Добро пожаловать в ад

***

Томный стук раздавался с четкой частотой. Тяжело представить, что такая безумная точность может быть воссоздана человеком. А может ли неким подобием человека? Тяжело осознавать, что оно где-то рядом. Чон У старается не думать об этом. Удары постепенно подползают все ближе и ближе и он больше не может противиться ужасу, что поглощает все живое внутри, пробирает до костей, заставляет сердце биться птицей. Стук на мгновение затихает. Мертвая тишина охватывает его полностью, заполняя изнутри липким страхом. Он все еще не чувствует спокойствия. Последняя капля надежды со звоном разбивается о его скальп. Мельчайшие осколки разлетаются по черепной коробке без возможности когда-либо вновь собраться воедино. В омерзительную, уродливую детскую веру. Стук возобновляется. Совсем рядом. За дверью. Это заставляет мысли Чон У пуститься в неразборчивый пляс в пустой голове. Громкий вальс, безликая толпа кружит, кружит, кружит... Все вокруг превращается в темный отблеск наступившей ночи. Яркий свет дорого украшенных люстр бьет в глаза, когда перед ним оказывается прекрасная девушка. Он держит ее за талию, но от чего-то растеряно смотрит в пол, избегая контакта с безликой толпой, внушающей страх, будоражащей его кровь. Музыка становится все громче и громче, пышный помпезный зал сияет золотом, искусные платья, дорогие костюмы и громкий вальс. Толпа кружит, кружит, кружит. Музыка казалось не кончится никогда. Он навечно в этом изумлении золота и дорогих гостей. Чон У поднимает глаза и, о ужас, не видит чудесного личика незнакомки, что держит его за руку все это время. Видит зияющую дыру. Через звуки вальса становится разборчивым и другой. Томный стук. А вальс все продолжается и все кружит, кружит, кружит... Глаза остервенело смотрят в потолок, когда его руки складываются на груди и на губах остается легкий шепот молитвы, сменяющий до одури сладковатый металлический привкус. Слова звучат неразборчивым потоком, словно он разъясняется на несуществующем языке, понятном только ему самому, но Чон У в панике говорит все быстрее и быстрее, проглатывая буквы, продолжает молить Всевышнего о прекращении своих мук, о быстрой кончине. Страх разливается медом по всему сознанию. Медленно и тягуче. Перед глазами плывет. Он не может бежать. Он не хочет бежать. Его ноги словно приковали к этой комнате. За ее пределами не существует и его. Дверь навязчиво скрипит и пляска смерти затихает. Звук разрезает мученика пополам. Он хватается за голову и свирепо воет, пытается ее открутить к чертовой матери, да побыстрей, пока оно не добралось первым. Поздно. Оно уже близко. Чужие руки грубо хватают запястья и с силой отбрасывают их. В следующее мгновение мерзкие худые пальцы, вцепившись в угольно-черные волосы, бешено тянут на себя до характерного щелчка тоненькой шеи, обращая лицо мученика вверх. Испуганные щенячьи глаза встречаются с темно-карим омутом чужих очей. Он — посланник дьявола, каратель, безжалостный потрошитель. Губы монстра растягиваются в удовлетворенной улыбке, обнажая преровные белоснежные клыки. Оно уже мысленно разрывает его голову на мелкие лоскуты и жадно осматривает содержимое. Чон У дико бегает глазами по силуэту напротив и от леденящего ужаса стынет кровь в жилах, пульс звучит в голове с каждой секундой все громче и громче. Чужая рука неожиданно резко впечатывает лицо мученика в стол. Раздается громкий хруст и Чон У безжалостно воет. Он пытается сопротивляться, пока находится в сознании. Незамысловатый набор комбинаций повторяется, пока скулеж полностью не смолкает, некогда ангельское личико не превращается в кровавое месиво, а худенькое тельце полностью не теряет контроль над собой. Тогда оно крепко хватает израненные запястья с безобразными темными отметинами на белоснежной мягкой коже, ногой приоткрывает скрипучую дверь и медленно выходит из комнаты задом, волоча за собой обессиленное тело, оставляющее по всему коридору темно-алые полосы...

***

Плотные стены с тщательно продуманной звукоизоляцией, холодный бетонный пол и старый, некогда плюшевый и приятный наощупь, тёмно-синий вылинявший плед — его новый дом. Он давно осознал, что выть, кричать, молить Господа о помощи — не имеет никакого смысла. Господь не слышит его. Будь иначе, Чон У не оказался бы в этом аду. Приложив все свои оставшиеся силы, мученик пытается создать какой-либо шум. Он еле-еле приподнимает безумно ноющую левую ногу и тут же с грохотом роняет ее обратно на бетон. Звук довольно громкий, но не настолько, чтобы он услышал. Чон У голоден. Поразмыслив, он снова стискивает зубы, и пытается приподнять ту же онемевшую ногу как можно выше, дабы удар был громче и его наконец услышали. В этот раз получается куда лучше. Вот только все оказывается тщетно. Тишина вновь поглощает сырой подвал. Силы совсем покинули Чон У. Ему остается лишь ждать. Он не представляет, как долго здесь находится. Он не знает, насколько давно не был на свежем воздухе и мечтает снова вдохнуть полной грудью, прогуливаясь по вечернему Сеулу. Красочные вывески, фонари, освещающие узкие улочки, толпы смеющихся людей. Он не до конца осознает, что все это время жил лишь в своих фантазиях в этом холодном помещении. Он всю свою жизнь принадлежит ему. Его Богу. Он сходит с ума. Чон У прикладывает огромные усилия, чтобы хоть немного приоткрыть глаза, услышав томный стук. Стук. Стук. Стук. Он все ближе и ближе. Мученик воет и извивается всем телом, ударяясь о твердый бетонный пол костлявыми конечностями, мыча от нарастающей боли, привлекая внимание. Щелчок. Крепкая железная дверь, с привычным режущим слух скрипом, отворяется. Он не смеет поднимать головы в присутствии хозяина. Из уст мученика вырывается тихий болезненный стон. Оно стоит очень близко. Я слышу его дыхание. Страх прекращает терзать Чон У, когда огромная худая ладонь ласково опускается на чужие волосы, нежно поглаживая. Откуда-то сверху шепчут успокаивающее «тише, тише» непривычно мягким тоном. С самого начала пребывания мученика в обширной бетонной могиле, что постепенно высасывала из него все живое, Мун Чжо никогда не был мягким. Каждый его приход в сырое помещение оборачивался для Чон У сущим адом. Со Мун Чжо и есть воплощение ада. Чон У медленно приподнимает голову в попытках осмотреть лицо недавно вошедшего в его обитель. В метре от Чон У, слегка наклонившись, стоит высокий и статный молодой человек. Свободное темное одеяние скрывает от чужих глаз спортивное телосложение. В правой руке он держит излюбленный зеленый теннисный мяч, а левую руку протягивает к щеке Чон У, нежно поглаживая большим пальцем. Угольные волосы опрятно уложены, челка слегка спадает на темные глаза-омуты, обращенные к пленнику, из-за полусогнутого положения тела. На бледном лице сдержанная полуулыбка. Смотрит нежно, гладит, а значит не собирается причинить боль. Острые скулы, правильные черты лица, пушистые волосы — все в нем выглядело очаровательно. Обычно Чон У не разрешалось так нагло разглядывать вошедшего, но сегодня Господь особенно ласков с ним. Мученику остается лишь ластиться к чужой руке, моля о нежных прикосновениях. Здесь не сменяются дни. Здесь не существует времени. Господь мил с теми, кто искупает свои грехи и беспощадно наказывает тех, кто не заслуживает прощения.

***

Вдоль бледной груди тянется белый шрам. Шея усыпана гематомами и следами удушья. На его лице нет живого места. Чон У расположился в ванне. Его редко выпускали из привычной обители. Да и чаще всего любые предметы вне сырого подвального помещения выступали неким орудием пыток, но сегодня напротив пленника сидел сам Господь и сушил ему волосы полотенцем, периодически поглаживая. Руки Чон У обессиленно опущены вдоль туловища, ноги согнуты в коленях. Он едва слышит тихое довольное мычание спереди. Так близко, что открыв он глаза, застанет лицо Господа практически вплотную. Чужая рука с характерным всплеском опускается в «воду» и в следующую секунду выливает набранную в ладони жидкость на чужие худенькие плечи. Вязкая и теплая. Движение повторяется и Чон У чувствует, как что-то липкое растекается по некогда мягким и шелковистым волосам. Медленно расползаясь тонкой струйкой на лбу, жидкость капает с кончика носа обратно в ванную. Звонкая пересмешка капель заставляет Чон У блаженно улыбнуться. Кап-кап. Кап-кап. Мелодия вызывает у него самый яркий катарсис. Такая спокойная и приятная. Кап-кап. Кап-кап. Чужие пальцы нежно массируют кожу головы. По волосам разливается что-то до ужаса мерзкое. Кап-кап. Кап-кап. Мун Чжо наклоняется и с удовлетворением вдыхает запах чужих волос, а затем незамедлительно приближается к истерзанным губам напротив и жадно целует, не давая опомниться. Кусая то верхнюю, то нижнюю губу, оно рычит и по-собственнечески прижимает истощенное тельце к себе, страстно гуляя одной рукой по худощавой спине, вырисовывая пальцем очертания ребер, другой же он нагло и бесцеремонно тянет за волосы, взяв все, включая чужое тело, под свой контроль. С губ мученика срывается стон. Рука хозяина спускается ниже и гладит бедра, алчно сжимая нежную кожу, оставляя на ней красные отметины. Он — само воплощение дьявола, грубый и резкий, ревнивый. Не давая Чон У как следует отдышаться, он раз за разом вовлекает его в жаркий поцелуй, давая забыться и почувствовать себя любимым. Он — его творение. Его жалкий хрупкий щенок, который так жаждет ласки. Ему привычна грубость и жестокость его Со Мун Чжо. Его сумасшедшего Бога. Чужие губы наконец отстраняются и Чон У жадно глотает воздух. Отдышавшись, он, не в силах остановиться, тянется к торсу оппонента, изучая его подтянутый живот, поглаживает мощные плечи. Спускается ниже, едва касаясь кожи, на ощупь ищет чужую руку и медленно притягивает ее к своим истерзанным губам, выцеловывает костяшки, а затем, кончиком языка, прикрыв глаза от удовольствия, изучает каждую вену на руке, оставляя за собой влажный след. После тянет руку к своей груди, ведет вниз, параллельно старому затянувшемуся шраму, задевая затвердевшие бусинки, тем самым пытаясь привлечь внимание дьявола, вызывая бурю наслаждения. Человек напротив ухмыляется. Он испытывает удовольствие, наблюдая за своим похотливым щенком. В его глазах черти пляшут. Он перехватывает чужую наглую ручонку, стискивая запястье, подносит к губам и кусает мягкую плоть, оставляя отпечаток острых клыков на бледной коже. Не дает своевольничать, показывает, кто главный. Затем откровенно облизывает свои пересохшие губы и проводит языком вдоль ладони, оставляя на ней слюнявый след, выбивая из мученика хриплый стон. В следующее мгновение чужие руки грубо прижимают Чон У к стенке. Дьявол тянет за волосы, открывая себе очаровательный вид на желанную тоненькую шейку. Припадает к нежной коже, целует жадно, оставляет свои следы, как бы показывая, что вот он, мой щенок, только я могу так себя вести. Чон У закусывает нижнюю губу, пытается не издавать лишних звуков, но хватает его ненадолго: уже через пару минут он не выдерживает и с губ срывается небрежный стон. Щенок так жалобно скулит, что у Мун Чжо срывает крышу. Горячее дыхание опаляет ухо Чон У, становится невыносимо душно. Рваные вздохи прерывает отрезвляющий томный шепот у самого уха. — Добро пожаловать в ад, милый. — Чон У содрогается всем телом и подается вперед, неспособный противиться своим желаниям, утыкается носом в изгиб шеи дьявола, пока сильные руки продолжают гладить худенькое тельце.

***

Дьявол напротив загородил собой неестественно лежащее на холодном бетоне обмякшее тело. На лице мужчины гримаса ужаса. Глаза навечно расширены от удивления, а губы искривлены в болезненном крике. Его руки вывернуты в обратную сторону, создавая впечатление сломанной куклы. Локтевая кость правой руки торчит вверх. Но что самое ужасное — от жертвы остались лишь кости, безобразно обтянутые загорелой кожей. Тонкая кровавая дорожка ведёт от трупа прямиком к ванне.