люблю по-пьяни

      Сегодня Сынмин будет пьяным. Сегодня он напьется так сильно, чтобы было плохо. Чтобы его тошнило водкой и горечью, чтобы выворачивало кислотой желудка. Лишь бы не собой.       Лишь бы его не тошнило от себя.       Сынмин будет вусмерть пьян. Он будет конченым ублюдком, тыкая по цифрам заученный номер. Тот, что необязательно было запоминать, но он слишком часто мучал себя его набиранием без нажатия пугающей зелёной кнопки.       — Сынмин?       — Ча- — ик, — а-ан.       Сынмину так хорошо, что плохо. Его всё же выворачивают за собственный язык чувства, которые скопились болью на корне.       — Где ты, Сынмин-а, — такой беспокойный. Господи, такой дурак. Ха. Сынмину сейчас так он нужен, что он говорит. Своим побитым и скачущим голосом.       Или не говорит?       Плохо соображает. Но звонок всё ещё идёт. Сынмин продолжает, забывая к чему вёл.       — Добрый ты, Чан. Понимаешь, да? Добрый такой. Ой, добрый, — хрюкает смешком, — и я люблю это, пиздец. Чан, это пиздец, ок? Я люблю лучшего друга, блять. Доброго такого. Бля-я, люблю. Я конч. Ой, ты всё ещё на связи? — ему кажется ответили да, но Сынмин даже с тишиной продолжил бы диалог. Ему нужно. Он же так и хотел.       Быть пьяным. И быть в абсолютном неадеквате.       — Говорил, что люблю? В общем, — люблю. Типа, блять, реально люблю. Ты вообще адекватный, потому что я нет, так как и ты нет. Такой ахуенный. Тако-ой, — его мажет по барной стойке. Мажет внутри стенок желудка водка ядовитой крепостью.       Сынмин не делал передышек. Не давал себе заткнуться, выплёскивая всё, что росло в нём столько лет. С корнями вырывает каждый распустившийся цветок, пока тот не начал гнить под тяжестью утраченного времени.       Он повторял своё булькающее и иногда дурацки смеющееся в глотке — люблю. Он давился словами, запинаясь. Давился тем количеством любви, которое хотел передать через этот несчастный звонок.       — Нашёл глупого.       Чан стоит и дышит своей широкой грудью. Пропускает в ноздри пары шумного бара с оттенками алкоголя, пота и веселья. И от Сынмина оно всё тоже исходит.       — Потащишь меня домой такого глупого? — ведёт его, плющит. Сынмин так хочет в эти руки, так хочет забраться на это тело.       Так хочет сказать всё то, что только что говорил по телефону.       — Ага, потащу, — Чан добрый. Друг. Добрый. И друг. Добрый друг.       Сынмин так пьян. Так счастлив от того, что уничтожающие мысли не давят на него. Он может банально смотреть и не бояться быть замеченным. Быть неправильно понятым. Сынмин прилипает глазами к взмокшому лбу. К искусанным губам. К шее и плечам открытыми безрукавкой.       — Красивый?       — Чан, я хочу на тебя запрыгнуть и чтобы ты тащил меня так до дома. Не знаю как бы ты это делал, учитывая то, что я бы целовал тебя, — делает паузу, представляя картину, что сам же и нарисовал. — Да, ты красивый, если ещё не знал.       — От тебя ещё не слышал, — даже сквозь музыку Сынмин различит каждую смущенно-хихикательную ноту в улыбке.       — Какое упущение.       Сынмин даёт себя увести — за руку — из бара. Они сели в машину Чана. И, честно, так стало приятно тихо, что Сынмин не понимает, как мысли не добрались до него.       Беги.       Говори, что ошибка.       Прячься.       Умри.       Но нет. Он весь расслабленный и растекшийся как помадка на сладкущем пирожном, которые он ест с особым удовольствием. Чан рядом с ним тоже не напряжен. Хотя хуй его знает, Сынмин сейчас мало может в оценку происходящего.       Вроде всё хорошо.       Потому что уже забыл, что скрывал свои чувства. Поэтому говорит о них снова, словно они давно замужем и это ничего такого. Рутина.       — Ча-ан-а, — от дороги отвлекать не хочется, поэтому не трогает. Хотя чешется до невыносимого зуда на кончиках пальцев. И губах. Да, они тоже пиздец как зудят.       — М? — кивок подбадривающий. С улыбкой подначивающей. Чан не смотрит на него, но видно — хочет.       — Говорил, что люблю тебя?       — Говорил, Сынмин-а, — бросает короткий взгляд с сощуренными нежностью глазами, — говорил.       — Ну ниче, я повторюсь. Лишним не будет. Вдруг, ты забыл? Не забыл же, да? Люблю, помни. Люблю, эх. За что спросишь? Спросишь?? Спроси.       — Сынмин-а, — Чан подошёл к этому вопросу со всей серьезностью. Ещё одна причина его любить. — За что ты меня любишь?       — Отличный вопрос, — да, определённо. Хорошо, что Чан спросил. Сынмин бы излишне смутился. — Так вот, за что же. Ну как минимум, ты самый замечательный, трудолюбивый, ответственный, нежный, любящий, вдохновлённый, усердный, добрый, чуткий, лучезарный и банально, да, но не могу же я промолчать о твоих ямочках на щеках? Не могу короче.       Сынмин делает глубокий вдох, и Чан приоткрывает окно, чтобы в салон поступал свежий ночной воздух.       — Во-от, видишь? Я даже ничего не сказал, а ты уже понял что мне надо. Такой заботливый, Чан, это невозможно. Ты делаешь абсолютно всё именно так, чтобы я любил тебя сильней. Даже дышишь. Как, черт возьми, ты это делаешь? Иногда я думал о том, что заколдован или, ну, может проклятие, раз нет взаимности? В общем, я как видишь много думал.       Чан морщит нос в широкой улыбке, являя те самые ямочки.       — Ты провоцируешь своими ямочками, понимаешь? — это противоречит законам влюбленных сердец. Испытывать выдержку чем-то настолько прекрасным в невозможности что-то с этим сделать.       — И на что я провоцирую, м? Сынмин-а.       — Поцеловать хочу.       — Что останавливает?       — Ты за рулём, — Сынмин пьян. Сынмин забыл, что его не любят.       — Сейчас будет красный, поцелуешь?       — Только быстро, — нельзя отвлекать водителя, даже если очень хочется. Даже если дают разрешение.       Чан кивает.       Машина останавливается на запрещающем сигнале и не успевает Чан повернуться, как его щеки касаются влажные губы. Смоченные горькой слюной и солью тысяч пролитых слёз в углу кровати, в туалете университета, даже в комнате на каком-то из семейных праздников.       Целует Сынмин — долго. Чтобы его губы запомнили, его смелость и признание.       — Едь давай, я поцеловал, — Чан слишком долго на него смотрел, не заметил зелёного в отличие от него. Сынмин-то всё видит, да-да.       — Спасибо, что поцеловал.       — Фу, Чан, ты что. Какое спасибо? Я одолжение сделал? Я типа признаюсь тут. Точно понимаешь это? Точно??       — Прости-прости, понимаю, правда. Просто мне был очень приятен твой поцелуй и не знал, как отреагировать. Спасибо показалось уместным. Ошибся, прости, — искренний Чан, честный. Сынмин опять убеждается в своей любви.       — Эх, как же тебя не любить, когда ты такой понимающий и доб- Хотя, нет, наверное, можно и не любить, — Сынмин пьян, понимаете?? Рассуждения идут исключительно сразу вслух. И исключительно без фильтра.       Ах, да, он всё ещё не вспомнил, что его не любят. Продолжает говорить всё, что думается и думалось столько времени. Под музыку, под разговоры, под диалоги с Чаном. Сынмин думал много. Потому что больше делать было нечего. Не озвучивать же и не делать шаги, правильно? Он как бы — боялся.       Боялся, потому что парень, а не симпатичная девушка.       Боялся, потому что не видел знаков.       Боялся по-простому.       Сынмин — трусил.       И Сынмин пьян для этого. Для избавления оков. И потому, что потерял надежду.       — Ты бываешь излишне контролирующим. А ещё твой перфекционизм иногда пугает... Ты так хмуришься, когда что-то идет хотя бы капельку не так. Жутковато. Наверное, можно не любить... Эм, ну, бля. Я поплыл. Чан, всё, больше не могу ничего придумать. Остальное люблю. Даже если ты считаешь недостатком. Оно мне любится.       Сынмин не знает, что они уже давно приехали. Он продолжал говорить-говорить-говорить, пока его не взяли за руку, а это — вообще-то — ну нихуя себе!       — Домой, глупый, пошли, — гладит большим пальцем его запястье. Чан совсем расслабился, наверное. Сынмин видит в его взгляде любовь. Точняк, они же вроде как пару лет уже замужем. Это нормально.       Нет.       Это, блять, не нормально.       Сынмин больше не пьян. Он вывернул из себя всю водку и кислоту. Высосал пару литров воды и свалился от головной боли в чужую кровать только к середине ночи. Ему давали стаканы нужной спасительной холодной жидкости, давали время на то, чтобы проблеваться. Мыли пол после него. Вытирали салфетками рот, пока мозг терялся в пространстве.       Сынмину было ожидаемо хуево.       И он наконец вспомнил.       Его не любят.       Любит он.       И об этом теперь — знают.       Бежать.       Говорить, что ошибка.       Прятаться.       Умирать.       Чан знает о его чувствах, о которых он, кажется, не затыкался. Чан, блять, вытирал его блевотню с пола, господи. Как он потом спал с ним таким пьющим.       ...       Спал?       Чан. С. Ним. Спал.       ????       Сынмин же больше не пьян. Тогда почему эта ночь кажется бредней алкоголика. Поехавшего от своей такой долгой и въевшейся второй кожей — любви.       — Я проснулся.       Чан листал рядом с ним ленту тик тока, в наушниках, которые сразу аккуратно сложил в чехол. Подушки удобно под спиной.       — У тебя барашьи кудряшки, — Сынмин не хочет начинать день со сложностей. Ему хватило сытости от одной единственной со страхом признания и собственных страшилок по поводу него.       — Ты тоже завитушка, — Чан показательно крутит прядку у самого лба. Касается слабо прохладной кожи. — Давай принесу аспирин.       — Давай, — он ему необходим. Голова отбивает колоколом вопли о помощи. — Спасибо.       — Да не за что, Сынмин-а, — боже, пусть этот чёрт оденется. И ямочки свои целовательные-       Он целовал эти ямочки.       Сынмин сейчас полезет на стену, а вчера был готов на Чана. Всегда готов.       Нельзя ему пить.       — А когда будет прилично сказать, что тоже люблю тебя?       Сынмин давится водой.       — Тише-тише, ну чего ты, — Чан гладит его по спине. Ждёт. Сынмин не знает, когда уже можно перестать притворяться, что он уже не давится.       — Давай я зубы почищу, и признаешься?       — Хочешь поцеловать меня после этого?       — Честно, — сглатывает неприличные мысли, — да.       Сынмин идёт чистить зубы. Чан рядом с ним тоже их чистит. Это абсурд? Это фантазия? Сон?? Почему-то у Сынмина нет паники. Страх прошёл, ведь то самое невзаимное позади. Осталось там, когда после всего этого Чан не ушёл.       И сказал про то, что люб-       Сынмин переживает определенный шок.       — Ну так что, признаюсь? — ямочки показывает и глаза нежные. Чан так и не оделся. Сынмин всё ещё в его домашней футболке. Они босые, в коридоре между ванной и спальней.       — Признавайся, глупый.       Оба такие.       — Люблю тебя, Сынмин-а. Люблю тебя, глупый. Мне жаль, что мы так долго молчали. Жаль, что тебе пришлось напиться, чтобы признаться. Но я так благодарен, что это произошло. Что ты оказался смелей, чем я. Люблю, в общем, не забудешь?       У Чана губы на вкус как травяная зубная паста. Они мягкие до невозможности. Той самой, что не дает отстраниться. Сынмин его целует без стеснения и страха.       Теперь можно не пить, чтобы говорить то самое — люблю. Теперь можно действительно делать всё то, что оставалось за рамками дружбы.       Сынмин теперь знает и помнит, — его любят. И любит он сам. Взаимно и нестрашно.