Мы в разных постелях, но между нами нить Ариадны

Минхо звонит ему под утро. Только ради этого Феликс не вырубает звук на телефоне и терпит все пробуждения от спам звонков. Потому что услышать: «Привет, Ёнбокк-а, малыш» родным голосом слишком хорошо для тоскующего сердца в ожидании возвращения его заплутавшей далеко-далеко души. Да, возможно, он утрирует, но без Минхо как будто бы всё не так и не то, а главное небезопасно. Да, Феликс может постоять за себя, слишком многому его научила жизнь и то, что внутри его головы сидело чудовище. Да, Феликс взрослый мальчик с ножом под подушкой и навыками, как им пользоваться, но ему хочется горячего и крепкого тела рядом, чтобы уткнуться в шею, чувствовать кончиком носа спокойный ритм пульса и засыпать под колыбельную родного дыхания. Но этого не будет ещё несколько месяцев. Опять. Минхо снова подписывает контракт на очередную командировку, за которую обещают хорошие деньги, а вместо него самого, просит позволить перекантоваться сонбэ. Это не приводит в восторг, но дальше Феликс заслушивается тихим голосом, что рассказывает о том, как этот самый сонбэ позаботился о феликсовом хёне и что он не так плох и может понравиться самому Феликсу… прозрачный намёк или скорее, разрешение, заставляет всхлипнуть и зажмуриться, выдохнуть хнычущее: — Да, хён, — и застонать от удовлетворенного урчания, что раздаётся в ответ на согласие. Примерно так в квартире Феликса и появляется сонбэ Минхёк, с открытой улыбкой, но проступающим иногда хищным выражением лица, от которого предвкушение вьётся в солнечном сплетении тёплым сгустком чего-то неопределённого. Отчасти, понятно почему Минхо выбирает именно его — красивый, статный, мускулистый, уверенный в себе и явно знающий себе цену. С таким легко играть, такого легко заполучить, такой не будет лезть в душу. Феликс может признаться, что одобряет и даже возможно хотел бы посмотреть на то, как его хён подставляется этому… мужчине. Это явно было бы красиво и эстетично. Но сейчас такая возможность отсутствует, так что всё, что ему остаётся, это играть роль хрупкого, воздушного мальчика (пусть и прорывается иногда строптивость в неосторожных словах и ухмылках), да пытаться не вскинуть подбородок и не дёрнуть уголком рта, говоря, что Минхо его в бараний рог скрутит стоит только слово одно сказать. Феликс проигрывает сам себе, потому что Минхёк ему не верит. Будто видит насквозь, либо каким-то образом умудряется узнать у самого Минхо какой его младшенький на самом деле. В то, что это в принципе возможно, Феликс не верит, отчего думает, что с сонбэ — он до сих пор не может определиться даже в своей голове, как к нему обращаться — сталось бы навести справки вопреки незаинтересованности главного источника информации. Это бьёт сильнее чем хотелось бы признавать, потому что в голове теперь настойчиво стучит — опасность, слишком близко к ним обоим подобрались, и это явная угроза существования общего для них двоих мира Минхо и Феликса. И самое хреновое в этом всём, что Минхёк это понимает и с лёгкостью считывает. Улыбается только ласково и с явным лицемерием пытается строить из себя того, кем уж точно не является — хорошим парнем, которому можно доверять. И когда на третий день его пребывания в квартире всё летит в пропасть, это даже как будто приносит облегчение. Потому что подтверждает — первое впечатление и опасения, что тревожили Феликса с того момента как он впустил этого человека на свою территорию, оправданы и своему чутью нужно доверять больше. Потому что Минхёк-хён («ну что ты, веснушка, для тебя просто хён, никакого сонбэ»,</i> говорит тот, после пяти минут знакомства и дурацкое прозвище вновь возвращает в прошлое, в детдом и от этого только больше портится настроение) вальяжно расхаживая без футболки и беззастенчиво потягиваясь, сначала смущает Феликса — заставляя чувствовать себя снова подростком, подверженного гормонам, своими порнографичными стонами, а потом зажав его у стены, говорит доверительно наклонившись к покрасневшему уху: — Пока я брал твоего хёна медленно и со вкусом, интимно рассказывая ему, какая он хорошая и тесная сука и как славно принимает мой член, его ушко также мило и замечательно краснело. И Феликс будто всё ещё придерживаясь созданного образа сначала замирает, осознавая сказанное, едва дыша, а потом вцепляется пальцами в крепкие, мощные плечи, глядя снизу вверх, спрашивая без капли стыда: — И что он даже кончил под тобой? Ты сделал ему хорошо? Потому что даже если Феликсу и колет одновременно невыносимо за рёбрами ревностью и потребностью быть со своим хёном и от того, что Минхо был не с ним, главное, чтобы тот получил удовольствие. — Какой ты милый, — ухмыляется Минхёк и пальцем касается его острого подбородка, выше вскидывает, заставляя встретиться взглядами, — так переживаешь за него... Уверен, что хочешь услышать это от меня, а не от него? — А ты думаешь он мне не расскажет? — вздёргивает брови Феликс и толкается языком в щёку, прежде чем спросить: — насколько хорошо ты его знаешь, если спрашиваешь меня о подобном? По лицу Минхёка видно, что тот оценил ход, но от своего плана тот не отступает: — Достаточно, чтобы знать, что на меня ему плевать, а в момент оргазма он зовёт своего милого и прекрасного Бокки. Так охуенно ему отсасывал и подставлялся, что он забыть тебя не может? Жаром и возбуждением плёскает в солнечном сплетении в равной пропорции, отчего Феликс едва ли сдерживает резкий выдох, пока сердце остервенело долбится в грудную клетку. Растекается по венам отчаянным и запредельным градусом любовь и признательность, заставляя кровь практически петь в венах. Его Минхо, его славный, замечательный Минхо, что так сильно любит его, что был всегда рядом, постоянно защищал и оберегал. Насколько сильно он скучал, что даже с другим (или другими) не позволял себе забыть о нем? — Он просто мой, — говорит наконец Феликс и наклоняет голову, изучая цепким и холодным взглядом чужое лицо как будто под увеличительным стеклом, — весь мой, целиком и полностью. Куда бы не пытался сбежать и спрятаться, всё равно не сможет. Кажется, сказанное очень злит Минхека, заставляет улыбку ожесточиться, проявиться той самой жёсткости, которую чувствовал с самого начала Феликс. — Похнычешь и покричишь для меня, веснушечка? Будь хорошим, как твой Минхо и я не сделаю тебе больно. Феликс улыбается, показывая зубы и прогибая поясницу, прижимается животом к чужому паху. — Ты так и не рассказал мне, что я просил. — А, что, тебя это заводит? Нравится мысль, что твой Минхо был подо мной? — Нравится, что ты не споришь, что он — мой, — довольно замечает Феликс, — всегда был и будет к твоему сведению. И... Да, мне любопытно, что ты с ним делал, ведь если он мое имя стонал и звал меня, значит я был лучше тебя. Феликс шипит, когда его резким движением разворачивают лицом к стене, вжимают щекой и давят на поясницу, цепляют пальцами резинку домашних штанов. Улыбка появляется на его губах от понимания, что зацепил, коснулся живого и заставил поддаться эмоциям, а не остаться в холодном рассудке следуя своему плану. — О, тебя это ранит, хён? — издевательски тянет он и не сдерживает смешка. — Да поебать, — отбривает Минхёк низким голосом и наконец стягивает под задницу всё мешающее. — В итоге вас обоих выебу, какая разница, что вы там при этом чувствуете. Феликс откуда-то знает, что тот блефует. Чужая злость вполне осязаема, буквально жаром опаляет его спину и жжётся на обнажённой коже раскалёнными искрами от одного лишь жадного взгляда. — А тебе только дырка под член и нужна? — спрашивает и шипит, когда чувствует настойчивые пальцы между ягодиц. — Просто спустить покомфортнее надо? — А тебя это так сильно ебёт, куколка? — раздается над ухом, расползается горячим дыханием по скуле. — У тебя твой... тьфу ты, блять, Минхо есть. Разок ноги для меня раздвинешь, а потом люби своего Барса ебучего хоть до гробовой доски. Твоей или его так-то опционально. Феликс дыхание задерживает на мгновение, а потом хихикает, впрочем, расставляя ноги шире, чуть приподнимаясь на носках. — Пиздишь как дышишь, — хмыкает, срываясь в стон от того, как пальцы проникают внутрь. И где только смазку нашёл в такой момент, в кармане таскал что ли?.. — Минхо про тебя писал, между прочим. Рассказывал, что ты может и мудак, но его не предавал и вытаскивал из дерьма, когда ему совсем хуёво было. Пальцы замирают на мгновение, но Феликс успевает заметить, понять, что снова зацепил и это в очередной раз заставляет его улыбаться. — Неужели удивлён? И ты действительно думал, что Минхо не рассказал бы мне, что у него кто-то появился? И если бы не доверял тебе хоть сколько-нибудь, позволил бы остановиться у меня? Серьёзно, хён? Феликс аккуратно цепляет крепкое запястье, отводит от себя руку, возвращая на место собственные штаны. Меняет их с Минхёком местами, вставая на колени и глядя тёмным, жадным взглядом, расправляется с пуговицей и молнией на джинсах. — Знаешь, — доверительно говорит он и невинно улыбается, — у нас с ним всё общее. Всегда было и всегда будет. Пришла пора и тебя разделить тоже. Феликс предвкушающе облизывается, стягивает джинсы, а потом и трусы до самых колен, обхватывая ладонью уже вставший член. Сглатывает набежавшую слюну, уже практически обнимает головку губами, когда слышит поток ругательств и ощущает пальцы в волосах. — Какие вы оба шлюхи, оказывается, — хрипло отзывается Минхёк, сжимает и чуть тянет за пряди, заставляя вскинуть глаза. — И что, это был ваш общий план? — Не то чтобы. Ты сам это инициировал, когда решил приехать в Сеул. Минхо спросил, буду ли я против принять его напарника и хёна, что прикрывал спину и хорошо трахал, когда крышу уже рвало без близости со мной. Ему ещё без отпуска сидеть хрен знает сколько, а почему я должен страдать? Минхёк снова разражается ругательствами, но Феликс лишь глаза закатывает и наконец обхватывает головку, лижет осторожно уздечку и опускается ниже, пока на затылок не давят сильнее. Принять сразу много сложно, но он пытается, закашливаясь, стараясь дышать через нос. Минхёк приятно большой, но соизмерим с Минхо, поэтому Феликсу нужно лишь немного приноровиться, вспомнить, что и как он обычно делает. — А я то думал, что тебя уламывать придется, — делится осипшим голосом Минхёк и тут же срывается в стон, — или силой брать, потому что будешь про верность твердить своему Барсу. Как-то не вяжется светлая любовь с тем, что вы вытворяете. От злости и возмущения, что прошивает ослепительной вспышкой, Феликс впивается больно ногтями в обнажённые бедра, царапает до самой крови намеренно, пока рука не исчезает, позволяет сняться с члена. — Сука, больно, — шипит Минхек, подхватывая нижнюю челюсть и встряхивая, — нахуй следы оставляешь? Мне вот вообще не улыбается их носить, чтобы потом мне же Барс попытался в челюсть прописать за то, что с его котенком спутался. — А хули ты лезешь куда не надо? Нужно присунуть — присовывай, но лезть в то, что между нами тебе совершенно не нужно. К тому же это всего лишь царапины, а не ожоги от сигарет, — огрызается Феликс, дёргая головой, вырываясь из крепкой хватки. — Не ной, хён. Просто дай мне отсосать и не пытайся пролезть куда не просят. — А если я хочу твой милый зад? — А мой милый зад нужно заслужить. Феликс не отводит взгляда, когда Минхёк смотрит на него, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы. — Вы, блять, оба ебанутые, — в конце концов говорит Минхёк, растирая лицо ладонью. — И как ты предлагаешь заслужить? — Скажи мне то, чего я не знаю, — фыркает Феликс, — и сделай уже то о чём я тебя прошу уже минут двадцать. Расскажи мне про вас с Минхо-я и я сам тебя оседлаю и всю душу вытрахаю. Они оба тяжело дышат, испытывающе глядя друг на друга. Феликс не намерен сдавать позиций, просто потому что не привык и не хочет изменять самому себе. Да и к тому же... Минхёк не тот кому стоит потакать в его желаниях. Обычно этого достоин только Минхо, что доказал свою любовь и преданность не словами, а поступками. Причём ещё и неоднократно в самых сложных и безвыходных ситуациях. — В чём проблема, Дракон? — он поднимается на ноги, отходит к кухонной стойке, чтобы налить воды и усесться на столешницу. — Минхо-хён говорил, что у тебя не язык, а помело, так почему сейчас ты его проглотил, м? Всего лишь маленький рассказ о том, как ты трахнул моего парня. Я, что, так много прошу? — Обычно, это вызывает истерику и желание вмазать в челюсть, — хмыкает Минхёк и, качнув головой, подходит к столу, усаживается за ним. Феликс тут же передвигается так, чтобы устроить стопы на чужих массивных бедрах. «У Минхо все равно лучше», проносится в голове, но он не позволяет себе отвлечься и смотрит с интересом, — но это, кажется, не твой случай. Феликс фыркает и закатывает глаза, опираясь на ладони позади себя. — Смысл концерта, если мы ещё перед его уходом всё обсудили и решили? Да, Господи, что ты ломаешься как целка, хён? Я состарюсь пока дождусь подробностей. Минхёк смотрит на него странным тяжёлым взглядом, на который Феликс лишь вздёргивает бровь. — Или погоди... — Феликс подаётся вперёд, касается пальцами подбородка и с хищной улыбкой уточняет: — неужели у тебя к моему хёну есть чувства? Как минимум собственничество, да? Не хочешь мне говорить, потому что это только ваше с ним? Потому что не хочешь, чтобы кто-то кроме тебя знал, каким он может быть под тобой? — А если и так? — Феликс засчитывает, что с ним пытаются быть честным, ну, или хотя бы делают вид. — Ты забываешь, что я с ним со своих пятнадцати с его семнадцати. Что мы были друг у друга первыми и пробовали много чего. Я знаю каким он может быть надо мной и подо мной. — Под тобой? — саркастично уточняет Минхёк и резким движением подбородка, пытается прихватить подушечки пальцев зубами, но Феликс лишь руку отводит и без замаха отвешивает пощечину. — Плохой Дракон, — вздыхает он, переносит стопу на всё ещё стоящий член и давит. — Думаешь, что я только подставляться могу? Внешность обманчива, а член у меня даже больше среднестатистического. — Если с Минхо такие штучки работали, то со мной — нет, — Минхёк крепко сжимает запястье Феликса, отчего тот лишь давит сильнее стопой, заставляя поморщиться и попытаться отползти на стуле от настойчивого прикосновения. — Я — не твой ручной кошак, чтобы подставлять тебе пузо. — Ты этого кошака выебал и тебе понравилось. Понравилось настолько, что решил ещё и его котенка повязать, чтобы наверняка собрать коллекцию покемонов. Хён, я вижу тебя насквозь и твой стояк и не думает падать, когда я так с тобой обращаюсь. Нравится? Хочешь ещё? Феликс с жадной и практически безумной улыбкой следит за тем, как пытается извернуться Минхёк в пределах того, что может себе позволить и чего хочет на самом деле. Нужно давить дальше, больше, чтобы получить желаемое. А это Феликс умеет как никто другой. — Знаешь я устал тебя уговаривать. Не хочешь раскрывать свой милый ротик и делиться тем, как Минхо прогибался в пояснице, как ты сжимал его охуенные бёдра своими пальцами, оставляя следы на его бледной коже — не надо. Но и моего зада тебе не попробовать в таком случае. И даже отсасывать я тебе не стану, потому что плохим мальчикам не полагается награда. Он ходит по тонкому льду, но это его не останавливает ни разу, потому что привык уже жить так, что либо всё, либо ничего. И сейчас в нем даже есть готовность к тому, что его попытаются подмять под себя, свернуть в бараний рог вполне физически, ведь такие как Минхёк обычно именно так и делают. Но... Феликс всё ещё не тронут, а значит спектакль может и должен быть продолжен. — А сколько надежд на тебя было, — вздыхает и отползает по столу чуть дальше, чтобы было больше расстояния и лучше было видно, как он поглаживает свой член, отчетливо проступивший сквозь ткань, — на твой рот как минимум. Что тебя сдерживает, хён? Разве ты не хочешь меня? Разве я хуже рассказов моего хёна? Ты действительно откажешься от такого лакомого кусочка? Под конец фразы он совсем грустнеет, наблюдая за тем, как на чужом лице меняются эмоции, как напрягаются плечи, когда ладони сжимаются в кулаки. Минхёк будто силится взять себя в руки, вновь перехватить контроль, но отчего-то у него не выходит. Это вызывает слишком много вопросов, потому что с Минхо у него явно подобных проблем не возникало. — А ты на самом деле считаешь себя «лакомым кусочком»? — хмыкает Минхёк и вскидывает глаза, пристально вглядываясь, и как будто нарочно не опуская взгляда ниже. — Думаешь, что настолько хорош, что я буду как послушный пес исполнять всё, что ты скажешь? Феликс притворно удивляется, округляет губы и распахивает глаза, прикрывая ладошкой рот. — У тебя в руках тело, которое можно трахнуть, а ты хочешь меня убедить, что откажешься и пойдёшь искать на стороне... слабовато и не выдерживает критики. Но знаешь мне даже нравится как ревностно ты оберегаешь свою близость. Уверен, если бы у нас что-то вышло, ты бы извлек максимальную выгоду и при следующем удобном случае рассказывал Минхо-хёну, как я тебя принимал, как насаживался на член и просил только больше, стонал и кричал под тобой. Наверное, ему бы это даже понравилось. Он ведь любит, когда я веду себя как ненасытная жадная блядь. Минхёк рычит. В первое мгновение Феликс охуевает настолько, что даже замирает, а потом в целом не остаётся возможности что-то сделать потому что его переворачивают на живот, сдирают штаны с бельём до самых колен и снова проталкиваются — сухими, сука! — пальцами. Это больно, отчего сдержать вскрика не получается, да и откровенно говоря… Какой смысл? — Я выебу тебя так, что ты ещё неделю будешь ходить вразвалочку и сидеть не сможешь, — раздаётся глухое и низкое, от которого всё внутри переворачивается. — Плевать, что ты игрушка Барса, сделаю так, как давно хотел. Истерический смех вырывается помимо воли, но Феликс всё же может вытолкнуть хриплое: — Пиздец тебе, Дракон, какой же пиздец. — Да что мне сделает твой Барс, — как будто бы отмахивается Минхёк и шумно собрав слюну сплевывает между разведённых ягодиц, чтобы сразу проникнуть уже тремя пальцами. — Подумаешь немного потрепал его котёнка, так котёнку же только в кайф, он такое любит. Феликса ошпаривает волной жара и возбуждения, он едва ли сдерживает стон, что застревает в глотке. У него давно не было, а то, что делает сейчас Минхёк приносит классное разнообразие в то, как брал его Минхо. Но это всё равно не спасёт его от разбитой морды и попытки вывернуть челюсть. Есть, конечно, ещё вариант, что Минхо решит дать зеркалочку, и жопу Дракона ожидает то ещё приключение... Феликс срывается в хныканье, когда чувствует крупную и горячую головку у входа. — Ты такой извращенец и мазохист, что реально попробуешь выебать меня на сухую? Член натрёшь, придурок. Это заставляет Минхёка замереть и вцепиться в талию пальцами до явных следов. Возможно, это собьёт весь настрой или заставит того сомневаться в том, насколько искренне Феликс переживает именно о сохранности его члена, а не пытается освободиться, но... Феликс демонстративно расслабляется на столе, не собираясь двигаться и немного лениво и скучающе отзывается: — Смазка в верхнем ящике справа от плиты. Презервативы, если нужны там же. Ещё несколько секунд они оба остаются в том же положении, будто и не было ничего сказано, а потом Минхёк всё же отходит в указанном направлении. Ленивая мысль о том, насколько же сложно было заставить выебать себя ворочается в голове Феликса, пока он не решает, что нужно наслаждаться по полной и не вздёргивает задницу повыше и прячет лицо в предплечьях. — О презервативах даже вспомнил, надо же, — хмыкает Минхёк, возвращаясь и отвешивая шлепок по ягодице. — Своевременно. Феликс закусывает губу, но молчит. Жмурится, резко выдыхает, но упорно выставляет зад покрасивше. Он с таким трудом дожимал, дострадал до этого момента, чтобы сейчас пытаться вновь взбрыкнуть. Если быть с Минхо не получается по объективным причинам, то он хотя бы на член Дракона сядет. Чужие крепкие пальцы в прохладной смазке касаются края ануса, поглаживают, чтобы протолкнуться сразу двумя внутрь. — А что случилось с этим милым ротиком и острым язычком? — уточняет приторно сладким голосом Минхёк, пока Феликс всхлипывает от того, как хорошо растягивается на пальцах. — Неужели вся спесь уже спала? Не отвечает он отчасти намеренно, отчасти просто потому что не может — уже хорошо, пусть это пока просто два пальца. Цепляется пальцами за край столешницы, стонет от удовольствия, что обжигает вены и заставляет член наливаться желанием. Дракон пиздит, но это не тот треп, которого ожидает и хочет Феликс, поэтому предпочитает игнорировать пока это возможно. — Нет, так дело не пойдет, — фыркает Минхёк, добавляет третий палец и трахает жестче, сильнее, отчего Феликс срывается в крик. — Ты должен отвечать на мои вопросы. «Да иди ты на хуй», думает Феликс и жмурится крепче, наслаждаясь, каждым движением внутрь и наружу. Если он снова откроет рот, то велика вероятность, что его обломают, а он этого не хочет. Ему нужен член в себе и оргазм, от которого он с ума сойдёт от кайфа. По идее — и словам Минхо-хёна — Минхёк может ему это дать. Единственное, о чём его не предупреждали, что будут нюансы. Хотя опять же — хотел бы просто и незатейливо потрахаться, молчал бы и не отсвечивал в принципе. Но нет, надо было выебнуться, взвинтить максимально, чтобы раздраконить. С каламбура в собственной голове тянет на поржать, но он давится воздухом из-за чего все звуки перекрывает бульканьем, потому что его горло стискивает чужая ладонь. — Котёнок, я ведь не вставил в твой милый ротик свой член, чтобы лишить тебя речи. Ещё пару минут назад ты говорил со мной, так сейчас в чём проблема? — Если я буду и дальше говорить — ты меня не трахнешь, — сипит Феликс и с силой жмурится, стараясь быть послушным. — А я хочу быть выебанным. Он не продолжает, потому что чувствует, что пальцы сжимаются крепче на горле. Но когда чувствует, что снова пуст, скулит — блять, ну вот что за нахуй. Хорошо же всё было, ровненько шли к обоюдному удовольствию, пока Дракону не приспичивает побыть принципиальным хером. Феликс как никогда близок к тому, чтобы нарушить данное Минхо-хёну слово и воспользоваться своим любимым ножом и вспороть глотку этому уебку. — Либо ты меня сейчас же трахнешь, либо уебывай из квартиры нахуй, — рычит Феликс, пусть тут же и резко выдыхает, когда его стаскивают со стола и всё также на руках оттаскивают к стене, прижимая к ней спиной. — Насаживайся, котёнок. Феликс впивается пальцами в плечи, оставляя следы от ногтей, ногами обхватывает талию, пока смотрит настороженно исподлобья. Молчит, не переспрашивая и не ёрничая, оценивая ситуацию. Не понимает отчего такая разительная перемена и что за любовь к сексу у стены — с неё начинали и к ней же вернулись, чёрт возьми. Несколько мгновений, что он размышляет, растягиваются патокой, в которой душно и жарко, и невозможно больше терпеть и сдерживаться. Феликс правую руку опускает, касается тяжёлого влажного уже члена в латексе и аккуратно приставляет к анусу, давит головкой, качнувшись, медленно опускается ниже благодаря крепкой чужой хватке на талии. Мышцы даже с подготовкой всё равно туго расступаются, принимая внушительный размер. Не больно, скорее дискомфортно, но это такое уже забытое ощущение, по которому он тоже успел соскучится, что сладко даже сейчас. Пару десяток секунд Феликс дышит, привыкая, сверля взглядом ямку чужих ключиц, что уже блестит потом и облизывает пересохшие губы, мелко вздрагивает и выдыхает, наконец поднимая глаза: — Сделай мне также хорошо как ему. И Минхёк двигается. Настолько хорошо двигается, что Феликс вновь вцепляется в широкие плечи, упирается затылком в стену и жмурится, ощущая, наконец-то то, что ему нужно. Не также, как Минхо, но тот вообще вне конкуренции, вне всяких сравнений, а то, что делает Дракон уже лучше того, что делали другие... — Ты — дикий котёнок, — говорит вдруг Минхёк и это заставляет вздрогнуть, приоткрыть веки и глянуть прямо в глаза, — твой Барс был другим. Смотрел прямо, знал чего хочет. И без всяких виляний жопой просто подошёл и сказал — практически также как и ты «хочу быть выебанным, свой член одолжишь?». Я охуел, но одолжил. Феликс стонет и притягивает Минхека ближе, соскальзывает ладонями по спине и прижимается вплотную грудью к груди, прячет лицо в шее. Это так похоже на Минхо, пиздец сильно, как по его. — Я думал, что он меня на слабо берёт, но нет, нашёл место, притащил меня и просто сел, как будто мы не в первый раз трахаемся. Бёдра его блядские… Бёдра Феликса дрожат как будто инстинктивно, будто мышечная память начинает работать прямо сейчас — сам Феликс прекрасно помнит насколько прекрасно двигаются бёдра Минхо, как охуенно он его трахает, что он весь потом остаётся дрожащим комком из слёз и спермы. Сердце сжимается — так не хватает его запаха, его кожи под пальцами, поцелуев привычных и родных, хотя то, что сейчас тоже хорошо, но не то и не так. — Он меня так трахнул собой, что я реально даже и не подумал, что воспользовался им я, — Минхёк увеличивает темп, втрахивает в стену, пока продолжает говорить и Феликсу кажется, что у него начинает кружиться голова от ощущений и того, что у него под закрытыми веками проигрывается раз за разом. — И... знаешь, даже потом, когда он позволил мне взять себя самому, я всё равно думал о том первом разе. Потому что он был слишком хорош, Феликс. — Я знаю, — всхлипывает он и впивается укусом в основание шеи, — я знаю, Мин... Хён! Он невозможно хороший... И то, что они уже больше полугода не виделись граничит с безумием для Феликса. Ему не хватает его самого, его стряпни, его ворчания, его близости и даже просто его голоса, взгляда, чёртового запаха даже! И это убивает. — Я думал даже проверить насколько хорошо он управляется своим, но пока так и получилось, — доверительно шепчет Дракон и прихватывает зубами мочку, — он лишь смеряет своим самым убийственно скучающим взглядом и отказывается. Скажи мне, почему, детка? Для Феликса ответ вполне очевиден — потому что Минхо не любит кого-то трахать кроме самого Феликса. Для него это почему-то значит больше, чем самому подставиться, дать себя трахнуть. Обычно как будто бы наоборот происходит — трахают всех подряд, а позволяют себя трахнуть только избранным. У Минхо своя логика и принципы, которые просто нужно принять. Как и всего его без лишних вопросов. — Это... Сложно, — выдыхает Феликс между толчками, постанывает высоко и хмурится, пытаясь удержать контроль над собственным языком, — спроси у него сам, он объяснит. Минхёку ответ явно не нравится — Феликса снова возвращают к столу, заставляют упереться ладонями и снова накрывают горло ладонью, толкаются резко и без прелюдий, начиная безжалостно втрахивать в поверхность, пока пальцы обозначают будущие синяки на коже шеи. — Попробуй ещё раз. «Дохлый номер», думает Феликс и прогибается в пояснице, сильнее запрокидывает голову и скребёт ногтями по столешнице. — Ещё раз, Ликси, почему он не трахает никого кроме тебя? Удовольствием ошпаривает так, что на ногах устоять становиться только сложнее — колени дрожат практически также сильно, как и бёдра. — Потому что только я для него — всё, — едва слышно отзывается Феликс и чувствует, как пальцы сжимают до боли, давят, лишая кислорода окончательно и это становится последним, что ему нужно для оргазма. Он замирает на одно длинное мгновение, прежде чем тяжело упасть на столешницу прямо в лужу собственной спермы, когда рука с горла исчезает и опоры никакой не остаётся. Ему остается только принимать тяжёлые, грубые толчки и пытаться привести дыхание в норму — пока в голове блаженная пустота, а в теле сладкая расслабленность и невесомость. — Да и знаешь, как-то странно, — лениво замечает Феликс и растягивает дрожащие губы в улыбке, — что ты готов подставиться. Разве это не уронит твоё эго? Тем более... Он не заканчивает, потому что на него наваливается всем весом кончивший Минхёк и придавливает собой, не давая дышать. Феликсу стоит подумать, что заставило того кончить, потому что ничего сексуального вроде как и не было произнесено, да и язвительность с сарказмом уже вновь возвращались, раскрываясь в полную силу... А он всё равно кончил. — Забей, — хрипло откликается Минхёк и выпрямляется. — Зад у тебя классный, хоть и пришлось всё самому делать. Феликс глаза закатывает и думает сходить в душ и перекусить что-то, когда его ленивые мысли прерывают замораживающим и обездвиживающим: — Я завтра утром уеду. Скорее всего пока ты будешь спать. Если хочешь что-то передать — отдай сейчас. Феликс думает, что передать стоит его самого самой страшной контрабандой, потому что тоска в груди невыносима уже, но лишь головой качает и идёт в свою спальню, чтобы взять футболку, в которой спит, и положить в герметичный пакет. Ещё надо, неверное, положить пару рисунков, что успел нарисовать, пока Минхо не было, и... Себя же точно, нельзя, верно?