Found Family

Странно осознавать, что чёрная полоса, в какой-то момент, перестаёт наступать тебе на пятки и дышать прямо в спину. Казалось, что это никогда не закончится, но вот, теперь всё обретает новый смысл, не связанный с травмами прошлого. Кевин искренне радовался, что у Нила отныне всё будет хорошо. Они говорили об этом много раз, но Нил всегда отнекивался. Или просто не хотел поднимать эту тему. Кевин не давил и не противился. У Нила есть всё, о чём тот только мог и не мечтать раньше. Пять с половиной лет томительных ожиданий стоили того, чтобы увидеть настоящую улыбку младшего брата, который с самого начала не умел этого делать. На глазах у Эбби выступает улыбка, когда на семейные трапезы Нил приглашает Эндрю и у них возникает возможность поговорить друг с другом. Нил в такие моменты, — Кевин не слепой идиот, чтобы не заметить этого — открывается совсем с другой стороны. Не сказать, что у того в глазах миллиарды сердец в сторону Эндрю, но Кевин будет близок к тому, чтобы пояснить причины улыбок Нила, которые возникают чисто из воздуха, только если причиной этих самых глупых улыбкой не сам Эндрю Миньярд. Что же касается его самого, Кевин с большим энтузиазмом остаётся помогать своим родителям. Ваймаку, — когда дело касается огромного количества машин, за счёт которых его старик ругается, что не успевает всё сделать к обеду и, он себе же столько не платит на официальной ставке, сколько делает. Но если отцу приносит радость и удовольствие торчать в этом гараже — вперёд и с песней. Но вот Эбби, будучи детским неврологом, с моральной категории тяжелее. Работа душит её сверхплотным графиком. В частности обеды для неё готовит или отец, или Нил, когда бывает по вечерам свободным от работы. Сегодня Кевин решает заскочить к ней в больницу в выходной день, поэтому вешает заботу с готовкой на себя. Ему надоело видеть круглые синяки под глазами, и его также печалит тот факт, что она не может пока взять отпуск ради своего же блага. Но, если перейти к самой сути — Кевин вновь планирует задерживаться в больнице сегодня. Да, Эбби о помощи больше не заговаривается, но Кевин делает это, потому что хочет ей сам помочь. Он в этой больнице ошивается не часто, но персонал запомнил его за те пять лет, как «хорошего сынишку Эбби», который бежит на помощь к мамочке. Кевин совсем не возражает по этому поводу, хоть и ворчит. К тому же, даже за четыре месяца проведённые с семьёй Моро, — условно, только с Жаном и Элоди, — он не смог забыть маленькую девочку Элоди, которая смогла пережить наисложнейшую операцию для её возраста и выйти из комы. Он так радовался, будто она была его сестрой, а не Жана. Когда Элоди очнулась, Кевин купил ей большого плюшевого панду и розовые тюльпаны с вазой, обмотанные в нежную ленточку. Она очень радовалась. И сейчас, Кевин стоит с маленькой ветровкой в руке и смотрит на то, как Элоди в сопровождении медсестры гуляет по двору. Девочке намного лучше, чем пару месяцев назад и это искренне радует Кевина. Эбби сказала, что ей нужен свежий воздух, так что Кевин тоже решил присоединиться (она всё никак не отпускала его за указанный мизинец, всё держалась за него, не выпускала Кевина, что ж было делать?). «Ей получше, чем в тот раз… это радует», искренне вздыхает Кевин, ведь в голову сразу приходит неприятное воспоминание, когда Элоди внезапно стало плохо прямо во время прогулки и ему пришлось брать её на руки, пулей нестись к Эбби. Медсестра хоть и оказала помощь, лучше Элоди не становилось. Девочка каждый раз хваталась за сердце, и Эбби приходилось напоминать Элоди быть осторожной, потому что швы могли разойтись и это могло бы больновато. — Кевин! — зовёт её Элоди и Кевин обращает на неё своё драгоценное внимание. На него снизу смотрят два больших светло-серых глазища, с густыми длинными ресницами. — Где мой брат? Когда он придёт? Я хочу его увидеть! — Скоро, малышка. Он в дороге, обещал принести тебе подарок, — Элоди бежит к его ногам и Кевин осторожно обнимает её. — Элоди, лучше так не бегать… побереги себя. — Знаю, прости, — грустит она, поглядывая на беспокойство Кевина и медсестры. Кевин сказал ей, что всё в порядке, девочка лишь волнуется. — Просто я очень хочу его увидеть, а он не приходит… — Жан ведь был здесь утром. Разве нет? — Был, — кивает Элоди, надувая губы. — Но я уже соскучилась. Позвони ему! А вдруг что-то случилось?! «Да-а уж, Жан, ты у неё прям любимчик», теплеет Кевин и вытаскивает свой телефон, чтобы позвонить Жану по громкой связи. Элоди смотрит на него своими большими серыми глазками, стоя в ожидании. Жан берёт трубку спустя пару гудков, сразу же говоря «Если ты позвонил ради того, чтобы попросить у меня купить пиво, Кевин, я больше не пущу тебя к Элоди». — Что значит — не пустишь? Кевин мой друг, Жанчик! — с ходу отвечает ему сестра. В звонке, ожидаемо, тишина. Кевин тихо посмеивается хотя спустя мгновение позволяет смеху заполнить пустоту. — Не собираюсь я его забирать у тебя, — с неохотой и лёгким конфузом отвечает Жан. Губы Кевина сами по себе рисуют улыбку. — Но ты же сам сказал, что не пустишь! — упрямится та. — Я пошутил, Элоди. Он никуда не уйдёт от тебя, если сам того не захочет. Это же Кевин, сама знаешь. Странным образом слова Жана повлияли на Элоди и та перестала раскаиваться на его ноге. Кевин мог оценить это как акт послушания. Всё-таки Элоди ребёнок, очень милый и активный ребёнок. Спустя полчаса и пятнадцать минут, Жан действительно появляется. В чёрном спортивном костюме, с кроссовками adidas и белым халатом, которая ему дала, скорее всего, Эбби, чтобы не задавали лишние вопросы. Элоди, завидев брата, побежала к нему. Медсестра подобного не ожидала и обеспокоенное «Элоди» позади не подействовало на неё. Испугался и Жан, крича ей быть помедленнее, потому что Кевин не поспевал за ней, да и ей нельзя попросту. Элоди постоянно забывает об этом, и в этот раз тоже, она испугано останавливается. Жан опускается перед ней почти сразу, как только она подбегает, и ловит её в объятия так, будто проверяет настоящая ли она, целая ли. — Ты хорошо себя вела, пока меня не было? — спрашивает Жан, осторожно гладя её по кудрявым длинным волосам и щеке. Под правым глазом у Элоди маленькая родинка, а ещё на левой ключице и правой руке. Элоди соединяет два указательных пальца вместе и косит взгляд в сторону Кевина. — Э-ло-ди-и-и. Не отворачивайся! Я ведь знаю, что ты пытаешься сделать. Жан, ожидаемо, разгадал её стратегию и Кевин невольно улыбается. Элоди, сколько бы ни пыталась скрыться, Жан в любом бы случае нашёл её. — Она была умницей, — говорит ему Кевин. Взгляд Жана смягчается, но строгость никуда не уходит. Он знает, что Жан не будет ругать её, но всё равно подходит к ним, держа в руках маленькую ветровку. Нежно жёлтого цвета, с принтом цветов на одной стороне и двумя большими кармашками спереди. Кевин купил её для Элоди, в качестве подарка. Просто, без повода. Она так была счастлива, что не выпускала её с рук целый день. — Элоди? Элоди кивает быстро, утыкаясь носом ему в плечо. — Это правда. Я не вру! Её голос звучит чуть глуше из-за белого халата Жана, но в нём нет той усталости, что была раньше. Кевин подходит сзади почти незаметно. Холодный воздух тянется между зданиями, цепляется за открытую шею, за руки. Он не говорит ничего — просто накидывает ей на плечи ветровку. Элоди тут же прячет руки, не задумываясь. — Спасибо, — бормочет Элоди, чуть отстраняясь от Жана, чтобы удобнее устроиться. Кевин почти сразу встречается с Жаном взглядами, но лишь пожимает плечами, будто это ничего не значит. — Ветрено, — говорит он коротко. В этом есть логика, но не то чтобы. Это не совсем правда. Холодно — да, но не настолько. Элоди фыркает и чуть тянет Жана за рукав. — Мне разрешили погулять, — сообщает она важно, кивая в сторону медсестры, которая пока что не мешает их семейной идиллии. — Бегать мне пока нельзя. — И поэтому ты сразу побежала ко мне? — разоблачает её Жан. — Я и не собиралась, — закатывает глаза она, но его руку не отпускает. — Хотела просто тебя увидеть поскорее! — Тогда ты больше не бегаешь. Ты можешь видеться со мной без причинения вреда своему здоровью. Жан берёт её за руку и они вместе делают несколько шагов по каменной дорожке. Медленно, неспешно. Пожалуй, даже слишком медленно для ребёнка её возраста и Кевин это замечает почти сразу же. Жан тоже. Он подстраивается под неё без слов. Замедляется, чуть наклоняется к ней, чтобы не тянуть её за собой, в конце концов, ей нужно время на реабилитацию и восстановление. Они для этого здесь. Кевин идёт рядом, чуть позади, и смотрит на это дольше, чем нужно. Прикидывает, как долго Элоди будет мучиться, ведь она часто хватается за сердце, когда ей становится трудно дышать. Ребёнок не должен переживать и испытать подобное. И Кевин искренне рад, что Жан и его родители решили бороться с болезнью. Но факт остаётся фактом — почему родители Элоди не навещают её так часто, как того хотелось бы? В чём должна быть причина? Они идут медленно, почти неторопливо. Им незачем спешить, у них впереди целый день. Элоди лучше всего осваивается на свежем воздухе. Это не короткая прогулка, но какой бы она ни была — её всё равно придётся закончить раньше, чем того хотелось бы. Гравий тихо хрустит под ногами, пока где-то в стороне хлопается дверь, доносится приглушённый голос медсестры, но всё это остаётся фоном, который им не мешает. Элоди делает ещё несколько шагов и вдруг останавливается. — Я не устала, — говорит она сразу, не дожидаясь вопроса. Жан смотрит на неё сверху вниз. В этот раз он решил не спорить с ней и просто молчит. — Хорошо, мы просто постоим, — спокойно отвечает он. Она фыркает, но не двигается. Сжимает край своей ветровки в карманах, покачивается с пятки на носок и наоборот. Кевин мог бы подумать, что это всего навсего привычка маленьких деток из дома малюток, если бы не знал в чём в самом деле заключается причина такого поведения Элоди. Что ж, Кевин наблюдает за этим со стороны. Пока не стоит вмешиваться. — Неужели, ты всё ещё считаешь, что можешь меня обмануть? — добавляет Жан тише. — Нет, — честно отвечает Элоди после короткой паузы. — Но иногда мне хочется попробовать. Ты всегда с лёгкостью находил меня в прятках! — Ещё бы я тебя не находил, — смеётся тот. — Ты была слишком очевидной. — Не правда! — Правда. Жан хмыкает. Смотря на них, Кевину хочется свободно дышать воздухом и наслаждаться жизнью. «Они такие непринуждённые», по какой-то невиданной причине, это задевает Кевина неожиданно сильно. Потому что оно… лёгкое. Элоди не испытывает напряжения, а Жан находится рядом с ней без необходимости что-то доказывать. Вероятно… это напоминает ему времена, проведенные с Нилом, когда этот напуганный мальчик смотрел на него, как на врага и Кевину приходилось из раза в раз доказывать, что с ним Нилу нечего бояться, что всё действительно в порядке. Кевин отворачивается, будто ему есть дело до чего-то за оградой; смотрит на прохожих, машины, чего угодно. Куда угодно, лишь бы не смотреть на этих двоих. «Пожалуй, Тея бы сказала, что она слишком быстро устаёт», невзначай думает Кевин и замирает. Плечи едва ли напрягаются. Блядь. Какого хуя? — Нет, — тихо, почти беззвучно отрицает Кевин. Он не даёт мысли ни продолжиться, ни развернуться во что-то большее. Потому что так нельзя. Нельзя сравнивать их между собой — Жан и Тея кардинально отличаются между собой. Нельзя даже думать в эту сторону. Кевин сжимает челюсть и судорожно проводит ладонью по затылку, будто это может стереть то, что уже произошло. Когда он возвращает взгляд, Жан уже смотрит на него. Кевин хотел бы провалиться сквозь землю, потому что Жан ни в чём не виноват. Это всё больная голова Кевина… это ёбаный пиздец, который он допустил. — Кевин, — звучит где-то рядом с ним. Кевин, говорит он. Кевин, Кевин, Кевин. — Выглядишь не очень. Что случилось? — спрашивает Жан. «Если бы ты знал, о чём я думаю… не спрашивал бы меня об этом. Ты не был бы таким спокойным», наказывает себя Кевин, стремясь поскорее забыть о том, что его больной мозг подкинул ему. Это самая настоящая подстава. Кевин кивает быстрее, чем нужно, не осознав, как это выглядит со стороны: — Да, — это «да» звучит очень закрыто и скомкано. Жан не переспрашивает, но и не отводит от него взгляд. Чего он хочет? Почему смотрит? В какой-то момент, Элоди резко дёргает Жана за руку, и Жан, будто оклемавшись ото сна и не уловив ничего из того, что только что произошло между ними — медленно переводит взгляд с Кевина на неё. — Прекрати, — шепчет ему Элоди. — Ты его пугаешь. Жан по-птичьи склоняет голову набок, вопросительно смотря на младшую сестру, но та отрицательно кивает ему и снова шагает вперёд. — Пойдём дальше, — говорит она, уже тянув их за собой. Кевин и Жан в замешательстве идут за ней. Кевин сам не замечает, когда именно сокращает расстояние, когда Элоди сама тянется к его руке, чтобы держать Кевина рядышком. Элоди умный ребёнок, но он не ожидал, что настолько.

***

Элоди снова возвращается в привычный ритм больницы, но уже без прежней тревоги. Эбби напоминает ей об осторожности, которую нельзя игнорировать. Она ведь дитя, которое просто напросто хочет радоваться жизни, быть счастливой, нормальной. Бегать по паркам от выплеска большого количества энергии под ярким солнцем. Просто потому, что хорошее настроение. Но сейчас она не может. Взрослый человек запомнил бы это с первого, или со второго раза, но Элоди — ребёнок. Ей нужно больше времени для адаптации, несмотря на то, что детское тело восстанавливается в разы быстрее взрослого. В этом нет ничего плохого, наоборот, просто стоит следить за этим. Эбби осматривает её с особой внимательностью; проверяя швы, состояние кожи, дыхание, слушая сердцебиение. Её движения точные и уверенные, без лишней спешки, но и без мягкости, которая могла бы скрыть серьёзность ситуации. Элоди терпеливо выдерживает осмотр, лишь изредка морщась, когда дело доходит до перевязки: свежий шрам ещё тянет, кожа чувствительная, а любые прикосновения ощущаются острее. Дальше следуют процедуры, ставшие почти рутиной: уколы, проверка показателей, смена повязок, короткие переходы по коридорам под присмотром медсестры. Элоди держится лучше, чем можно было ожидать. Она не жалуется и не капризничает. Разве что быстрее устаёт и время от времени замедляется, словно сама себе напоминает о границах. Врачи говорят о положительной динамике, но не снимают ограничений, и это чувствуется в каждом их действии: в лишней проверке, в осторожных рекомендациях, в том, как её не отпускают из-под контроля даже на короткое время. Жана успокаивает тот факт, что всё идёт правильно — медленно. С тем течением времени, который возможен для Элоди. Потому что у них нет права на ошибку. Иначе это может стоить жизни маленькой девочки. Дверь в палату почти беззвучно закрывается, отрезая Жана и Кевина от голосов, от Элоди, от всего, что было внутри; там остаётся тепло и свет, которая излучает эта девочка. — Кевин, — зовёт он его, находясь где-то сзади. Но до Кевина не сразу доходит, что именно к нему обращаются. Он медленно оборачивается и видит Жана, который стоит чуть дальше по коридору. Где-то у окна, где свет падает неровно, ломаясь о стекло. Половина его кудрявых волос и серых глаз излучает тёплый оранжевый переход на другую, более тёмную сторону локонов. Кевин не может найти подходящее слово для сравнения, но глаза Жана сейчас выглядят, как дальний горизонт в открытом море. Без единого облачка или волн. Это просто горизонты сумерек и бесконечных вод. Он мог бы любоваться ими бесконечно. Взгляд Жана не направлен прямо на Кевина, но Жан и не делает вид, что занят чем-то другим. Он лишь ждёт, пока Кевин подойдёт к нему. Кевин рискует, когда подходит к Жану. Но его движения скомканные, а плечи напряжены. — Что? — спрашивает он Жана, надеясь, что тема разговора будет иной. Кевин надеется, что Жан не заметил ничего, что могло бы выдать его. Теперь, когда Жан полностью поворачивается к нему, окидывает быстрым, но внимательным взглядом — Кевин начинает по-настоящему нервничать. Жан смотрит на него пронзительно, может, даже отрешённо. Он не знает. — Ты странно себя ведёшь, — говорит Жан спустя долгую паузу. — Нет, — отрицает Кевин быстрее, чем успевает вообще подумать. Скажи, что ты не заметил. Пожалуйста, скажи, что ты ошибаешься и это не так. Жан едва ли приподнимает бровь. — Вот об этом, — он неважно указывает на Кевина, имея ввиду поведение, — я и говорю. Тишина повисает между ними и Кевин быстро отводит взгляд в сторону. Сильно сжимает челюсть и пытается расслабить кулаки. Это нервирует, потому что они не должны об этом говорить. Это ответственность Кевина — не Жана. — Я нормально себя веду. — Ты ведёшь себя так, словно наказываешь себя за что-то, — спокойно отвечает Жан. — Я не совсем понимаю, почему, но это именно так и выглядит. Ты словно боишься оказаться неправильным. Да, но одновременно и нет. Это бьёт сильнее, чем хотелось бы. Кевин хмурится, уже открывает рот, чтобы возразить ему, сказать, что Жан не прав и… закрывает его обратно. Потому что ему нечего сказать. Жан сокращает между ними расстояние, но всё ещё держится на приличной дистанции. — Ты цепляешься за каждое слово, — продолжает он тише, Кевин хочет, чтобы Жан замолчал, но рот словно перерезало бритвой. — Считываешь каждое движение. Смотришь, правильно ли ты стоишь, говоришь. Иногда мне кажется, что ты не дышишь. Кевин удерживает себя от горькой ухмылки. — Это ни о чём не говорит. — Говорит, — отрезает Жан. — Перестань отнекиваться и расскажи, в чём, чёрт возьми, дело. Моему терпению тоже есть предел. Да что за… он злится? — В чём дело Кевин? Ты никогда себя так не вёл. «Мы знакомы всего четыре месяца, ты не мог узнать меня так хорошо», хочет возразить Кевин, но вместо этого он говорит: — Это не твоё дело. Я в состоянии разобраться с этим самостоятельно! — Если бы ты с этим разобрался, мне бы не пришлось стоять здесь с тобой и вдалбливать в твою голову, что ты не поступаешь, как дерьмо. — Ну так не стой, — огрызается Кевин. С чего бы Жану вообще злиться? Да какого, блядь, чёрта? — Что не уходишь тогда? Я не держу. Кевин не следит за тем, как смотрит на Жана, но он может себе представить, что его выражение из себя представляет: упрямство, смешанное с «я справлюсь сам». А ещё угроза видимости. Но ведь Жан не является угрозой. Кевину не следует реагировать так остро на попытку Жана достучаться до него, но он всё равно злится, всё равно раздражается. Жан стойко выдерживает его взгляд. Кевин улавливает его нервозность. Он видит, как томно вздыхает Жан, как его нижнее веко едва дёргается вместе с маленькими ресницами. Как он двумя пальцами проводит по линии бровей к росту волос и жмурит глаза от того, что пытается унять дюжину мыслей и сконцентрироваться на то, что он должен говорить Кевину. — Кевин, — устало вздыхает Жан и Кевин ждёт новой порции претензий, но вместо этого следует спокойное: — Я не чья-то тень из твоего прошлого, от которого ты бежишь. Кевин едва заметно отшатывается от него, как от огня. Жан всё прекрасно видит. Конечно, он видит. — Я не жду от тебя правильных ответов или решений, — продолжает он. — И не собираюсь оценивать тебя по шкале «достаточно» или «недостаточно». Понимаешь? Тишина снова возвращается, но в животе у Кевина неприятно скручивается. Тошнота. Это — угрызения совести, сожаления. — Я ни с кем тебя не сравниваю, — сипло врёт Кевин. Жан с ним не спорит. И это куда хуже, чем если бы он собирался это сделать, ведь ложь Кевина слишком очевидна. — Я и не говорю, что ты это делаешь. Я лишь сказал, что ты ведёшь себя так, будто боишься, что я это сделаю. Да, потому что это ближе к правде, которую Кевин скрывает на тысячу и один проклятый замок. Кевин проводит рукой по лицу, будто стирает с себя что-то невидимое. Может, если облиться ведром ледяной воды — сможет прийти в чувства? — Ты слишком много думаешь, — добавляет Жан чуть мягче. Да, может быть. Но не только Кевин. — Кто бы говорил, — бормочет он. — Возможно, — Жан хмыкает, едва кивая. Ох, он не осознаёт насколько хорош собой. — Но я хотя бы не пытаюсь быть идеальным рядом с тобой. Кевин посмотрел на него уже иначе. Руки сами в растерянности опустились, потому что кое-какие слова всё же повлияли на него. — Я не пытаюсь быть идеальным. — Пытаешься. Но это не работает. «Почему не должно? Я ни разу не создал тебе проблем», не понимает Кевин. Ну правда, что не так? — Объясняй, — потребовал Кевин, потому что хочет разобраться в этом. — Рядом со мной тебе не нужно думать, что правильно, а что нет. С каких пор ты стал трусом? Ты никогда не был им по-настоящему, Кевин. Что изменилось? Жан приблизился к нему ещё на пару шагов. Кевин заставил себя устоять на месте, чтобы не спугнуть его, несмотря на то, что напуган сейчас именно он. Подождите, напуган?… — Неважно что ты сделаешь, или что ты скажешь, до тех пор, пока я прямо не скажу тебе об этом — всё нормально. Ты слышишь? Всё. Нормально. Слова такие простые, но осваиваются они так чертовки тяжело. Да разве в этом есть смысл? — Ты можешь просто быть без этого грёбаного контроля, знаешь ли, — цедит Жан, но его голос мгновение спустя сразу смягчается, потому что он упоминает сестру: — Ты нравишься Элоди явно не по этой причине. Она без ума от тебя и ты это знаешь. Кевин не осознаёт, что смотрит куда-то мимо Жана; в окно, в отражение стёкл балкона позади Жана, в свет — опять таки, куда угодно, лишь бы не на него. Насколько глупым он может быть? И насколько он может быть противоречивым даже с самим собой? Ему до боли комфортно и свободно рядом с Жаном. Кевину хотелось бы больше, хотелось бы быть частью их семьи — как Эндрю незаметно стал частью его. Он невольно задаётся вопросом «тебе тоже?», этот немой вопрос в его голове… Жан никогда не узнает, о чём он думает. Кевин не имел никакого права сравнивать Тею и Жана — он так пиздецки корит себя за эту оплошность, что зубы зло сводит. Но он должен быть честным с Жаном. От того, что он молчит, Жан отступает назад, будто их разговор окончен, но Кевин остаётся на месте. Молчание слишком затянулось и Кевин должен это исправить. Он сжимает пальцы в кулаки, но почти сразу же разжимает их, томно выдыхая. — Это не из-за тебя, — наконец признаётся Кевин. Жан неподвижен. — Это я уже понял. — Нет, — Кевин отрицательно качает головой. — Ты не понял… я не в этом смысле. Ты здесь совершенно не при чём. Тишина в очередной раз лавиной уничтожает между ними хоть какое-то пространство, но Жан всё равно ждёт. Кевин снова выдыхает. Он должен подобрать правильные слова, чтобы объясниться перед Жаном. — Дело в Тее, — он замолкает на секунду, будто проверяет, можно ли вообще это сказать вслух. — Она… правда, я не хочу называть её плохой. Она такой не является. Но это важно, поэтому говоря о Тее, Кевин смотрит на Жана. Ему интересно, не изменится ли что-то в его лице? Хотя бы немного? Может, он сможет уловить хоть тень неприязни или отвращения в свою сторону? Не меняется. — Она просто… блядь, — Кевин хмурится, потирая переносицу и подбирая нужные слова. Хотя бы это он ведь должен сделать правильно? Да. — Тея всегда знала, чего хочет. И как это должно выглядеть. И я всегда пытался ей соответствовать. Да и она старше меня, куда опытнее. Губы безрадостно рисуют улыбку — горькую. Кевин чувствует металический привкус крови. Похоже, что он искусал все губы, пока собирал себя воедино. — Постоянно пытался. Не было ни дня, чтобы я не делал этого. Жан молча слушает его, не перебивает. Это помогает ему говорить дальше: — Я не назову отношения с ней чем-то плохим, — добавляет Кевин тише. — Но если я делал что-то не так, я всегда это чувствовал. И сколько бы ни пытался всё исправить — бестолку. Она ушла, улетела, оставила его позади. Да уж… поистине Таврская крепость, что стояла на границе Римской империи. Поистине последний рубеж. Да вот не выстоял, разрушился. Ох, сколько же он угробил времени, чтобы забыть её. Сколько думал, что будет счастлив с ней. Но Кевин был бы настоящим дураком, если бы вернулся к ней. Он делает неопределённый жест рукой, раскрывая пальцы всей ладони, а потом поворачивая то туда, то сюда. Жан следит за движениями его руки, но они ничем не обусловлены. Слова даются легче, чем ожидалось. Ну, или он просто уже не может остановиться. — Даже если она мне не говорила об этом, я начинал думать обо всём заранее. Мне часто приходило в голову не расстрою ли я её этим, или, если бы я поступил так — как бы она отреагировала? Это был замкнутый круг. Кевин вдруг намного лучше понимает, почему Жан всё это время смотрит на него. Ничего не говорит, ждёт, терпит. «Тебе я тоже нравлюсь?» А чувствует ли Жан те же чувства, которые скомкались внутри и их не разобрать? Можно ли не понимать связь между ними, даже если они знакомы всего ничего? Ох, блядь… он был таким слепым идиотом. — Я не сравниваю тебя с ней, — говорит он уже спокойнее, чтобы раз и навсегда всё прояснить. — И не собираюсь. Никогда. Но я… — Кевин спотыкается о свои же слова, пытаясь высказать то, что он думает правильно. — Я не знаю, как это, по-другому. Но я хочу попробовать. С тобой. В конце концов, Жан выдыхает. — Я хочу, чтобы ты, кое-что усвоил, — начинает Жан. — Жан… — Не надо никаких «по-другому», — его просьба граничит с безумием, когда Жан принимает всё таким, какое оно есть. — Просто перестань пытаться делать всё «правильно» и выдохни. Моё мнение о тебе не поменяется, если мы кинем друг в друга парочку вещей во время ссоры. Кевин хмурится. — Это одно и то же. — Нет, — Жан качает головой, останавливая поток Кевина. — «Правильно» — это когда ты подгоняешь себя под чьи-то ожидания. Ты слышишь? Ожидания. Жан убедился в том, что он смотрит Кевину прямо в душу. Он не даёт никакой возможности отвернуться или скрыться под его пристальным взглядом. Это жестоко. — А «нормально», когда ты просто остаёшься собой и не разрушаешь себя изнутри просто потому, что тебе нужно кому-то угодить. А с этим ты справляешься. Как это называется, когда осознание наваливается на тебя лишь после того, как ты рассказал об этом кому-то? Что поступок с другой стороны действительно дерьмовый. Но тогда почему это не сработало с Нилом, который и день и ночь вытаскивал его со дна глубинной ямы, выбрасывая горсти бутылок, чтобы Кевин не сорвался, вызывая скорую помощь посреди ночи, когда Кевину было настолько хуёво, что он падал в обмороки и отказывался признавать реальность. Ему приходилось звонить его отцу, чтобы просто, блядь, понять, как его успокоить. Почему Кевин осознаёт это так поздно? Это нечестно. По отношению к его семье. — Как удобно ты устроился, думая, что обременяешь меня, — издевается над ним Жан. — Значит, сбегать от проблем, как трус, ты можешь, но когда дело касается решения этих проблем, то у тебя находится тысячи причин не делать этого? Что за хрень, Кевин? Только с некоторыми людьми можно говорить о том, что думаешь. С остальными — нужно думать, о чём говоришь. — Возьми грёбаную ответственность. Кевин злится на Жана потому, что он бесконечно ему нужен. Но то, от чего он пытается уйти — к этому всегда возвращается. Упасть с горящего здания, которое ты же и поджог, чтобы выжить. Падать будет больно, и мучительно долго. Тем более, с такой высоты. Один шаг в пропасть, нескончаемую бездну, ты никогда не знаешь, что тебя там ждёт. И ждёт ли вообще. И один шаг в бесконечный огонь, чтобы сгореть заживо. Стоит ли этот риск? — Возьму. Да. Стоит.

***

Кладбище встречает их тишиной, в которой нет ничего давящего. Лишь ровный, почти холодный воздух и редкий шорох ветра в кронах деревьев. Дорожки ещё влажные после недавнего дождя, и земля под ногами мягко пружинит, когда Кевин идёт вперёд, не оборачиваясь — он прекрасно знает дорогу, никогда бы не забыл. Жан не задаёт никаких вопросов с тех пор, как Кевин попросил его пойти с ним. Красные лилии в руках Кевина выглядят слишком ярко на фоне серого камня и приглушённых цветов вокруг. Он сжимает стебли, игнорируя боль в пальцах и только у самой могилы замедляется. Останавливается. Несколько секунд ничего не происходит, Кевин приноровился к тишине, которая каждый раз его здесь встречает. Он смотрит на имя, выбитое в камне, — Кейли Дэй. С чего бы начать? Или стоит ли вообще этого делать? Жан остаётся в стороне, не вмешивается. Он достаточно близко, чтобы быть рядом, но достаточно далеко, чтобы не мешать ему. Кевин выдыхает, медленно убирая с поверхности мелкие листья и пыль. Приседает и проводит ладонью по холодному камню, задерживая пальцы на буквах дольше, чем нужно. Буквы именуемые его матерью. — Привет, — говорит он матери. Голос тихий, неуверенный, хриплый. Горечь приходит сама, когда понимание настигает Кевина одной простой истиной — улыбка поверхностная, а утрата никогда не заживёт в его сердце, сколько бы раз он ни клялся себе прекратить приходить сюда и тревожить её. Кейли не простила бы ему такой слабости, но Кевин не простил бы себя, если бы оставил её. — Я… давно не приходил. Он опускает взгляд на цветы в руках. Красные. Яркие. Чертовски неправильные. Отец ненавидел их. Всегда морщился, когда видел. Говорил, что они приносят только плохое. И всё равно покупал их для неё. Всегда. Потому что Кейли любила красные лилии, а Дэвид не мог отказать ей. Кевин лихорадочно сглатывает, — соберись, чёрт тебя дери, — и кладёт лилии к основанию надгробия перед фотографией матери. Он садится, не заботясь о том, что брюки испачкаются. Локти упираются в колени, а пальцы сцепляются в замок. — У меня… всё нормально, — Кевин не повышает голос с тех пор, как пришёл. Может, боялся отпугнуть дух матери, а может, просто был не в состоянии препираться. — Правда. Он понимает, что звучит странно. Слова до боли простые для всего, что за ними стоят. Кевин смотрит перед собой, игнорируя окружающую среду — куда-то в пустоту. Так проще. — У меня есть работа, стремления. Сэр меня иногда раздражает, но без неё в доме скучно. Теперь я могу двигаться дальше, почти не оглядываясь на прошлое. У Нила тоже всё хорошо… с ним бывает сложно, но… не мне его винить в этом. Он нашёл для себя ценных людей и избавился от влияния Натана, ха-ха… представляешь? Я думаю, ты бы им гордилась. — Кевин замолкает на мгновение, подбирая слова. С каждым разом ему даётся это сложнее. Интересно, смотрит ли она на него с неба? Слышит ли? — У отца… ох, да всё то же самое. Он всё ещё ворчит, считает, что я делаю что-то не так, но мы больше не ссоримся. Мне… мне следовало гораздо раньше прислушаться к нему. Кевин приказывает себе остановиться хотя бы ненадолго, потому что последние предложения он даже не проговаривает, а шепчет, мямлит. Его практически не слышно. Он проводит ладонью по лицу, потирает лоб, гладя круговыми движения кожу при помощи большого пальца. Ха-ха, его рука мелко дрожит. Боже, что за безобразие, Кев? Что за неумение держать себя в руках? Эбби однажды говорила, что если вспоминать покойников лишь со слезами и горечью — они никуда не упокоятся с миром, потому что ты не можешь и не хочешь и их отпускать. Но разве Кевина можно винить? Разве Кейли заслужила смерти? Она даже до тридцати не дожила. — Эбби, — при упоминании этой женщины его голос становится мягче. Ох, любимая Эбигейл. Драгоценная. — Она бы тебе понравилась. Потому что это правда. Эбби — лучик света, которая заботится о своих детях и муже. Если бы у них была возможность, они смогли бы понять друг друга? Может, даже подружиться? Кевин был бы счастлив. Он радуется от одной лишь мысли об этом. Эбби прекрасная мачеха. Она — агония и смирение, восход солнца и звездопад желаний. Порождение и исцеление. Отец описывал её иначе; маленький огонёк в тёмной комнате. Бесконечная тьма и — вот она, страх, именуемой «надежды», — значит ли это, что Эбби смогла достать до глубин Дэвида? Несомненно. Иначе и быть не могло. Пожалуй, тишина больше не кажется ему чужой. Жан в какой-то момент подходит к нему и садится рядом, не взглянув на него. Кевин и не хочет думать, что у Жана в голове творится, видя его отчаяние. По сути своей, Кевин успел и забыть, что Жан вообще здесь находился. Прикосновение тут же срабатывает. Зрачки Кевина неосознанно расширяются, а плечи и корпус замирают. Осознание того, что ему тяжело вдохнуть и выдохнуть пугает его, но Кевин заставляет себя дышать и сглатывает ком в горле. Когда ладонь Жана опускается между его лопаток, Кевин буквально не слышит ничего, кроме собственного колотящегося сердца. В ушах после шума наступает молниеносная пауза и его разум растворяется в мёртвой тишине. О чём он только что думал? Или позабыл? — Кевин, — зовёт его Жан. Кевин медленно поворачивает к нему голову и видит перед собой две светло-серые глубины первозданного света. Глаза Жана всегда были такими? — Ну наконец-то. — Что? — тупо спрашивает он. — Мёртвые не разговаривают, — да, так и есть. Кейли не заговорит с ним. — Но ты не дашь ей упокоиться таким образом. Что-то в нём щёлкает внутри и Кевин больше не понимает, что творит. Он отпихивает от себя Жана и стремительно вырывается с его рук. — Чёрт побери, Кевин! — сразу же встаёт следом Жан, пытаясь ухватиться за него. — Сядь обратно. — Отъебись! — кричит он на Жана с нарастающей паникой. — Думаешь, это так легко?! Забыть о ней? Ты издеваешься надо мной? — Перестань, мы на кладбище… — Я в жизни не смогу оправиться от этого! Это невозможно. Ничто и никто, никогда не вернёт ему мать. Он больше никогда не заговорит с ней, не обнимет. Она больше не напоит его ромашковым настоем, когда Кевин будет болеть, а проходя мимо цветочных садов и магазинов — не посмотрит на лилии, как на обычные цветы. Потому что они таковыми не являются. Взгляд Жана пустой, до боли пронзительный и чертовски нежный. Этой нежности быть не должно. К Кевину неспешно подходят, протягивают руки и он оказывается прижатым к Жану. — Я не имел ввиду, чтобы ты забывал её, — шепчет он, пытаясь быть мягче, но стержень у Жана куда более крепкий. — Но Кейли не упокоится, если ты будешь каждый раз при виде её могилы впадать в панические атаки. Кейли не то, что не сможет упокоиться — она наверняка выпотрошит его наизнанку, если узнает об этом. Если бы могла узнать. — …… — Расскажи мне о ней, — просит Жан. Он продолжает смотреть на камень, на лилии, которые всё ещё кажутся слишком яркими на этом тусклом фоне. Пальцы машинально сжимают одежду Жана, хотя в этом уже нет никакой необходимости. — Она… — он запинается на первом же слове и тихо усмехается, будто сам над собой. Неужели, Кевин, ты даже такую простую вещь не способен сделать? — Я не знаю, с чего начать. Но могу сказать, что мама не была мягкой. Ну… могла, но не в привычном понимании. — Объяснишь? И Кевин рассказывает. Всё, что помнит. Всё, что мог знать о ней. Всё, что мог заметить, живя бок о бок, когда был маленьким. Это правда — Кейли никогда не была мягкой в обычном понимании. Если она говорила, что «ты справишься», так оно и было. Никогда не сюсюкалась с ним и не говорила пустых слов, например, «всё будет хорошо», когда это было не так. Но когда Кевин болел, когда ему было чертовки плохо и он был прилипчивым в кровати, Кейли не отходила от него ни на минуту. Не оставляла, когда обычный ребёнок не мог разобраться с температурой тридцать восемь, и уж тем более, не называла его малолетним отшельником. — Мама любила вставать по утрам, чтобы посмотреть на рассвет, — Кевин открывает глаза, чуть хмурится, будто сам не ожидал, что начнёт именно с этого. Он отстраняется от Жана, чтобы затем провести дрожащими пальцами по своему затылку и шее. Но сам Жан не отпускает его. — Ей нравилось, когда никто не мешается и она может побыть в тишине. И заваривала кофе на двоих. Всегда один и тот же. Всегда. Даже если знала, что отец скажет, что он слишком крепкий и будет ворчать. Вина исчезает, когда Кевин осознаёт, что его улыбка стала куда более искренней и мягкой. — А он пил и любовался ею. — Мистер Ваймак любил её, — заключает Жан и его черты лица больше не кажутся такими чужими и пугающими. — Удивительно, что доктор Уинфилд смогла собрать разбитые осколки. — Она Ваймак, Жан. — Ок. Ты в любом случае понял, о чём я. — Да, — говорит Кевин, но на самом деле это и «нет». — Но Эбби совершенно другое дело. Она исцелила его. Я рад, что она появилась. Слова, кажется, заканчиваются, но внутри всё ещё что-то остаётся — неоформленное, тянущееся, как тонкая нить, которую он не решается оборвать. Кевин медленно проводит ладонью по собственному лицу, он задерживается на переносице, будто собирается с мыслями, которые уже не нужно говорить вслух. Жан рядом с ним почти не двигается. Ну, разве что только его рука — тёплая, уверенная — остаётся между лопаток Кевина и не давит. Кевин на мгновение опускает голову, глядя на лилии. Красные лепестки дрожат от слабого ветра, цепляются друг за друга, словно не хотят разъединяться. Жан странно хмыкает, кратко посмотрев на портрет покойной Кейли Дэй и возвращает свой взор на Кевина. Слова больше не идут. Кевин и не видит в них смысла. Он смотрит на руки Жана, которые ещё не отпустили его и Кевин старается сместить эти мысли в другое направление. И игнорировать тёплый трепет текстуры кожи, который отзывается на прикосновения Жана. — У тебя есть Элоди, — всё же смотрит он на Жана, сглатывая тяжелый ком в горле. — Береги её. — У меня есть и Элоди, и ты.