Всего один раз

Саша толкнул дверь подъезда плечом, перехватывая пакет с чипсами. Вторая рука занята двухлитровкой колы. Ночёвка у Тяночкина — единственное, что держало его последнюю неделю. Единственное, ради чего он вообще просыпался по утрам и терпел всё дерьмо, которое происходило в его собственной жизни. Антон открыл дверь сам — растрёпанный, в растянутых домашних штанах и футболке. Спросонья трёт глаза, но увидев Сашу, улыбается. — Заходи, чего встал? — зевнул он и потопал в комнату. Саша скинул кроссовки, бросил зипку в прихожей и пошёл за ним. В комнате привычный беспорядок: разбросанные тетради, ноутбук на столе, на кровати куча пледов. А ещё гирлянды — жёлтые тёплые огоньки висели на стене над кроватью, мерцали, создавая уют. — Родители уехали? — спросил Саша, плюхаясь на кровать и убирая с лица длинную светлую чёлку. — Да, на даче. До воскресенья, — Антон плюхнулся рядом. — Так что мы полные хозяева. — О, так можно громко музыку включать? — Можно. — И в трусах по квартире ходить? — Фу, Собакин, — Антон пихнул его локтем. — Только попробуй. — Ладно, уговорил, — Саша подмигнул. — Буду в шортах. Антон закатил глаза, но улыбнулся. Они включили фильм — какой-то старый ужастик, который они уже видели. Саша разложил чипсы, открыл колу, и они устроились с ногами на кровати. Антон сидел, поджав колени, и комментировал происходящее на экране. Жёлтые огоньки гирлянд отражались в его глазах. — Сейчас она в подвал полезет, дура. — Ну типично, — кивнул Саша. — В ужастиках главное правило — не лезь в подвал. Саша если честно не смотрел на экран. Он смотрел на Антона. Смотрел и думал, как же сильно он влип. Ведь всё начиналось как игра — простая, циничная, чтобы хоть раз самому контролировать ситуацию, а не быть брошенным. Но теперь этот зелёноглазый дурак с его доверчивой улыбкой стал единственным, что согревало изнутри. После фильма тупили в телефонах, перекидывая друг другу видосы. Антон лёг на живот, болтал ногами в воздухе и зачитывал смешные комментарии вслух. Саша лежал рядом на спине и просто слушал его голос. Жёлтые огоньки плясали на потолке. — Слышь, Собакин, — Антон ткнул его в бок. — Ты чё такой задумчивый? — Да так, — Саша пожал плечами. — Просто думаю. — О чём? — О разном. Антон фыркнул и снова уткнулся в телефон. Собакин смотрел на него и думал: если бы ты знал, о чём я на самом деле думаю. Стало темнеть. Антон зевнул и потянулся. — Спать хочешь? — спросил Саша. — Не особо. Но если не ляжем, утром глаза разлепить не смогу. — Ну так ложись. Антон повозился, натягивая одеяло. Саша лёг рядом. Они спали в одной постели с самой первой ночёвки. Антон сказал тогда, что ему так спокойнее. А Собакин чуть не умер от счастья. В комнате темно, но не полностью — жёлтые гирлянды всё ещё мерцали тёплым светом, рисуя на стенах и потолке мягкие узоры. Тяночкин рядом — тёплый, дышит ровно. Собакин лежит на спине и смотрит, как огоньки отражаются в потолке. Антон.. Такой мягкий и домашний. Беззащитный сейчас. Тот самый, которого он планировал использовать. А теперь... Собакин вспоминает Картона. Первого парня, в которого он влюбился. Два года назад. Картон был старше, красивый, уверенный. Собакин до сих пор помнит это чувство — когда ты никому не нужен, когда тебя можно выкинуть как мусор. Все, кого Собакин подпускал к себе, рано или поздно уходили. Мама умерла, тётка спилась, друзья предавали. Саша привык, что он один. Что все, к кому он привязывается, исчезают. Или он сам исчезает первым — чтобы не больно было. С Антоном он хотел иначе. Познакомиться, втереться в доверие, а потом сделать больно, как делали ему. Чтобы самому не быть жертвой. Чтобы хоть раз контроль был на его стороне. Но не вышло. Антон оказался слишком настоящим. Слишком тёплым. Слишком доверчивым. Он смеялся над шутками Собакина, звал его на ночёвки, делился секретами. Он смотрел на Собакина так, будто тот что-то значит. Будто он важен. И Собакин привязался. Сам не заметил как. Теперь он лежит рядом и понимает, что не сможет его бросить. Не сможет сделать больно. Потому что Антон — единственный, кто остался. Собакин поворачивает голову. В мерцающем жёлтом свете видно его лицо. Тяночкин дышит глубоко, ровно — кажется, спит. Собакин смотрит на него и думает о том, как сильно хочет прикоснуться. Как сильно хочет поцеловать. Как сильно боится, что если он это сделает, Антон тоже уйдёт. Как все. «Может, не надо. Может, лучше просто оставить всё как есть. Дружить. Не рисковать». Но внутри что-то тянет. Любовь? Привязанность? Страх одиночества? Саша сам не знает. Знает только, что хочет быть ближе. Хочет почувствовать, что он кому-то нужен. «Один раз. Всего один раз. А потом я сделаю вид, что ничего не было. Он не узнает» – оправдывал свои будущие действия Собакин. Собакин осторожно приподнимается на локте. Наклоняется ближе. Тяночкин спит — жёлтые огоньки пляшут на его лице. Саша замирает. В голове крик: «Не смей!» Но рука уже тянется сама. Собакин касается пальцами щеки Антона — осторожно, невесомо. Кожа тёплая, мягкая. Антон не просыпается, только чуть улыбается во сне. Собакин гладит его скулу, проводит пальцем по линии челюсти, касается губ. Такие мягкие. Такие тёплые. Саша чувствует, как у самого перехватывает дыхание. «Если он проснётся сейчас, я скажу, что показалось. Что муха. Что я вообще не трогал». Он наклоняется ниже. Чувствует запах — от Антона всегда пахнет чем-то домашним, уютным. Слышит его дыхание — ровное, спокойное. «Один раз. Всего один раз». И закрывает глаза. Он целует Антона. Это самое лёгкое прикосновение в мире — просто губы к губам, невесомое, осторожное. Саша замирает, чувствуя, какие они мягкие, тёплые, чуть влажные. В голове пусто, только сердце колотится где-то в горле, только кровь шумит в ушах. Они такие... такие живые. Такие настоящие. Собакин чувствует вкус — мятный, от недавней зубной пасты, и ещё что-то такое, что невозможно описать. Просто Тошка. Он целует секунду. Две. Три. Четыре. Не может оторваться. Внутри всё дрожит, плавится, кричит. Это лучше, чем он представлял. В тысячу раз лучше. Губы Антона такие податливые, такие тёплые... Потом он заставляет себя отстраниться. Открывает глаза. И видит открытые глаза Антона. Зелёные, огромные, в них отражаются жёлтые огоньки гирлянд. Смотрят прямо на него. Не сонно, не удивлённо — широко открытые, ясные, растерянные. Антон не спал. Или проснулся. Или вообще всё это время... Собакин застывает. Внутри всё обрывается. Сердце проваливается куда то в пятки. — Ты чего? — тихо спрашивает Антон. Голос растерянный, чуть хриплый. Он не злой, нет. Просто... непонимающий. Тяночкин смотрит на него так, будто видит впервые. Будто не знает, что думать. Собакин молчит. Мозг лихорадочно ищет выход. Паника застилает глаза. Что делать? Что говорить? И тут срабатывает защитная реакция — та самая, которая спасала его сотни раз. Шутка. Сарказм. Сделать вид, что ничего не было. — Спокойно, Тяночкин, — голос Собакина звучит на удивление ровно, даже с лёгкой усмешкой. — Спросонья спутал тебя с твоей горячей мамой. С кем не бывает. Он сам не верит в то, что говорит. Это просто слова. Просто попытка спастись. Тяночкин смотрит на него. Растерянность в его глазах сменяется чем-то другим. Он не улыбается шутке. Не закатывает глаза, как обычно. Он просто смотрит. — Чего? — выдыхает Антон. — Шучу, — Собакин криво усмехается. — Расслабься. Спи давай. Он уже хочет отвернуться, зарыться лицом в подушку, провалиться. Но Тяночкин не отворачивается. Он смотрит на него долго. Очень долго. Огоньки пляшут в его глазах, и в них что-то меняется. Растерянность уходит. Появляется что-то другое. — Саш, — тихо говорит Антон. — М? — А если я не хочу, чтобы ты отворачивался? Собакин замирает. Сердце пропускает удар. — В смысле? — хрипло спрашивает он. Тяночкин краснеет. Даже в жёлтом свете гирлянд видно, как заливаются щёки. Он смущён, растерян, не уверен в себе — это читается во всём: в том, как он кусает губу, как теребит край одеяла, как не знает, куда деть глаза. — В том смысле... — Антон запинается. — Что.. я не против. Собакин смотрит на него и не верит. — Ты.. — начинает он. — Я не знаю, как это правильно, — перебивает Тяночкин, и голос его дрожит. — Я никогда не делал этого. Но если ты... если ты хочешь я не против. Ладно? Он смотрит на Собакина — глаза его блестят, в них и страх, и надежда, и смущение. Собакин не говорит больше ничего. Он просто тянется к нему и целует. Это уже не то осторожное прикосновение, как минуту назад. Собакин прижимается к его губам плотнее, чувствуя, как они раскрываются навстречу. Он проводит языком по нижней губе Антона — медленно, смакуя. Антон выдыхает ему в рот, и этот звук заставляет Собакина забыть обо всём. Он целует глубже, проникая языком внутрь. Антон сначала замирает, но потом отвечает — неумело, робко, но так искренне. Его язык несмело касается языка Собакина, и Собакин чувствует, как по телу пробегает дрожь. Собакин гладит его по щеке, зарывается пальцами в волосы, прижимает ближе. Антон отвечает на поцелуй уже смелее, его руки сами тянутся к шее Собакина. Собакин чувствует, как бьётся его сердце — быстро-быстро, в унисон с его собственным. Собакин отрывается на секунду, смотрит в его глаза — зелёные, блестящие, счастливые и испуганные одновременно. Антон тяжело дышит, губы припухли, на щеках румянец. — Ещё, — шепчет Антон. Собакин не заставляет себя ждать. Он снова целует его — жаднее, горячее. Он обводит языком его губы, проникает глубже, чувствует, как Антон отвечает уже увереннее. Их языки встречаются, сплетаются, и Собакин не может насытиться. Они целуются долго. Очень долго. Собакин забывает считать время. Есть только губы Антона, его дыхание, его тихие вздохи. Собакин целует его снова и снова, каждый раз находя что-то новое: то чуть меняет угол, то замедляется, то ускоряется. Собакин чувствует, как по щеке течёт слеза. Он даже не знает, когда успел заплакать. Антон отстраняется на секунду, смотрит на него, вытирает слезу большим пальцем. — Ты чего? — шепчет Антон. — Не знаю, — выдыхает Собакин. — Просто думал... — Что? — Что ты прогонишь меня. Антон смотрит на него серьёзно. — Не прогоню, — говорит он тихо. — Никогда. Собакин кивает. — Понял. Тяночкин улыбается — счастливо, смущённо, по-детски открыто. И снова тянется к его губам. — Ещё, — шепчет он. Собакин целует его снова.