Игольница

            Вот и прошли каникулы. В университете они не приносили того же восторга, что в школе. Теперь Дазай не мог похвастаться тем, что вырос за лето или стал быстрее бегать. Зато очки приобрёл получше (и даже не по цене почки). Взрослые радости — они такие, тихие и скучные.       Однокурсники тоже не сильно искрились, однако каждый был рад видеть свою маленькую компашку по интересам. Йосано сердечно обнималась с Рампо. Куникиду она тоже пыталась поймать и затискать, но тот уже носился с каким-то поручением. Тачихара положил руку на плечо Акутагаве. Из уст в уста переходил слух, что к ним кто-то перевёлся. Вроде этого «кого-то» Мичизу даже знал. Дазай подошёл поближе, чтобы услышать уже однозначный ответ, но его опередил телефонный звонок.       Тачихара тяжело вздохнул, ответил на входящий и начал рассказывать, как пройти аудиторию. Всё бы ничего, но контакт был подписан странно. «Игольница».       Любые вопросы отпали, когда новенький вошёл в кабинет. Проколотая бровь, по несколько серёг в каждом ухе, пара колец вокруг нижней губы и… Чёрт, если Дазаю не померещилось, то во время разговора у него что-то блестело во рту.       Действительно, игольница. Иначе и не скажешь.       Зачем нужно было столько железа на лице, Осаму так и не понял. Его новоявленный однокурсник и от рождения обладал цепляющей внешностью: голубые глаза не уступали в яркости вроде бы некрашеным волосам, веснушки покрывали лицо и шею, углы челюсти и бровей невольно приковывали взгляд. Вкупе же с кучей металла и каким-то полупанковским выбором одежды картина становилась слишком вычурной и аляпистой. Почти пошлой, если спросить Дазая.       В норме человек на незнакомое и странное реагирует по схеме «бей-беги-замри». У Осаму три эти реакции сливались в четвёртую — сарказм.       — Тебя кто-то принял за куклу вуду? — поинтересовался Дазай, нарочито внимательно разглядывая новенького с ног до головы. — По размеру как раз подходишь.       Новенький повернулся, впервые посмотрев на Дазая прямо. Глаза яркие, как электрический разряд, на секунду заставили Осаму замереть. После стали известны два новых факта: то, что незнакомого неформала звали Чуей, и то, что они с Чуей не поладят.

* * *

      До их литературы и лингвистики Чуя учился на переводах. Потом решил, что с подтверждённым C1, плавно идущим к С2, любой гуманитарный диплом делает его потенциальным переводчиком, поэтому можно попробовать более широкий профиль.       Признаться честно, сначала Дазай не поверил, что у Накахары настолько всё хорошо с языками. Да, это предрассудки, но никто из нас от них не свободен. Выглядел Чуя так, словно учился в лучшем случае на дизайне, в худшем — как будто бросил школу, ведь «образование нам навязывают капиталисты».       Через пару дней произошла роковая пара иностранной литературы, где французские стихи зазвучали на языке оригинала. С тех пор Артур Рембо, их вечно угрюмый преподаватель, стал главной фанаткой Накахары Чуи.       Группа тоже приняла новенького тепло. Тачихара знал его уже несколько лет через общую байкерскую тусовку. Именно Мичизу всем рассказывал душераздирающую историю о том, как Чуя в пятнадцать получил шрам и упрашивал родителей о пирсинге, чтоб тот отвлекал внимание от полоски через бровь. Лучше бы они тогда согласились, а то запоздалая гиперкомпенсация вышла явно избыточной.       Рядом с Йосано и её длинными юбками Чуя выглядел так, что хотелось отогнать его подальше, пока не научил хорошую девочку курить. Правда внешность и тут лукавила: хорошая девочка была в завязке уже полгода как. Это оказалось вдвое больше рекорда Накахары. Общие темы у этих двух любителей перчаток появились в рекордные сроки. Они постоянно садились рядом, а Акико ещё и напрашивалась прокатиться на мотоцикле.       Даже Рюноске почему-то с Чуей здоровался, будто давно его знал. Словно того было мало, на перемене к последнему однажды подбежала первокурсница Гин. Младшая Акутагава что-то спрашивала про пирсинг, а ей охотно отвечали. Чуя ещё и демонстративно согнул ухо, показывая длинную штангу на два прокола — вроде они звали это «индастриал» — со всех сторон, а потом посоветовал мастера.       У одного Дазая с Чуей не ладилось. Не сказать, что они активно друг друга ненавидели. Просто взаимно раздражали. За полтора месяца Осаму так и не услышал от него обращения по имени, только приевшееся «очкарик». Впрочем, он игольнице ни капли не уступал.       Их словесные перепалки стали чем-то вроде местного развлечения. Однокурсники то закатывали глаза, то подначивали, но в целом относились к этому с терпимостью. Особо всем полюбились их споры в беседе группы. Всем, кроме Куникиды. Он на правах старосты разгонял подобное.       Иногда Дазаю становилось интересно: почему именно Накахара. Почему именно при взгляде на него под кожей что-то зудит, а на языке начинают вертеться подколки. Найти ответ не получалось. Виновато как будто всё сразу и ничего конкретного.       Чуя просто цеплял, именно из-за этого Осаму открывал рот. И скетчбук.       Если бы Дазая спросили, какой стереотип о рисующих раздражал его больше всего, он бы назвал романтизацию факта того, что тебя кто-то нарисовал. Работай всё, как в подростковых фильмах, у Осаму уже был бы гарем состоящий из пары десятков незнакомцев, симпатичного бордер колли и трёх голубей, которые образовали занятную композицию на подоконнике во время лекции философии.       Осаму делал небольшие зарисовки с начальной школы. Высокой цели у этого не было: просто он часто обгонял класс и скучал. Скука была его главным и единственным учителем. В конце концов карандаш и бумага всегда рядом, а делать хоть что-то нужно. Годы практики не могли не оставить свой след, однажды Дазай понял, что у его набросков появилось портретное сходство с оригиналом. С тех пор зарисовкам выделяли небольшую книжечку формата А6, чтоб можно было носить в кармане. Таких накопилось уже штук пять.       Несколько страниц текущей были посвящены Чуе. Точнее, попыткам понять, что в нём Дазая раздражало. Или доказательству, что Накахара не такой уж особенный. Что если разобрать его на линии и тени, то останется ровно такая же обрубовка, с которой начинают рисовать любое лицо.       Пара шла. Фукудзава рассказывал тему, по которой Дазай прослушал аудиокнигу ещё летом. Его лекции он давно не конспектировал, у Юкичи всё решали устные семинары, а их можно сдать и так. Именно поэтому Дазай хаотично тыкал в бумагу автоматическим карандашом, ставя веснушки на очередном портрете одногруппника.       Когда много лет рисуешь, начинаешь смотреть на людей чуть иначе. Понимаешь, что тебе не обязательно считать их бесподобно красивыми, чтобы находить интересными. Именно поэтому пара набросков — ещё не признание в любви. Это скорее особая форма любопытства. Попытка нащупать эту интересность, понять и повторить карандашом. У кого-то разгадка крылась в нестандартном разрезе глаз, у других — в экстравагантном образе, а у Чуи… У Чуи в чём-то другом.       Дазай снова провёл линию, сравнил с предыдущей, стёр. Не то. Опять не то.       Где-то между проколотой бровью и веснушками, между дерзким взглядом и лёгкой ухмылкой, скрывалось то, что он никак не мог поймать. И это бесило.       Не меньше раздражала асимметрия: бровь проколота слева, а два кольца на нижней губе стоят справа, по три прокола в ушах расположены по-разному с каждой стороны. Будто специально на нервы действует. В чём вообще смысл добровольно делать себе рану, а потом пихать туда железку? Это точно не форма селфхарма?       Чуя сидел через проход и одно пустое место, слегка наклонившись над конспектом. Его волосы, яркие даже в откровенно непрофессиональном свете аудитории, отбрасывали рыжеватые рефлексы на страницы. Он что-то быстро записывал, время от времени покусывая кончик ручки.       Осаму прищурился, переводя взгляд с бумаги на живую модель. Вместо уже привычной картины он увидел поднятый лист, где наискось красовалась размашистая надпись «Окосеешь».       Чуя вернулся к конспекту, а Дазай — к своему блокноту. Но теперь он уже не мог сосредоточиться. Вместо того чтобы продолжать портрет, он разблокировал телефон, открыл нужный диалог и набрал сообщение:       

Очень остроумно

10:34

      Через пару мгновений на экране уже святился ответ, который Осаму не мог проигнорировать. Кукла вуду: Удивлён, что ты разглядел 10:35       

Подкол не защитан, у меня дальнозоркость

10:35

      Дазай правда хорошо видел дальше вытянутой руки. Если бы университете не нужно было постоянно читать или писать, он вообще без очков ходил. Они, вероятно, могли бы ещё немного поспорить в чате на эту тему, вот только Фукудзава внезапно прочистил горло и пальцы рефлекторно отложили телефон.

* * *

      Художника стоит подозревать во влюблённости, когда происходящее становится похожим на одержимость. Когда все лица напоминают одно конкретное, и даже если оных на листке нет, ты тут же угадываешь, кто на нём запечатлён.       Ведь это не просто зевающий рот, нарисованный по какой-то фотографии. Нет, тут в кадр попала штанга в языке. Внезапно, это даже не вызывающе. На соседнем развороте на мотоцикл опирается тоже не случайная фигура. Случайные люди редко используют вместо пояса свёрнутую бандану. Дазай до сих пор не понимал, чем она так ему понравилась, но факт оставался фактом, он так хотел повторить тот контраст, что впервые за всё ведение скетчбука разбавил простой карандаш красным. Кому принадлежала рука с маркером на ещё одной странице догадаться тоже не трудно. Спасибо за это перчаткам без пальцев.       За последние пару недель рисунки Дазая превратились в чёртов дневник наблюдения за Чуей. Началом конца стал диалог последнего с Тачихарой после теории литературной критики. Они обсуждали, как преподавательница отыгралась на их обоих. Видимо, чтоб облегчить тон разговора, Накахара вдруг бросил:       — Это всё потому что у меня тринадцать проколов. Надо четырнадцатый сделать.       Мичизу как-то хитро усмехнулся и пихнул его в в рёбра:       — Четырнадцать не звучит. Коли два, чтоб круглое число было.       Что же делал Дазай через пару? Правильно, пытался придумать, где Чуе лучше сделать ещё пару колец, пока не понял, что творит. Как назло, Осаму успел осознать кое-что: даже со штангой в языке у Чуи видно только десять проколов. Думать над тем, где могут быть ещё три, Дазай себе запретил. И так всё слишком походило на помешательство.       Это было… неловко. Он не стыдился своих зарисовок, но мысль о том, что кто-то может их увидеть, внезапно стала отталкивающей. Особенно если этим «кем-то» мог бы стать сам Накахара. Надо, чёрт возьми, заказать новый блокнот и перестать носить на учёбу этот.       Осаму взглянул на Чую. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво перекатвал в пальцах ручку. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязное окно аудитории, играл на металле его украшений, создавая на блестящей поверхности крошечные блики. Дазай вдруг представил, какого это было бы — провести пальцем по кольцам и накруткам. Они хотя бы тёплые? По идее да, всё-таки касаются тела. Только вот думать нужно не об этом.       Господи, как Осаму вообще во всё это угодил?       Он закрыл скетчбук с такой резкостью, что сидящий рядом Рампо дёрнулся и многозначительно хмыкнул. Хмыкать иначе Эдогава не умел. Но Дазаю не до него.       В портфеле завибрировал телефон. Куникида писал Акутагаве, что выбранную им тему уже занял кто-то другой. Обычный организационный вопрос, ещё и Дазая не касающийся. О таком можно забыть и не вспоминать, вот только…       С каких пор у него включены уведомления на беседу группы?       Дазай нахмурился, прокручивая чат вверх, пока не вспомнил, что сделал это пару дней назад, так как ждал ответа Чуи во время очередной мелкой перепалки.       Странная одержимость пирсингом — это всё-таки симптом. Самой болезнью было то, что Накахара нравился Дазаю сам по себе с его голосом, стилем, манерой отвечать и держаться. Это уже даже не смешно.       Это страшно.       Проблема не только в том, что он страдал по человеку, который его терпеть не мог. Она была в том, что Осаму знал, что это не просто так, что он сам же и постарался.       Каждая их перепалка, каждая колкость и насмешка. Всё это было ямой, вырытой его собственной рукой. И теперь он сидел на дне, задрав голову, и смотрел, как сверху мелькает силуэт. Яркий, рыжий и даже не догадывающийся, что там, внизу, кто-то есть.       И что самое дурацкое?       Дазай не знал, как из этого выбраться.

* * *

      Вообще-то у их группы пары сегодня начинаются с третьей, но они с Чуей стояли в фойе университета до начала первой. Ещё и с бейджами уродливого кислотного цвета. Почему? Потому что на конференцию нужна была пара добровольцев, чтоб раздавать воду и водить гостей. Являлись ли они с Накахарой добровольцами? Нет, но их переругивания окончательно довели Куникиду, и он не оставил им выбора. Жалел ли об этом Дазай? Немного. Да, ранний подъём очень хотелось приравнять к пытке, но зато Тачихара вдохновился и сделал бесподобный стикерпак из их лучших цитат.       На пороге зарождения было новое хобби Дазая — отвечать Чуе его же сообщениями. Внезапно к нему в этом присоединилась Йосано. Сообща, они добились от их жертвы фразы «Мы на литературном, а не на блядском юрфаке, хватит использовать мои слова против меня». Из неё, естественно, тоже сделали стикер.       Вокруг пустынно и тихо. Стеклянные двери пропускали внутрь мягкий, размытый свет — солнце только поднималось: его лучи ещё не набрали силу, они были бледными, водянистыми. Где-то вдалеке звенел чей-то телефон, эхо шагов дежурного охранника доносилось из коридора, но здесь, в этом углу, царила почти медитативная тишина.       Дазай прислонился к стене, скрестив руки на груди, и наблюдал за Чуей. Ибо больше не за кем. Ни у одного из них ещё не появилось энергии для их стандартных колкостей.       — Кофе бы — вздохнул Чуя через минуту, наконец приоткрыв один глаз.       — Кофе бы, — согласился Дазай. — Но автомат плюётся одной пеной.       — Жаль.       Тишина снова накрыла их: не неловкая, скорее нейтральная. Мир вокруг медленно просыпался, и они вместе с ним — просто два человека, которых слишком рано выдернули из постели.       Чуя потянулся, и Дазай невольно проследил, как задирается ткань его футболки, обнажая полоску кожи у пояса. Веснушки были даже там. Выходит, он весь такой пятнистый? Почему-то этот факт казался милым.       — Когда там регистрация начинается? — пробормотал Чуя, потирая глаза.       — Через полчаса.       Ещё один зевок. Ещё одна минута молчания.       И почему-то именно тишине и полусне, всё казалось проще.       Заскрипела дверь, послышались сдержанные голоса. Дазай разглядывал ленивые солнечные блики, скользящие по плитке, которой был выложен пол. Сухой воздух пах пылью, слабым ароматом чистящего средства и чем-то ещё — возможно, кофе из соседнего корпуса или просто иллюзией, навеянной их недавним разговором.       Луч солнца скользнул по кольцу в губе Чуи, превратив его в крошечную искорку.       — А зачем тебе вообще… — Дазай сделал круговой жест рукой. — Всё это?       Вопрос вырвался сам собой, без привычной издёвки. Чуя на секунду замер, потом пожал плечами:       — А что, нельзя?       — Можно. Просто интересно. — Дазай прислонился к холодной стене. — Это бунт? Или у тебя глубокий личный смысл в каждом проколе? Или ещё что?       — А смысл разве нужен? — Чуя лениво приподнял веко, словно только сейчас осознав, что вопрос задан всерьёз. — Мне просто нравится, как пирсинг выглядит.       — И всё?       — И всё, — Он повернулся к Дазаю, и в его голубых глазах внезапно мелькнуло что-то живое, слегка озорное. — Жизнь слишком коротка, чтобы не делать то, чего хочешь.       Дазай задумался, слова Чуи отозвались в нём странным эхом. Просто, почти банально — но почему-то именно сейчас, в этом полумраке пустого фойе, они звучали как что-то, что Осаму нужно.       Он скользнул рукой в карман, медленно провёл пальцем по обложке скетчбука, ощущая шероховатость искусственной кожи. Внутри — с десяток, а может уже и с два разных Чуй: задумчивых, смеющихся, злящихся. Чуй, которых никто, кроме Дазая, не видел. Осаму вдруг осознал, что больше не хотел прятать эти рисунки.       Без лишних раздумий он вырвал лист, аккуратно сложил его пополам и приготовился.       — Эй, смотри, — позвал Осаму, указывая за спину собеседника. — Там рамку металлодетектора выносят. Как думаешь, зазвенишь?       — М? — Накахара автоматически обернулся, нахмурившись. — К твоему сведению, титан не магнитится и не пищит на таких. Я даже на МРТ могу лечь, ничего не снимая.       Этого мгновения хватило. Дазай ловко сунул свёрнутый лист в задний карман его джинсов, едва коснувшись ткани кончиками пальцев.       — Идиот очкастый, — сказал Чуя, но без злости. Кажется, он правда ничего не заметил.       — Игольница, — парировал Дазай почти что тёплым голосом.       Вдали зазвенел звонок, возвещающий начало учебного дня. Скоро приедет первая делегация, придётся надевать эти уродливые бейджи и изображать из себя ответственных студентов. Но на душе теперь не так тоскливо и даже волнительно.

* * *

      Квартира Чуи оказалась такой же яркой, как и он сам: стены, выкрашенные в тёплые терракотовые тона, гитара в углу, заляпанная краской «кастомная» куртка, брошенная на спинку кресла. Дазай успел заметить всё это краем глаза, пока его не прижали к спинке дивана.       — Ты задумывался, — он наклонился, ловя губы Чуи вновь, — что с таким количеством металла во рту тебя нельзя целовать во время грозы?       — В мороз ещё хуже, — Чуя усмехнулся, и кольца в его нижней губе скользнули по зубам Дазая. — Тебя и без этого от моих железок не отодрать.       Осаму не ответил. Лишь заново прижался к тому самому месту, будто проверяя, холоден ли наощупь пирсинг. Тёплый он. Почти горячий. Как и во все разы до этого.       Как оказалось, Чуя умел понимать намёки. После обнаружения портрета они уже неделю прижимали друг друга к стенам во всех достаточно укромных углах университета. Оба ещё боялись хоть как-то назвать это, но Накахара завёл привычку вовремя снимать очки с Дазая. Сейчас вот они уже на журнальном столике. Хороший знак.       Формально, Осаму позвали играть в приставку. По факту — они включали этот несчастный Playstation уже минут пятнадцать, и Дазай был не против сдаться, потому что у него эйфория от взаимной влюблённости, а ещё немного кружится голова. Потому что от Чуи приятно пахнет кожей и табачным парфюмом, на вкус он — как самая ядрёная мятная жвачка, а на ощупь — сильно приятнее бумаги. К тому же, штанга во рту дарила новые ощущения, которые попросту не успели надоесть.       Где-то между попыткой уложить Чую на спину и не рухнуть самому, рука опустилась на чужую грудь, и вдруг под пальцами оказалось нечто… твёрдое?.. И острое, к тому же.       Дазай отстранился так быстро, что Накахара остался сидеть с приоткрытым ртом и полными недоумения глазами. Вероломная попытка стянуть футболку не прибавила им понимания ни на грамм. Посреди барахтанья в одежде причину такой смены настроения, кажется, поняли, и Чуя наконец перестал мешаться.       У него проколоты соски.       Дазай это больше ненамеренно нащупал, чем увидел. Все украшения у Чуи были одного и того же светло-серого оттенка с металлическим блеском. Глаза Осаму в свою очередь отказывались фокусироваться на таком близком расстоянии и всё сливалось. Он видел фигуру перед собой, как сквозь намазанную мылом линзу. Что особо обидно — штору за Чуей он видел просто прекрасно, хоть та и близко не такая интересная. С лицом подобное было не важно, его Дазай уже выучил, а вот тело Накахары было пока незнакомо.       — Чего ты… — Чуя не сразу понял, зачем Осаму отпрял от него, но потом замолкнул.       Не удивительно. Дазай знал, что в такие моменты щурится очень очевидно и все вдруг вспоминают, что очки для него не аксессуар. Он держался за теперь уже голые плечи Накахары, пока не поймал нужную дистанцию.       Чуя оказался крепче Осаму, чуть рельефным и впрямь веснушчатым везде. Сейчас ещё и подозрительно притихшим. Вполне объяснимо, вряд ли его каждый партнёр рассматривал с такой предельной серьёзностью, как Дазай с его глазами-предателями. Только вот серьёзность эта была вынужденной, ненастоящей. На самом деле внутри у Осаму только какое-то щекочущее тепло и любопытство.       Он видел Чую почти полностью. И Чуя, чёрт возьми, красивый.       Дазай медленно провёл пальцем по металлу: это была маленькая, аккуратная штанга с парой конусовидных накруток. Они и кололись.       Надавил чуть сильнее — Чуя резко вздохнул — и Дазай тут же отдернул руку.       — Больно?       — Нет, у меня всё зажившее, — Чуя усмехнулся, голос его звучал глубже обычного. — Просто чувствительно.       Кажется, Дазаю нужно было сказать что-то ещё. Хотя бы объяснить, насколько ему всё нравится, но весь словарный запас будто испарился. Выкипел от тепла, прилившего к щекам. Мысли редели, умные среди них, кажется, вообще перевелись. Когда он открыл рот, из головы полезло как раз то, что в ней осталось:       — Двенадцать, — констатировал Дазай, вольно опуская взгляд. — А тринадцатый у тебя?..       В этот раз молчание было коротким, но таким очевидным, приторным и полным недосказанности, что от него сводило живот.       — Если ты вдруг не видишь, серьги в пупке у меня нет, — Чуя непроизвольно рявкнул, от чего глаза Дазая вернулись к его лицу.       Бесполезно. Они обо понимали, куда Осаму смотрел секунду назад. И судя по всему, он был прав.       Чуя замер. Потом медленно, слишком медленно, провёл языком по нижней губе, зацепив кольца. Глаза его сузились, и в них вспыхнул тот самый блеск, от которого у Дазая перехватывало дыхание. Сухость во рту становилась заразной.       Осаму вдруг осознал, что его пальцы всё ещё лежат на чужой коже, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно без стетоскопа.       — Мне можно спросить, как ты к этому пришёл?       — Дурное влияние отношений с пирсером, — голос Чуи звучал всё ещё непривычно низко, хрипло, почти сдавленно. — Она говорила, что парню полезнее только сплит языка…       Сначала Осаму хотел удивиться выбору, но потом ещё раз посмотрел на Накахару и понял, что у них с его мастером явно было достаточно времени, чтоб заинтересоваться друг другом. К моменту осознания заторможенный от ситуации мозг сложил, зачем девушке партнёр с раздвоенным языком.       Не будь Дазай так ошарашен, присвистнул бы.       — Твоя бывшая явно знала, чего хочет от жизни.       — Эй! — возмутился Чуя. — Это обеим сторонам приятно… К тому же оказалось, что уздечка заживает легче, чем многие проколы уха.       — Серьёзно?       — Сам был в шоке.       Чуя сидел, слегка откинувшись, его пальцы нервно постукивали по колену, а взгляд, обычно такой уверенный, скользил мимо, искал точку для фиксации.       Дазай наблюдал за ним, за тем, как рыжие ресницы отбрасывают тень на скулы, как грудь слегка подрагивает от дыхания. Он вдруг осознал, что впервые видит Накахару смущённым. Не злым, не язвительным, не насмешливым — а именно таким: немного растерянным и застигнутым врасплох.       И это было прекрасно.       Кожа под пальцами Дазая становилась горячее, пока он двигался ближе. Терракотовые стены, приставка — всё это больше не имело значения. Важны были только жар дыхания на шее, шероховатость швов на джинсах Чуи, и тихий шорох ткани, когда один из них невольно дёрнулся.       — Можно? — спросил он, опуская руку на край штанов.       — Серьёзно? — Чуя поднял проколотую бровь. — Вот так, без всего?       — Ты говорил, что чист.       Чуя громко фыркнул. Хоть он в итоге и положил руки на ширинку, всё равно пытался звучать осуждающе:       — Ты такой легковерный или неромантичный?       — Если любишь розы и свечи — надо было предупреждать заранее.       Жужжащий ход бегунка молнии. Чуя прыснул сквозь губы очень похожим звуком, Дазай снова наклонился ближе и перестал видеть чётко. Придётся наощупь.       — В следующий раз сам принесу вино, — ответственно заявляет Чуя и ложится на спину.       — Ловлю на слове.       Кожа под пальцами была разной: гладкой на рёбрах, шершавой на старых шрамах от падений с мотоцикла, но почти везде одинаково обжигающей. Дазай запоминал её, будто рельеф на карте — здесь изгиб ключицы, здесь дрожь от прикосновения, а если потрогать там, то можно услышать прерывистый вздох.       Это удовольствие, которое хотелось растягивать. Насколько бы ты не был уверен в своём теле и сколько бы опыта у тебя не было, первый раз с новым человеком всег особенно трепетный и до головокружения нервный. А Накахара, кажется, и без этого отзывчивый: и это дурманит. Ему хотелось делать приятно.       Хоть детали Дазай не различал, он хорошо их додумывал по ритму дыхания, шорохам, ощущению того, как Чуя под ним стаскивает с себя одежду, а потом тянется навстречу. Пока нельзя. Осаму ещё не наигрался. Не поднимая головы от торса Накахары, он несколько раз вернул его руки на диван.       — Мне что, не шевелясь лежать? — слышится где-то сверху недовольное ворчание.       Дазай отчасти рад тому, что целовал Чуе живот, пока дал волю рукам. Если бы было видно, насколько бесстыже он улыбался, Накахара мог бы спихнуть его на пол. У людей отчего-то зачастую пропадает чувство юмора, когда появляется эрекция.       — Расслабься и получай удовольствие, — в паузу межу двумя половинами фразы Дазай царапнул зубами кожу чуть ниже, — можешь считать благодарностью за гостеприимство.       Оказывается, если сползти на уровень паха, то расстояния хватает для фокуса на лице. Дазай этому невероятно благодарен, потому что одно дело ёрзанье от нетерпения, а совсем другое — взгляд. Такое воображение не дорисует: Чуя потешно хмурится и шипит, но где-то в глубине глаз блеск похоти напоминает взмахи белым флагом. Вкусное зрелище.       Белья на нём уже нет. Дазай наощупь находит сначала сам член, а потом заветный пирсинг — расположенный прямо под головкой короткий стержень с двумя металлическими шариками на краях. Они ощутимо крупнее накруток украшений в ушах и брови. Даже от легких касаний Накахара запрокидывает голову назад. Клин его челюсти и белое горло эффектно контрастируют со стенами. Если память не разморит удовольствие, Дазай однажды это нарисует.       — Медлишь… — цедит сквозь зубы Чуя.       Он так старательно пытался не звучать умоляюще, что Дазая почти согнуло пополам самого перед тем, как он вновь провёл резцами вдоль косой мышцы. Просто чтоб ещё послушать, как сбивается дыхание у них обоих.       — Разве?       В этот раз свист втянутого воздуха был громче. Чуя поднимался на локтях с явным намереньем, и если бы его не выгибало от перекатывания штанги пирсинга в проколе, он, вероятно, успел бы крепко схватить Дазая за волосы. Сомкнутые на члене губы протест сильно смазали и обмякшая ладонь соскользнула с макушки Дазаю на плечо, так ничего и не сделав.       Прозвучали какие-то ругательства, Осаму их не разобрал, оглушённый другими чувствами. Он сменил положение, сильнее наполз на Чую, чтоб придавить собственным весом его бёдра. Неконтролируемые толчки — это рискованно, а риска сейчас не хочется.       Дазай чувствовал, как скруглённый металл упирается ему в язык. Непривычно, но терпимо, пока не слишком глубоко. А сильно глубоко как будто и не нужно — у Чуи по бёдрам и так идёт мелкая дрожь. Левая рука с упоением ловила эти едва заметные подрагивания, пока правой Дазай помогал себе, наминая мошонку.       Чтоб месяц назад ему кто-то сказал, что однажды Дазай найдёт себя у новенького между ног. От осознание перемен, произошедших за последнее время, сладко тянет внутри. Когда же Накахара впервые неприкрыто застонал, Осаму вовсе растерял все посторонние мысли.       От Чуи пахло чистым телом и совсем немного солью, в этот запах вмешивался отголосок горьковатого вкуса на языке. Тело плавило. Хотелось просто растечься по дивану, будто ноги у Дазая не подпирали подлокотник коленями. Его так повело, что Осаму чуть не проворонил момент, когда в горло всё-таки попробовали толкнуться.       Пришлось крепко схватить Чую над тазовыми костями и вдавить в диван под почти жалобное скуление. Дазай всё-таки соскользнул ртом с члена, не без облегчения сомкнул челюсти и вытер губы. Не то чтобы последнее сильно помогло, но кого это волнует?       — Терпение… — хрипловато скомандовал Дазай.       — Тебе легко говорить, — не своим голосом огрызнулся Чуя и всё-таки разок потянул за каштановые волосы.       Дазай невероятно при этом лицемерил, потому что сам испытывал невероятное удовольствие от полного отсутствия тго самого терпения у Накахары. В нём что-то умирало и воскресало каждый раз, когда он видел затуманенные поволокой голубые глаза.       Пока Осаму высовывал язык и вновь дразнил, вылизывая то одну накрутку, то вторую, он думал о том, что согласился бы всю жизнь провести на этом неудобном коротком диване, если Чуя останется рядом и продолжит также бурно реагировать на его провокации.       Кажется, что-то ещё должно было прозвучать в ответ, но после ускорения движений языком, Чуя резко выгнулся, и слова потерялись где-то между вдохом и стоном. Его руки вцепились в подвернувшуюся диванную подушку, пальцы сжались так, что костяшки побелели. Дазай почувствовал, как под его ладонью дрогнули мышцы живота.       А потом что-то тоненько звякнуло.       И ещё. И совсем тихо, будто укатилось.       Попытки Дазая оглядеться были очевидно бесполезными, поэтому он посмотрел на Чую. Тот с ошарашенным видом водил взглядом по полу. Кажется, Осаму понял.       — Ебать ты старательный… — Чуя с трудом выдавливал из себя слова, голосу не хватало оставшегося в лёгких воздуха. — Оттуда у меня ещё не скручивали.       — Не отвлекайся, — буркнул Дазай перед тем, как снова открыть рот и закончить начатое.       — Чёрт, — прошептал Чуя так, словно он только что пересёк финишную черту марафона. — Ты…       Он не договорил. Пальцы, ещё секунду назад вцепившиеся в подушку, теперь беспомощно скользили по ткани дивана, будто искали опору во внезапно перевернувшемся мире.       Дазай медленно поднялся, ощущая на языке солоноватый привкус. Губы были влажными, дыхание — неровным. Он провёл рукой по подбородку, стирая капли. Не то, чтоб глотание входило в список его сокровенных фетишей, но так банально проще, чем убирать потом.       — Ты как? — спросил Осаму, хотя ответ был очевиден.       Чуя лежал, запрокинув голову, рыжие волосы растрепались, создавая похожий на языки пламени силуэт на подушке. Грудь поднималась и опускалась слишком быстро, на щеках горел румянец, от которого веснушки казались ещё ярче.       — Да, просто… — Он провёл ладонью по лицу, задевая кольцо в губе. — Блять.       Дазай не смог удержаться от улыбки.       — Это комплимент?       Чуя фыркнул, в его глазах всё ещё стояла лёгкая дымка. Дазай подполз выше и лег ему на грудь. Лежать на ком-то откровенно приятнее, чем на диване.       За окном проехала машина, и свет фар мелькнул по потолку и стенам, осветив на секунду гитару в углу, очки на столике, футболку, сброшенную на пол. Потом снова стало темно, и остались только они — два тела, два сердца, два рваных дыхания.       — Знаешь, что мы сейчас будем делать? — спросил Чуя, лениво гладя Дазая по спине.       — Всё-таки включим Playstation? — не без издевки предположили ответ.       — Это тоже. Но сначала я покажу тебе, где у меня хранятся запасные накрутки…