Ошейник

      В то время как у Нила был кинк на шею Эндрю, у Эндрю появился кинк на Нила в ошейнике.       Всё началось с того самого вечера — зимнего банкета, после которого «монстры», не теряя ни минуты, отправились в Колумбию. Традиционный маршрут, знакомый до каждой трещинки на асфальте: от «у Красотки» до «Райских сумерек». Они уже не считали бокалы — просто пили. Смеялись, спорили, цеплялись друг к другу. Напивались. Даже Нил — что само по себе казалось сродни аномалии, настолько редко он позволял себе подобную слабость, — на этот раз прилично приложился к алкоголю. Настолько, что почти не держался на ногах.       Обратная дорога была мучительно долгой, шумной, спутанной. Остальные давно уже скрылись в доме — их затянула темнота комнат, укачала усталость, унесло сном. Нил остался снаружи. Шатался. То спотыкался, то замирал, как будто забывая, где находится. Его голос срывался на шёпот, движения теряли координацию, а взгляд плыл в пустоту. Эндрю, и без того не отличавшийся терпением, в какой-то момент окончательно устал повторять:       — Двигайся.       Ответа не последовало. Джостен стоял на месте, пьяный, как никогда, будто под гипнозом. Тогда Эндрю подошёл ближе, выдохнул через нос, сжал челюсть. Его пальцы замкнулись на свободно болтающемся галстуке — алый, ослабленный, криво завязанный. Он дёрнул за него. Резко. Рывок был достаточно сильным, чтобы Нил чуть не упал, пошатнулся, распахнул глаза шире — но удержался. Ему хватило сил пьяно топнуть вперёд, послушно следуя за Эндрю, как будто тот держал не за галстук, а за поводок. Сколько бы он ни упирался, Миньярд знал — Джостен пойдёт за ним. Всегда.       И вот он шёл. Глупо и одновременно чертовски возбуждающе. С растрёпанными кудрями, спутавшимися на затылке, с этой пьяной пеленой в холодно-голубых глазах, с ярко-красными щеками, с приоткрытым ртом, через который вырывалось дыхание. Его белая рубашка — наполовину распахнута, застёжки вырваны или расстёгнуты в спешке, — обнажала загорелую грудь. Кожа теплилась в уличном свете, словно пропитанная летом, наперекор зиме. Галстук висел неровно, болтался, цеплялся за пальцы Эндрю, будто просился быть заменённым.       Именно тогда у Эндрю появилась эта мысль.       На месте галстука шикарнее смотрелся бы ошейник. Красный. Широкий, с блестящей фурнитурой. Контрастирующий с кожей. Контролирующий. Признающий.       И эта мысль вгрызлась в него. Прочно, плотно, с таким острым желанием, что он едва удержался от того, чтобы не остановиться прямо посреди дороги, не притянуть Нила ближе и не проверить, как тот будет выглядеть на коленях — с ошейником, с этой пьяной покорностью во взгляде, с горячим дыханием у самого бедра.       Он не сделал этого. Пока что.       Но идея осталась. Тлела, копилась. С каждым дёрганием за галстук — вспыхивала ярче.

꩜꩜꩜

      — Ты хочешь, прости, что?       Эндрю молчал две недели. Может, чуть меньше. Мысль крутилась в голове, не давая покоя — как заноза, которую не хочется вытаскивать. Он знал, что рано или поздно озвучит её. И знал, кому говорит. Это был Нил. Человек, который принимал его без фильтров, без попыток переделать, без ужаса в глазах. Просто принимал. Таким, какой он есть.       — Хочу увидеть тебя в ошейнике, — спокойно повторил Миньярд, откинувшись на спинку стула.       Нил моргнул. Приподнял бровь. На секунду нахмурился, будто не расслышал, или не понял, или пытался понять, шутка ли это. Но нет. Это был Эндрю. И если он что-то говорит — то говорит, потому что хочет. Без лишнего шума, без притворства.       Молчание длилось меньше минуты. Потом Нил кивнул и, почти не меняясь в лице, спросил:       — Так ты уже купил?       Вот. Именно так он и знал. Никакого осуждения. Ни тени недовольства. Только интерес. Только принятие. Джостен был таким — сдержанным, прямолинейным, понятным. Только с ним Эндрю чувствовал себя не как снаряд на грани взрыва.       — Ага. Посмотрим, подойдёт ли он тебе на выходных, — так же спокойно ответил Эндрю, делая вид, что всё это — вполне бытовой разговор.       Нил понимающе кивнул. В глазах мелькнул свет — не насмешка, не стыд, не смущение. Просто лёгкое любопытство. Лёгкое возбуждение. И доверие, глубокое и бесспорное.       «Значит, в доме в Колумбии», — догадался он.       — Как скажешь.       Он подошёл ближе, легко наклонился и поцеловал Эндрю в бок шеи. Не спеша, без нажима — просто тепло, просто своё. Потом отстранился, будто ничего не произошло, и пошёл к кухне, чтобы сделать себе ещё одну кружку кофе. Как будто тема была не только проговорена, но и уже стала частью их мира. Естественной. Не требующей объяснений.

꩜꩜꩜

      В доме было тихо. Комнаты погружены в мягкий полумрак, лишь свет от настольной лампы на тумбочке разливался по стенам — тёплый, медовый, будто специально приглушённый для того, что происходило сейчас.       Нил сидел на краю кровати, в серой хлопковой футболке и чёрных спортивных штанах. Спокойный, выдохший. Он ждал. Не с напряжением, а как ждут что-то неизбежное — любопытно, чуть затаив дыхание, но без страха. Его ладони лежали на бёдрах, пальцы ритмично двигались — то сжимались, то отпускались.       Эндрю стоял напротив, у комода. Спокойный, сосредоточенный. В руках — красный ошейник. Широкий, плотный, с металлическим кольцом по центру. Он держал его, будто проверяя вес, будто взвешивал не только сам предмет, но и всё, что за ним стояло. Тишина между ними не была неловкой. Она была значимой.       — Готов? — тихо спросил Эндрю, подойдя ближе.       Нил поднял взгляд. Медленно кивнул. В глазах не было вызова — только согласие. Только позволение.       Эндрю встал перед ним. Пальцы аккуратно коснулись его шеи — не резко, не властно. Осторожно, почти с заботой. Он убрал с пути короткие кудри, провёл большим пальцем вдоль пульсирующей вены. Почувствовал тепло кожи, услышал, как замерло дыхание.       — Подними голову.       Нил подчинился. Поднял подбородок, обнажив горло. Доверчиво. Без слов.       Эндрю надел ошейник медленно. Ремешок скользнул по коже, холодный на фоне жара. Металл звякнул, когда пряжка встала на место. Миньярд затянул ремень ровно настолько, чтобы тот ощущался — не сдавливал, но держал. Он провёл пальцами по краю, проверяя, не давит ли.       — Нормально?       — Ага, — отозвался Нил хрипло, не отводя взгляда.       В ошейнике он выглядел… не иначе. Не чужим. Скорее наоборот — как будто этот элемент просто встал на своё место. И то, как он сидел с прямой спиной, с приоткрытым ртом и медленным, глубоким дыханием, подтверждало это.       Эндрю не говорил больше ничего. Просто смотрел. Потом медленно нагнулся и провёл губами по той части шеи, что осталась открытой под краем кожаной ленты. Горячо. Осознанно. Так, как никто никогда к Нилу не прикасался.       Нил выдохнул. Резко, коротко, будто воздух стал вдруг тяжелее.       Эндрю провёл пальцем по металлическому кольцу в центре ошейника. Легко зацепился. Дёрнул едва-едва — не потянул, просто напомнил, что держит. Что может.       Ладони Нила осторожно коснулись футболки Эндрю. Осторожно — почти благоговейно. Он ждал. Ждал разрешения, ждал сигнала. Но Эндрю не заставил себя ждать. Его пальцы обхватили запястья Нила резко, твёрдо, уверенно. Прижали ладони к своим бёдрам. Жест грубый, но не отталкивающий. Он позволил.       — Да.       И это было как выстрел. Как разряд, что прошёл сквозь позвоночник.       Нил стал смелее. Горячие ладони теперь двигались уверенно, чувственно, будто в этих прикосновениях была сама суть желания. Он провёл ими вверх, под ткань, скользнул по напряжённым мышцам — гладил, ощущал силу под кожей, мраморную, почти обжигающую.       Он отступал назад, не выпуская Эндрю из прикосновений. Сел на кровать, потянул за собой. Эндрю поддался. Позволил усадить себя на колени, позволил снять с него чёрную футболку и отбросить в сторону. Она мягко упала где-то сбоку, забытая.       Нил не тратил время. Его губы сомкнулись на шее Эндрю — бледной, чувствительной, манящей. Он втянул кожу в себя, оставляя следы. Влажные, тёплые, болезненно-сладкие. Метки.       — Наркоман, — выдохнул Эндрю, голос сдавленный, хриплый.       Джостен усмехнулся, ни на секунду не отрываясь от его шеи. Усилил нажим. Кусал, целовал, слизывал. Наслаждался. С каждым новым прикосновением он словно вгрызался в него всё глубже, будто хотел забрать его под кожу, забрать всего.       Ошейник чуть звякнул, когда Нил обхватил его пальцами. Ещё один акцент. Напоминание, чьим он был.       Он оставляет истерзанную шею в покое, губы скользят ниже — вдоль натянутой кожи шеи, к основанию, и он утыкается носом в ключицу, прежде чем резко и точно впивается в неё зубами. Эндрю резко втягивает воздух, пальцы вжимаются в плечи Нила.       Нил выпрямляется, на секунду смотрит на него снизу вверх — глаза мутные от желания, губы приоткрыты, а ошейник будто пульсирует вместе с веной на его шее. Он продолжает путь: медленно, с жадным вниманием, спускается к груди. Кончиками пальцев очерчивает контур рёбер, губы чуть дрожат от сдерживаемого возбуждения.       Когда он выдыхает — горячо, влажно — прямо на чувствительный сосок, Эндрю дёргается, будто от электрического разряда. Спина выгибается в непроизвольной дуге, а из горла срывается короткий, глухой выдох. Он сдержан даже в этом — но тело говорит за него.       Нил касается языком. Остренько. Обводит круг. Затем прикусывает — чуть, ровно настолько, чтобы Эндрю вновь напрягся под ним, чтобы ощутить, насколько тот живой.       — Ненавижу тебя, — выдыхает Эндрю, захлёбываясь новым приливом жара.       — Зато как ты меня хочешь, — отвечает Нил и улыбается прямо на его коже.       Эндрю тяжело дышал, взгляд цеплялся за каждое движение, будто вырезал из Нила каждую эмоцию — медленно, точно, неотвратимо. В пальцах по-прежнему был зажат кожаный поводок, тянувшийся к ярко-красному ошейнику на шее Нила. Он смотрел на него с такой сосредоточенностью, словно хотел прожечь кожу взглядом, и в этом было всё: напряжение, контроль, ожидание.             Он медленно подался назад, ладонями скользнул по груди Нила, оставляя горячие следы, и осторожно соскользнул с его бёдер. Колени коснулись матраса, потом живот, грудь, плечи — Эндрю лёг на живот, словно сам приглашал, сам просил.       Тугим, уверенным движением он потянул поводок, заставляя Нила наклониться вперёд, над ним. Поводок чуть натянулся, металл кольца звякнул у ошейника. Затылком Эндрю ощутил его дыхание — неровное, горячее, сбивчивое. Ниже — в пояснице, в копчике — пульсирующее, твердое прикосновение возбужденного члена, ощущение, от которого по телу пробежала дрожь.       Дыхание спирало, но не от страха. Он не боялся Нила. Никогда.       — Ты уверен? — глухо спросил тот, голос был низким, едва слышным, почти срывающимся на выдохе.       Он даже дал на себя надеть ошейник. Эндрю снова дёрнул поводок, чуть, но достаточно, чтобы обозначить: «Да». И даже если в самый момент он скажет «нет» — Нил остановится. Без вопросов. Без обид. Потому что это между ними — не про власть.       — Да, — выдыхает Эндрю. — Сделай уже.       И в этом «сделай» — жажда. Не приказ. Не просьба. Доверие.       Нил опускается ниже, целуя затылок. Слишком нежно, как для того, что происходит. Слишком трепетно, как для ошейника на шее. Его рука, почти невесомо, тянется под подушку, находит знакомый флакон и возвращается обратно.       Поводок чуть провисает — Эндрю ослабляет хватку, позволяя. Позволяет спуститься губами ниже, вдоль позвоночника, туда, где чувствительность обнажённее всего. Поцелуи оставляют за собой тепло, чуть влажные следы, и каждый из них будто кричит: мой.       И Эндрю не против быть его. Ни малейшего сопротивления, ни намёка на отказ — только дыхание, сбивчивое, как пульс в венах, и напряжённые лопатки под кожей.       Руки Нила скользят ниже, осторожно ложатся на ягодицы, сжимают их, будто примеряются. Он не торопится — мнёт, разминает, привыкает к этому прикосновению, к доверию под пальцами. Эндрю чуть выгибается навстречу, будто сам просит — сильнее, глубже, ближе.       Нил слегка отстраняется, открывает крышку бутылки со смазкой и выливает доброе количество на пальцы. Согревает её пальцами и только после подносит их к тугому кольцу мышц.       — Эндрю, расслабься немного.       Эндрю отвечает лишь тихим выдохом, почти стоном, уткнувшись лбом в сложенные руки. Его тело подрагивает, но — от ожидания, от напряжения, которое растекается жаром под кожей. Он слушается.       Пальцы Нила тёплые, скользкие, терпеливые. Он не торопится — проводит ими по чувствительной коже, касаясь осторожно, как будто спрашивая разрешения, хотя знает ответ. Первый нажим — мягкий, пробный. Второй — чуть увереннее, с тем же нежным поцелуем в шею в придачу.       — Хорошо… вот так. — Голос у Нила низкий, спокойный, почти ласковый.       Эндрю едва заметно кивает, плечи чуть оседают, как будто сбрасывая остатки контроля. Нил осторожно вводит палец, наблюдая за каждой реакцией, каждым сокращением под кожей. Он чувствует, как Эндрю напряжён, но не отталкивает — принимает. Откровенно, без стыда.       Он добавляет второй палец, медленно, сдержанно, позволяя телу привыкнуть. Большим пальцем свободной руки гладит поясницу, будто извиняясь за любую резкость. Поводок всё ещё лежит в руке Эндрю, теперь бесполезный, забытый, но он не выпускает его.       — Всё хорошо, — шепчет Нил, чуть сильнее прижимаясь губами к его шее. — Я не сделаю тебе больно.       Эндрю знает. Знает это так же уверенно, как знает, как дышать. Нет смысла говорить это вслух, нет нужды в заверениях — Нил никогда бы не причинил ему вреда. Но от этих слов всё внутри сжимается и одновременно тает, расплывается тёплой волной по позвоночнику. Он расслабляется сильнее, глубже, доверяет до последней жилки.       И тогда Нил движется. Пальцы чуть меняют угол, входят глубже, точнее — и в следующий миг резко давят на ту самую точку. Всё тело Эндрю отзывается на это толчком — будто подкидывает изнутри, будто в нём щёлкнули тумблер. Он глухо выдыхает, дрожит, бёдра невольно подаёт назад, навстречу.       — Блять… — почти неосознанно срывается с губ.       Нил усмехается, тише дыхания, и повторяет движение — с той же точностью, тем же нажимом. Он чувствует, как под пальцами напрягаются мышцы, как по коже Эндрю прокатывается дрожь.       — Вот так, — шепчет он уже не в загривок, а чуть ниже, между лопаток, оставляя влажный след от поцелуя. — Нравится?       Эндрю не отвечает — не может. Губы плотно сжаты, лоб прижат к подушке. Его дыхание сбивается, вырывается короткими, срывающимися вздохами. Он тает под каждым нажимом, каждым движением пальцев, будто Нил вгрызается в самую суть, в самое нутро, искажает восприятие.       Он отпускает поводок, чтобы сжать простыню. Но зная Эндрю, Нил понимает: это не жест капитуляции, это принятие. Полное, безоговорочное.       Нил, сосредоточенно и с едва заметной настороженностью, медленно добавляет третий палец, осторожно растягивая натянутые мышцы. Его движения плавные, уверенные, но в них чувствуется тонкая трещинка напряжения, как будто каждое движение дается ему с усилием. Он шепчет, почти беззвучно, просьбу: «Не сжимай так сильно, Эндрю». Его голос едва касается слуха, но звучит в нем нечто большее, чем просто слова — тепло, которое проникло глубже, чем можно было бы ожидать.       Но Эндрю не слышит. Он поглощен этим состоянием, когда все тело отдается наслаждению. В ушах звенит, как молнии, от удовольствия, заполняющего каждую клеточку. Внимание его уходит далеко, и в нем остается только туман чувственного блаженства, словно мир замер, а все остальное исчезло.       — Этого… достаточно, — он выдыхает, не слыша собственного голоса, только ощущая, как оно вибрирует где-то внутри, между ребрами и животом.       Нил замирает. Его пальцы остаются на месте, но в них — колебание. Он ощущает хрупкость момента, как будто шаг в сторону — и всё рассыплется. Он боится. Боится перейти ту тонкую грань между «приятно» и «слишком». Его голос едва касается тишины:       — Ты уверен?       Эндрю не отвечает сразу. Вместо этого он тянет за красный поводок — коротко, резко, не терпя промедления. Нил поддается, послушно склоняется ближе, и теперь их дыхание сталкивается в воздухе, как искры. Его левая рука сдвигается, становится опорой у самого виска Эндрю, а локоть дрожит от напряжения.       Эндрю поворачивает голову. Его губы почти касаются чужих. Он смотрит в глаза, не мигая, как будто хочет вложить в этот взгляд всё, что не способен выразить словами. И наконец, просто, жестко, уверенно — произносит:       — Да.       И в этом «да» — разрешение. Зов. И пустота, которую Нил должен заполнить.       Он медленно вынимает пальцы — осторожно, будто не хочет нарушить хрупкое равновесие между напряжением и доверием. Эндрю под ним, на животе, дыхание тяжёлое, кожа вспотевшая, бёдра чуть приподняты. Нил скользит ладонью по его бедру, просто чтобы не прервать связь — тёплую, крепкую, настоящую.       Он подаётся назад, приподнимается на локте. Левая рука остаётся у самого виска Эндрю, почти касаясь. Эндрю не говорит ничего — только держит поводок, разжатая ладонь на простыне, ткань свободно спадает между пальцами. Он не тянет. Ему не нужно.       Нил тянется к тумбочке. Его движения — медленные, собранные, хотя внутри всё горит. Пальцы дрожат, когда он достаёт упаковку. Он слышит, как Эндрю дышит, чувствует, как между ними — всё напряжение, всё желание, весь невыговоренный «да», который уже прозвучал.       Он выпрямляется чуть выше, взгляд скользит по спине Эндрю — от затылка к талии, от плеч к изгибу. Всё в нём просит: быстрее. Но он знает — спешка была бы предательством. Эндрю разрешает ему не потому, что хочет быть использован. А потому что доверяет.       Он надевает презерватив, не отводя взгляда от Эндрю. Всё внимание — на его дыхании, на том, как двигается спина, как подрагивают мышцы под кожей. Он двигается ближе, встаёт на колени между разведённых ног, проводит ладонями вдоль бёдер, обхватывает талию — крепко, но бережно, будто нащупывает своё место в этом касании.       Наклоняется ближе, тёплым выдохом касается чужой кожи. Губами — к плечу, к основанию шеи. Он не спешит. Чувствует, как сердце колотится в горле, и всё тело Эндрю под ним — тёплое, открытое, чуть дрожит от ожидания.       Когда он входит — медленно, с усилием сдерживая себя — это не просто движение вперёд. Это прикосновение изнутри. Это глубина, тугая, живая, принимающая. Эндрю отзывается — негромко, чуть приоткрытым ртом, с тихим, хриплым вдохом. Его бёдра едва подаются назад, принимая больше, пуская дальше.       Нил сжимает его сильнее, пальцы впиваются в бока — не чтобы удержать, а чтобы самому не потеряться. Он весь в этом — в теле, в реакции, в мягком толчке, что позволяет ему войти до конца. И когда оказывается внутри полностью, замирает, ловит дыхание. В этом молчании — всё: жар, доверие, одержимость.       Поводок по-прежнему лежит на ладони Эндрю. Он не шевелит пальцами, но Нил чувствует — всё под контролем. Всё, что происходит, — потому что Эндрю хочет.       Нил остаётся внутри, не двигаясь, почти не дыша, только ощущая каждое изменение, каждое движение, которое происходит с Эндрю под ним. Он сдерживает себя, ощущая, как внутри всё горит — тепло, напряжение, желание. И это не спешка. Это не борьба. Это просто нахождение друг в друге. Момент.       Он наклоняется к уху Эндрю, его губы касаются кожи, почти нежно.       — Всё в порядке? Не тяжело?       Его голос тихий, словно он не хочет нарушить что-то хрупкое. Он чувствует, как тело Эндрю слегка напрягается, и тут же ослабляет хватку, давая ему немного свободы. Эндрю не отвечает словами. Его тело говорит за него. Он слегка двигает бёдрами, будто проверяя, чувствует ли себя комфортно. Всё внутри горит, но это не боль. Это — ожидание, томление, как огонь, что не уходит, а только растёт.       Каждое движение Нила — нежное давление, и, когда он двигается чуть глубже, Эндрю тихо всхлипывает. Это не боль, а ощущение, как будто внутри его распирает. Каждое прикосновение, каждое движение Нила словно находит нужную точку, изнутри, и заставляет всё тело откликаться, почти сдавливая его. Жар внизу живота пульсирует, и он чувствует, как нестерпимо хочется больше.       Нил не торопится. Он остаётся внутри, удерживает момент, не двигаясь, не заставляя. Его дыхание становится чуть глубже, он чувствует, как его тело тоже наполняется этим напряжением, этим ожиданием, этим стремлением, но в его движениях нет спешки. Он ждёт, чтобы Эндрю был готов.       Эндрю шевелит плечами, поднимает голову, его губы сжимаются в тонкую линию, но его тело не сопротивляется. Он тихо выдыхает и снова двигается, будто давая понять: Я готов.       Нил отвечает на этот почти незаметный сигнал всем телом. Он медленно выходит — не до конца, только чтобы дать пространство, и тут же входит обратно, чуть глубже, с точным, выверенным нажимом. И снова замирает.       Эндрю стонет тихо, почти глухо. Звук не для Нила — просто вырвался, оттого, как точно это попадает. Там, внутри, точка, что будто пульсирует от каждого движения. Каждый толчок — как удар по нервам, не больно, но сильно, с нарастающим напряжением. Он чувствует, как его сжимает изнутри, как тяжело дышать, как хочется выгнуться, впиться пальцами в простынь — но он держится. Просто дышит. Принимает.       Нил не торопится. Его движения размеренные, медленные, тягучие. Он будто изучает его заново, слушает, где Эндрю задерживает дыхание, где дрожит сильнее, как выгибается навстречу. Его ладони скользят по спине, вниз, на талию, сжимаются — крепко, как якорь, и от этого у Эндрю внутри всё сжимается ещё сильнее. Давление, жар, ощущение наполненности — невыносимо сладкие.       Он чувствует, как внутри всё пульсирует, откликается на ритм. Каждый медленный толчок будто разгоняет кровь сильнее. Как будто тело Нила двигается в нём по заданной траектории, каждый раз чуть глубже, чуть точнее. Горячо. Мокро. Давяще. И до дрожи хорошо.       — Так? — Нил шепчет, не вынимая, только замерев внутри, наклоняясь к его уху.       Эндрю с трудом открывает глаза, не в силах ответить сразу. Но он двигается — подаётся назад, ближе, глубже, снова задыхаясь от нахлынувшей волны. Это и есть ответ.       Нил чувствует, как его встречают — как Эндрю открывается ему, двигается навстречу, без слов прося большего. Он подстраивается, чуть меняет угол, мягко, но точно, и в этот раз Эндрю выдыхает громче. Звук, полный напряжения и какой-то болезненной сладости, вырывается, прежде чем он успевает его сдержать.       Нил проводит губами по его шее, чуть прикусывает, оставляя влажный след. Ладони на его талии соскальзывают ниже, крепко сжимают бёдра, словно удерживая его на месте — будто бы он может исчезнуть, раствориться, если не держать крепче.       — Здесь? — выдыхает Нил прямо в кожу, двигаясь чуть сильнее, будто проверяя.       Ответ — резкое, рваное движение навстречу и стон, громче прежнего. Уже не сдерживает. Уже не думает.       Ритм меняется, становится чуть быстрее, и в каждом толчке — настойчивость, сдержанная ярость, как будто Нил сдерживал это слишком долго. Эндрю уже не держится — пальцы впиваются в простыню, тело дрожит, каждая клетка будто натянута до предела.       Он не говорит, не просит, только дышит, шумно, хрипло. Всё остальное Нил уже читает с его кожи, с его спины, с того, как он сжимается, тянется, раскрывается.       Нил едва успевает за переменой. Эндрю больше не просто принимает — он требует, жадно, молча. Подаётся назад резко, до конца, так, что Нил срывается с ровного темпа, глухо выдыхает и хватается за него крепче.       И тогда — тянет. Резко, почти бессознательно. Дёргает за поводок, коротким, твёрдым движением, притягивая Нила к себе, плотно, до скрежета костей, не оставляя ни миллиметра между. Грудь к спине, бёдра к бёдрам — сливаясь в одно целое, будто иначе невыносимо.       У Нила перехватывает дыхание, в глазах темнеет от нарастающего давления и ощущения, как туго его принимают, как внутри всё пульсирует, жадно сжимаясь на каждом сантиметре. Он толкается внутрь, сильно, резко, до самого дна, и Эндрю задыхается — уже вслух, рвано, не прячась.       — Вот так, — выдыхает Нил, сам не свой от того, как его держат, как дрожит тело под ним, как греет этот неосознанный, инстинктивный контроль.       Ритм срывается, становится безумным. Тела двигаются в слаженном беспорядке — с ударами, с влажным звуком соприкосновений, с каждым стоном, что вырывается, даже если Эндрю до последнего пытался молчать. Его пальцы срываются с простыни, находят бедро, оставляют следы.       Нил наклоняется, целует его между лопатками, шепчет невнятное, бессмысленное, потому что язык уже не поспевает за телом. Всё превращается в жар, в толчки, в рваное дыхание. В оглушающее, мучительное блаженство.       Нил будто тонет в нём. В его звуках, в жаре кожи, в том, как он выгибается под ним, как впивается пальцами, цепляется, будто не хочет отпускать. Он больше не держит себя — двигается сильно, глубоко, с нажимом, раз за разом в том самом угле, туда, где у Эндрю всё размывается.       Каждый толчок отзывается внутри — как будто через центр тела проходит вспышка. С каждым — всё ближе, всё громче. Он срывается на стоны, короткие, резкие, почти болезненные от насыщенности. Воздуха не хватает, всё тело дрожит, будто на грани спазма.       Нил чувствует, как его сжимают — ритм ломается, сбивается, когда Эндрю тянется навстречу, снова дёргает за поводок, неосознанно, требовательно, впуская ещё глубже, будто хочет раствориться в нём. Их тела движутся единым целым, как в лихорадке.       — Ты… — Нил шепчет, срываясь, и осекается. Просто не может говорить. Только вжимается сильнее, обхватывает Эндрю руками, прижимает к себе — так, что между ними нет воздуха, нет пустоты, ничего, кроме жара, тесноты, бешеного сердцебиения, общего пульса.       Эндрю толкается назад, судорожно, снова, снова, пока мышцы не сводит от напряжения. Он близко — это чувствуется в том, как дергается дыхание, как тело будто вырывается вперёд, как он уже почти не контролирует себя.       И тогда — резкое движение, сильнее обычного, глухой, сдавленный звук, будто что-то внутри оборвалось, и всё — замирает.       Нил толкается снова — глубоко, срываясь на вдох, вжимаясь до конца. Эндрю содрогается — волна проходит сквозь него, накрывает с головой. Он задыхается, выгибается так резко, будто тело само отзывается, не спрашивая, не позволяя больше терпеть.       Внутри — жар, вспышка, тугое сокращение, и всё — рвётся. Он кончает резко, неудержимо, срываясь на глухой, хриплый стон, приглушённый, но настоящий. Его мышцы сжимаются, почти захлопывая Нила внутри, будто не отпуская ни на миг. Пульсирует — раз, два, до боли.       Нил не выдерживает сам — в этом сжатии, в этой безоговорочной отдаче есть что-то слишком сильное. Его дыхание сбивается, движение — последнее, почти грубое, и он тоже теряется. Всё внутри скручивается, сжимается, и он кончает с тихим, сдавленным стоном, уткнувшись лбом в чужую шею, вжимаясь до невозможности.       Их трясёт — не от холода, а от напряжения, что не успело рассеяться. Тела слиплись потом, дыхание рвётся, как будто каждый из них только что выжил. Молчат. Просто остаются вот так — переплетённые, дрожащие, в ещё не стихшем жаре.       Эндрю слышит хрипящее дыхание Нила, которое немного прерывается, когда тот пытается перевести дыхание после всего, что только что произошло. Каждый его вдох кажется глубоким, но всё ещё тяжёлым, немного дрожащим. Эндрю чувствует, как его грудь сжимается от какого-то странного ощущения — сочетания облегчения и бережности.       Он отпускает поводок, чувствуя, как натянутое кожаное кольцо снова становится мягким. Пальцы Эндрю чуть дрожат, когда он переворачивается на спину, а затем, с усилием, протягивает руку к ошейнику Нила. Его движения медленные и осторожные, как будто он боится потревожить этот хрупкий момент. Он освобождает ошейник с явным облегчением, скидывает его в сторону. Кожаная пряжка с лёгким звоном летит на пол, где остаётся лежать, уже не имея прежней власти.       Он смотрит на шею Нила, оставшиеся красные следы, которые, вероятно, утром будут фиолетовыми, а в памяти всё ещё звучит лёгкая боль, ощущение хрупкости. Эти следы напоминают ему о том, что всё происходящее — не просто игра, а нечто большее, о чём они оба могут лишь догадываться. Он касается пальцами кожи Нила, чувствуя её теплоту и уязвимость, нежно глаживая её, как бы прощая все свои жесткие действия.       Всё это было, без сомнений, опасным. Но сейчас, с этими следами на шее, с тем, как Нил лежит рядом, кажется, что всё это было нужным. Эндрю, возможно, не успел бы понять себя, если бы не эти моменты.       Он застывает на мгновение, когда смотрит на Нила, и какой-то невероятно глубокий взгляд скользит по его лицу. Это не только физическая близость — это их понимание друг друга, как бы молчаливое, но глубоко ощутимое.       Нил дышит глубоко, тяжело, но постепенно дыхание начинает выравниваться. Он чувствует, как пальцы Эндрю касаются его шеи, как холодная пряжка исчезает, и на смену ей приходит лёгкое, почти щекочущее прикосновение. Он не открывает глаза сразу, просто лежит, позволяя себе ощущать — как кожа ноет, как тело отзывается, как рядом с ним всё ещё он.       — Ты снял? — хрипло спрашивает Нил, неуверенно, словно не до конца верит. Голос слегка срывается.       Эндрю не отвечает сразу. Его пальцы всё ещё касаются покрасневшей кожи. Нежно. Осторожно.       — Ага, — коротко отвечает он, чуть тише обычного.       Нил открывает глаза, смотрит на него снизу вверх, и уголки губ подрагивают.       — Фиолетовый будет, да? — чуть усмехается, язык всё ещё будто вялый, но в голосе слышится мягкая усмешка.       — Будет, — отвечает Эндрю, не отводя взгляда. — Не трогай, пусть заживёт.       — А если захочу, чтобы остался?       Он спрашивает, будто мимоходом, будто ничего не значит. Но Эндрю замирает, и в его взгляде — что-то другое. Глубже. Не мимолётное.       Он не отвечает. Просто касается виска Нила и тихо говорит:       — Пошли в душ.       Нил не спорит. Слишком устал, слишком расслаблен — но и слишком доволен, чтобы спорить. Он тянет руку, сцепляет пальцы с его, сжимает крепко.       — Только не холодный. Или я первый.       — Будет тёплый. Не ори.       Они поднимаются не спеша. Движения замедленные, как будто в воздухе растворилось напряжение и осталось только послевкусие близости.