другой на собственной рубашке.       — Я, по-моему, за стриптиз не платил, — подаёт голос Романов, но заинтересованного взгляда, тем не менее, с чужого расписанного тела не сводит. Вязь слов бежит по плечам, опоясывает руки, перетекает на шею и грудь. Молодой человек успевает рассмотреть многочисленные признания. Свежие и давно выцветшие, красные, черные, зеленые — абсолютно разных стилей и форм. Рубашка падает к ногам подростка, в конец теряя презентабельный вид. Взгляд кофейных глаз цепляется за рёбра, теперь лицезрея золотую эпиграмму:       — О, моя метка проявилась? Не дурно. Как тебе? — Николай откровенно издевается. Александр делает рывок, грубо прижимая одноклассника к шкафу с книгами. Романов шипит, сверху вниз как всегда смотрит, да губы в насмешливой улыбке все равно тянет:       — Настолько понравилась, что ты решил меня прям тут отблагодарить? А, Саш?       — Заткнись.       Пушкин смотрит, облизывая холодным голубым взглядом чужую ипостась. Руки и грудная клетка скрыты под тканью белой рубашки, а шея плотно изолирована хлопковым материалом. Александр, сам себя не помня, тянется к пуговицам чужой ткани. Он хочет видеть, кто и каким образом пометил самого Николая. Дошла ли его записка?       — Александр, что Вы делаете? — Коля брови светлые на переносице сводит, но никаких попыток бегства не предпринимает.       — Я хочу посмотреть.       Пушкин пуговицы одну за другой из петель ткани вынимает. Осторожно, совсем не как со своей рубашкой поступает. Николай позволяет: стоит смиренно, не решаясь двинутся. Кожа светлая, бархатная, точно царская. Совсем не испещрённая надписями.       — «Одна точно должна быть», — вторит в голове Александр. Метка на собственной дерме начинает полыхать, заставляя кривится от неприятных ощущений, но парень продолжает оголять чужое тело. Рубашка чуть сползает с плеч, а на правом витиеватым узором красуется калёным золотом надпись «Говнюк».       — Печет? — Пушкин кончиками пальцев пробегается по завиткам слова, пока Николай спокойно выдыхает: долгожданный холод оседает на разгоряченной коже:       — Теперь нет.       Только сейчас Саша полноценно осознает ситуацию: он только что затащил Романова в тесную коморку, раздел насильно, но зато убедился, что они повязаны на каком-то неземном уровне.       — И что делать будем? — Пушкин, задав животрепещущий вопрос, совсем не характерно для себя, отступает на шаг, воровато оглядываясь на Николая. Тот на плечи вновь набрасывает хлопок, говорящим откровенно любуется, пытается сосчитать все надписи на чужом теле, да глаза карие так по-свойски ему сощуривает:       — А чего ты хочешь?       А действительно чего? Александр привык ко вниманию, привык ко всеобщему обожанию, привык оставленным на коже надписям. Каким он будет без всего этого? Кто такой будет Пушкин? Пока молодой человек пытался осознать свое нахождение в собственной жизни, на его плечи легла рубашка, укрывая тело от сквозняка из советского окна. Александр будто от сна пробуждается, поднимая совсем растерянный взгляд на Романова:       — Замёрзнешь, — коротко поясняет тот. Опять звонок, Николай последний раз осматривает одноклассника и уже почти переступает порог, когда его окликают:       — Коль, — чужое имя совсем странно ощущается на кончике языка, будто инородно по самосути.       — М?       — Ты после уроков занят?       Подросток задумывается, поднимая карие глаза на дребезжащую лампочку.       — Нет, — отрицательно мотает головой Николай в подтверждение своих слов.       — Ко мне зайти не хочешь? — наверное, впервые в жизни Пушкин ощущает волнение, ожидая ответ на собственное предложение.       — Только если ты оденешься, — Романов улыбается и окончательно оставляет одноклассника одного. Саша улыбается снисходительно и взволнованно, но рубашку всё-таки застегивает. Вместе с Колей из помещения пропадает и ощущение вожделенного холода на обжигающей кожу метке.              

***

      — Прошу, — перед Колей открывается нутро совсем простенькой квартиры. Двушка недалеко от торца школы. Молодой человек туфли дорогие снимает, оставляя на коврике перед дверью. Жилплощадь приковывает внимание своей наполненностью: где-то книги, ровными рядами венчающие длинный стеллаж, где-то цветы в небольших горшках, где-то записки, прикреплённые к предназначенным для этого поверхностям.       — Руки мыть там, — парень указывает пальцем в противоположную сторону, намекая на ванную комнату. — Я буду на кухне. Найдешь. Чай, кофе?       Николай осматривает хозяина квартиры, отмечая для себя некую нервозность другого:       — Зелёный будет?       — А как же. Сахара сколько? — Саша уже направляется в сторону кухни, чтобы гость понял, где сможет его отыскать.       — Я без сахара пью.       — Извращенец.       — Кто бы говорил, — Коля уголок губы в ухмылке тянет и скрывается за дверью ванной комнаты.       Пушкин плетется до нужного помещения. Кружки достает, пытается в полках нужный чай найти, щелкает кнопкой на чайнике.       А что ему говорить? Чего на самом деле хочет Коля? Раз согласился прийти, значит, питает надежды? А если нет? Если он просто решил отказать, находясь на чужой территории? Победа на поле противника слаще, чем на своем поприще.       Поток мыслей прерывает очередной щелчок, и пар из белобокого чайника поднимается к потолку. Саша ладонь к электроприбору тянет и видит, как та подрагивает. За спиной хлопает дверь, кипяток наполняет одну кружку, шаги преодолевают небольшой коридор, травяные пакетики опускаются в посуду, силуэт гостя возникает по левое плечо. Два взгляда пересекаются, и по обоим телам, будто разряд электрического тока ударяет: в одних глазах спокойствие, собранное, кажется, со всех уголков мира, в других — страх, почти библейский, заставляющий искать покаяние если не на земле, то хотя бы на небе. Коля тянется к одной из кружек, отпивая содержимое, пока временный хозяин жилплощади пытается собрать разбежавшиеся в голове мысли. Гость усаживается за небольшой столик в углу помещения, созерцая одноклассника:       — Александр Сергеевич, Вы, может, присядете? — откровенный формализм возвращает Пушкина с небес на землю.       Саша сейчас выглядит былой тенью себя: тихий, задумчивый, отстраненный какой-то. Вроде сам пригласил, сам открыл дверь собственной квартиры, а вместе с ней и души, но слова… Именно они сейчас становятся камнем преткновения, Александр ищет, старается подобрать так, чтобы не нарушить хрупкого равновесия, чтобы каждый «камешек» составлял целостную картину, а не рушил устоявшийся паритет сторон.       Молодой человек отмирает: подходит к столу, отодвигая один из стульев, и усаживается визави. Так, чтобы глаза в глаза, правда к правде, душа к душе.       — Учитывая нашу с тобой ситуацию, предлагаю союз.       От всего официоза, выраженного за пару секунд монолога, Коля смеётся. Кажется, в чужой квартире только он чувствует себя спокойно. Надписи вновь обжигают, заставляя кривится обоих.       — А по-проще придумать не мог? — щуря глаза, уточняет Николай и вновь отпивает из кружки: — Согласен.       У Пушкина мир взрывается, будто водород в колбах при нагревании. Такой же хлопок он ощущает в своей голове: ему сказали «да»? А как дальше то жить? Что у них теперь? Они встречаются? Почему Коля согласился? Они же вроде не ладили. Или нет?       — Саш, — чужой голос вновь вырывает из потока мыслей, — мне тоже непонятно и… Страшно. Но мы связаны. И это никак не изменить, остаётся только принять. Я не знаю, что с нами будет дальше, не знаю, как сложится наша жизнь, но я точно уверен: я не хочу отказываться от твоих надписей. Не хочу искоренять их. Не хочу отказываться от тебя, — пока Романов изъясняется, его рука накрывает чужую в поддерживающем жесте. У Саши холод по надписи златой бежит, а другие начинают тускнеть, совсем стираясь с кожи. Пушкин не верит, не может уложить в голове факт того, что Романов его принимает. Гость поднимается, притягивая другого к себе, и заключает в кольце рук. За короткий разговор Саша впервые чувствует облегчение. Именно в тот момент, когда Романов по спине размеренно гладит, когда что-то успокаивающе на ухо шепчет, возвращая самообладание, когда даёт возможность носом уткнуться в изгиб плеча, ощущая себя наконец-то дома. Коля пальцы длинные в кудри вплетает, прочесывая завитки волос. Александру непривычно: он давно никого не обнимал так, не ощущал тепла другого человека, не думал, что по-настоящему нужен хоть кому-то.       — Коль, — бурчит парень в подставленное плечо.       — М? — вопросительный гул раздается над самой макушкой.       — Так, а с надписями что делать будем?       — Не нравится быть «пидорасом»? — Романов смеётся, пока Пушкин пытается ударить. Слабо, но ощутимо.       — Говнюк.       — Спасибо, знаю, — Николай плечом, где красуется золотая вязь, голову вихрастую бодает: — Новые напишем, эти же сойдут.       — А? — хозяин жилплощади осоловело хлопает глазами.       — Это ты настолько образован? Поражаете, Александр Сергеевич. Любые надписи сходят. Вопрос только времени и наличия температуры. Обычные письмена просто есть. А вот написанные истинными обжигают. И только имена повязанных остаются на коже, как татуировка, то бишь навсегда.       — Спасибо, это я знаю. А эти когда сойдут?       — В течение месяца, — в голубых глазах растекается вселенских размеров разочарование. — Можем на имена сменить.       — Правда? — Коля начинает думать, что Саша недалеко ушел от неандертальца.       Романов кивает, не решаясь вступать в разговор.       Пушкин из объятий выпутывается, скрываясь за ближайшим углом. Через время возвращается уже с бумагой.       — Ну и что писать будем? — Александр передает в руки гостя пергамент и ручку, а сам заинтересованно смотрит за действиями Романова.       — «Моя звездочка, я с тобой. Мы — созвездие дураков»? — нараспев проговаривает Романов.       — Песня... Серьезно? — сразу же определяет Пушкин.       — А почему нет? — Коля внимательно смотрит, чуть склоняя голову и озираясь на одноклассника.       — Давай, — Саша ручку забирает, чуть резким почерком вычерчивает желание уже партнёра, оставляя свое имя снизу. Николай повторяет действие.       — Пали давай.       Пушкин улыбается, стукает выдвижной шуфлядкой и поджигает листок. Вместе с бумагой выжигаются и надписи. Одна не рёбрах, другая на плече. Вместо тех, что были написаны ранее. Саша впервые видит свое тело чистым, без многочисленных надписей и чужих слезливых признаний. И, наверное, одна единственная строчка из песни не сможет сделать его существование хуже, особенно если та написана рукой его Коли.