soul nebula

Музыка в наушниках отвлекает от окружающих звуков, играя на максимальной громкости. По правде говоря, Минхо включил еë, чтобы взбодриться после бессонной ночи, проведëнной за уборкой. Он находит весьма странным то, как часто в последнее время стал убираться — он убирается, когда ему становится скучно, когда наступает свободное время или когда захочет лишь помыть посуду. И у него нет никакой паранойи, нет навязчивых мыслей или чего-то прочего. Наоборот, до недавних недель Минхо вовсе занимался таким мирским делом для смертных только после того, как доведëт квартиру до отвратительного состояния и предпочитал всеобщий хаос и царствующий беспорядок. Вероятно, эти изменения спровоцировал Джисон. Он, в общем-то, является виновником каждого третьего, если не второго, изменения в поведении Минхо. Причëм сам Минхо этого совсем не замечает, говорит, людям свойственно меняться, и что его мир не крутится вокруг Джисона. Говорит наглую ложь, не краснея, потому что его мир крутится как раз-таки вокруг Джисона и никого более. Находясь рядом с таким человеком, хочется… соответствовать, что ли? Он всегда находил Джисона невероятным хотя бы только потому, что тот обладает сверхспособностью держать пространство около себя в чистоте. А ещë он обладает самой обаятельной улыбкой на планете Земля, медовым оттенком кожи и семью татуировками на крепких мышцах. Он бесподобен, воистину прекрасен. Минхо считает, что период безусловного восхищения партнëром уже прошëл, ведь недостатки стали выраженнее, однако Джисон от этого хуже не стал, а потому теперь Минхо боготворит вредного, сурового, иногда выпускающего колючки, словно ëж, иногда ворчащего, иногда очень ворчащего, Хан Джисона. Услышав писк со стороны стиральной машины, Минхо вспоминает о закинутой туда на ночь футболке Джисона, которую тот забыл у него дома, а Минхо любезно постирал, между прочим, с имбирным порошком — он не знает, нравится ли Джисону этот запах, однако в магазине был только такой, так что придëтся стерпеть в случае, если аромат придëтся хозяину вещи не по нраву. Хмыкая, Минхо осматривает влажную ткань, принюхиваясь и понимая, что это, конечно, не чай, но, в общем и целом, Джисону должно подойти. Следом за любимой розовой футболкой Джисона с полупустого дна стиральной машины он достаëт свой потерянный красный носок. Взгляд переводится на белую вещь, а над головой, кажется, маячит знак загрузки, что обозначает крайнюю степень отчаяния. Убьëт ли его Джисон, или смерть — слишком щадящее наказание после такого? Или он вовсе драматизирует создавшуюся на пустом месте проблему и раздувает из мухи слона? Быть может, Джисон вообще не помнит цвет своей любимой футболки, может, он любит еë за качество? А если всë же за цвет, можно будет предъявить ему, что обычно любят, вообще-то, за душу и характер, за то, что внутри, а не за внешний облик. Голова качается, а Минхо безнадëжно вздыхает, быстро выискивая личного спасителя в списке контактов. — Что тебе опять надо? Я же говорю, денег нет, зарплата через две недели, — приветствуют его максимально тепло и радушно. — Мне больше нравилось, когда ты обманывала идиотов на деньги, — Минхо приподнимает брови и трëт переносицу, опираясь поясницей о раковину. — А мне больше нравилось, когда ты меня не знал и бесил только Сынмина, — прилетает мгновенно. Как он вообще встречался с этим куском зла? Впрочем, Сохи действительно похожа на своего брата. — Сынмин в Корее, — мычит Минхо, параллельно морщась от успевшего взбесить чужеродного запаха имбиря. Уж лучше бы футболка оставалась белой, нестиранной, пропахшей потом и толикой выветрившегося рамбутана. Хотел как лучше, получилось как всегда — для Минхо это не новость, скорее образ жизни и личное проклятье. — Надо что? — Сохи абсолютно точно закатывает глаза на другом конце трубки, Минхо в этом уверен. — Немного терпения, взаимоуважения и заботы о своëм младшеньком, и я сейчас даже не о Джисоне. — В кое-то веки ты не о Джисоне? — она усмехается. — О себе, — а вот Минхо не до смеха. Он поджимает губы, представляя лицо Джисона, когда тот увидит испорченную одежду и наверняка расстроится. — Ты говорила, что у тебя есть отбеливатель, я помню это. Поможешь отбелить розовую футболку? Я могу приехать хоть сейчас. — Чай, кофе? — Арбуз, рамбутан? — молчание гласит о том, что шутка не удалась. Минхо не отчаивается — больше некуда. Есть куда, — понимает он, оказавшись в ванной Сохи. Отстирать румяное пятно размером с футболку не выходит ни в две, ни в четыре руки, и остаëтся только тяжело вздыхать, ловить кончиком высунутого языка стекающий со лба кислый пот и втирать средство снова и снова под шум открытой воды в переполненной раковине. — Блять, — Минхо не сдерживает столь уместного комментария, когда осознаëт, что ничего не выходит. Кажется, с каждой новой секундой положение дел только ухудшается, а спина, ко всему прочему, вопит от долгого скорчившегося состояния. Он выпрямляется до хруста в позвоночнике, довольно стонет, прикрывая глаза, и вновь возвращается к футболке, пока Сохи вытирает носком упавшие на пол капли воды. — Это была твоя идея, — укоризненно ворчит она. — А то мне прям заняться нечем было, — Минхо лишь фыркает. — Скажешь тоже… Не идея, а вынужденная печальными обстоятельствами необходимость. — Не вынужденная печальными обстоятельствами необходимость, а самый обыкновенный проëб, — кажется, эта словесная перепалка не закончится никогда. — Заткнись, — Минхо пихает Сохи в бок, практически сразу получая брызги в лицо. — Ты, вообще-то, должен быть благодарен мне за помощь, — прилетает в придачу. — Да? Что-то я не вижу результата, — зачерпывая в сомкнутые ладони побольше воды, он внаглую выливает всë на чужую макушку, слыша что-то между разъярëнным и удивлëнным ахом. — Я хотя бы пытаюсь тебе помочь! Сохи толкает его, в то время как Минхо теряет равновесие и падает на кафель, хватая еë за собой — а не надо было ронять друга, — и оба начинают щекотать друг друга, напрочь забывая про футболку и вытекающую из крана воду. — Девушек нельзя бить, — с одышкой произносит Сохи, а Минхо лишь вскидывает брови, уворачиваясь от наглых пальцев. — Ты не девушка, ты Дьяволица, — и кричит, неосознанно пинаясь, когда щекотка, словно разряд тока, охватывает его тело вновь. — Я не бил! — Дьяволица похожа на мужчину? На данный момент Минхо бы сказал, что нельзя дать точный ответ из-за спадающих на лицо взлохмаченных волос, что перекрывают все черты. — Слезь с меня, рыжая женщина. — А знаешь, кто ты? Оказавшись между холодным полом и нависающим телом, хочется сказать, что он — главный в мире лох, ведь ударить Сохи он действительно не может, а пальцы на рëбрах держут в страшном напряжении. Минхо шикает на неë, вмиг состроивший серьëзное выражение лица, когда вслушивается в шорох за дверью. — Что такое? — спрашивает она, но Минхо резко затихает, закрыв чужой рот своей ладонью. Смотрит снизу-вверх, указывая глазами на дверь, пока язык невольно закусывается. — Кажется, у тебя в доме грабители, — одними губами произносит Минхо. — Почему ты не закрыла квартиру? — Я закрывала, — закатывая глаза, Сохи с лëгкостью убирает руку со рта и тяжело вздыхает. — Тогда откуда у грабителей ключи? — дивится Минхо, сводя брови. Сердце бешено стучит от чувства незащищëнности и приближающейся опасности. Он чует что-то нехорошее, чует приближение беды, и ощущение это покоя вовсе не даëт. — Твои родители случайно не школьники? Тогда почему ты такой тупой? — Да тихо ты, — Минхо напрягается из-за излишне громкого голоса поблизости, волнение охватывает его с головой, а мозг забывает, как шевелить конечностями, — весьма мерзкое состояние. — Минхо, успокойся, у многих моих близких есть ключи. Тебя что, в детстве обокрали, и теперь у тебя травма? Сохи качает головой, приподнимаясь, чтобы встать с него, но Минхо хватает еë за руку и тянет обратно на себя — дверь внезапно открывается, поэтому ему становится тревожно за них обоих. Неизвестно, правда, как именно нервное лежание в обнимку поможет спастись от грабителя, который в его воображении вооружëн как минимум кухонным ножом. В комнату стремительно заходит фигура, лицо которой разрывается в силу прикрытых век. — Чем, вы двое, здесь занимаетесь? Лицо невесть откуда взявшегося Джисона, на которое Минхо бросает испуганный взгляд, лëжа на полу, выражает столько искреннего непонимания, что оно, наверняка, не помещается в его голове, оттого и распространяется на всех и селится внутри Минхо в том числе. — А ты что здесь забыл? — почти не моргая, он не сводит глаз с Джисона, между дел добродушно помогая Сохи слезть с него — толкает так, что та падает рядом, не особенно сопротивляясь. — Извини? — с губ Джисона слетает усмешка. — В таком случае, у меня к тебе встречный вопрос. Минхо безнадëжно вздыхает: он и не думал о том, как может выглядеть со стороны. Паника за то, чего он не совершал, подкрадывается со спины, поражая лишь малую часть разума, однако этого полностью хватает для того, чтобы превратить его речь в бессвязное бормотание. — Ну… — он шумно втягивает окутавший комнату запах рамбутана. Свежий, сочный и едва горчащий — хочется в сотый раз попробовать на вкус, ведь ничто не успокаивает его так же моментально. — Это не то, о чëм ты думаешь. Она меня избила! Э-э-э… И щекотала. И мы упали. А… Вот. Вообще, если бы сегодняшний сон Минхо длился более нуля часов, то бишь хотя бы просто-напросто длился, он бы не стал переживать из-за выдуманной и несуществующей проблемы, но мягкий мозг перекрывает все нормальные пути к разрешению этого сюра, а рот старается выдать хоть что-то, кроме нечленораздельных звуков. Пауза между пламенной речью Минхо и ответом Джисона, которого всë не следует, не длится больше пары секунд в действительности, зато тянется в разы дольше в его личном восприятии. Такие моменты всегда ощущаются невыносимо утомительным ожиданием, когда тревога подбирается ближе, а эмоции накаляются от нехорошего предчувствия. В идеальном сценарии развития событий думающая Сохи уже сто раз объяснила всë чëтче и понятнее, а думающий Джисон бы и без того понял слова думающего Минхо. Все молчат, тем самым руша выстроенный план и повергая Минхо в нервное покусывание нижней губы. Он слышит звук укуса, чувствует вкус крови на языке и мелкую боль в области губы — вероятно, пора бросать эту вредную привычку. Губы не успевают зажить, как он снова раздирает их при первом же намëке на стресс, а потом Джисон обязательно нежно зализывает его укусы, после вручая очередную мазь. Это повторялось так часто, что всякая надежда на внезапное обретение силы воли пропала уже давно. — Почему ты так волнуешься? — наконец выдаëт Джисон. Минхо вслушивается в аромат, старается уловить настроение и понять, о чëм он думает, и явно не радуется, осознавая, что Джисон либо зол, либо очень близок к этому. — Потому что ты вынуждаешь меня отчитываться перед тобой, — увереннее отвечает Минхо. Он поднимается с пола и, игнорируя резкий упадок гемоглобина, складывает руки на груди, ожидая, когда тьма перед глазами рассеется, чтобы можно было без последствий передвигаться по комнате. — А это раздражает. Почему ты просто не можешь поверить мне на слово? — Ебать, как мы заговорили, — Джисон поднимает брови, а затем почти моментально сводит их. — А меня, может, раздражает, что ты мямлишь и ведëшь себя как виноватый? Почему ты так переживаешь? — Настроение дерьмо, вот и переживаю, — он достаëт из раковины пудрового цвета футболку и, не отжимая, суëт еë в руки Джисону. Капли тут же образуют на полу небольшую лужу, а носки обоих намокают. — Имею право. — Что ты мне, блять, дал? — руки Джисона розовое нечто отторгают, откинув обратно так резко, словно он ошпарился кипятком или коснулся полчища живых тараканов. На лице ярко читается неприязнь, почти граничащая с колючей враждебностью, а запах становится в сотни раз более горьким и будто бы горелым. — Чë ты обратно пихаешь, мне-то она нахрена? Голос Минхо почти срывается, а сам он держится в очень уж относительном покое лишь из последних сил. Бесит такое отношение к себе, бесят намëки на то, чего он не делал, бесит недоверие к честным словам и кидание мокрой футболкой. Чем он заслужил всë это? Хотел как лучше, а получилось как всегда, — уже устоявшееся описание его жизни. Если бы его попросили рассказать о ней одной цитатой, он бы определëнно выдал именно это. — Вы или успокойтесь, или орите не в моей квартире! — громко звучит со стороны кухни от Сохи. Минхо и не заметил, как она ушла из ванной. — Разберëмся, — Джисон почти шипит и, кажется, скоро начнëт плеваться ядом. Он словно специально сильно дëргает дверную ручку так, что, если бы та была человеком, бесспорно закричала бы от несусветной боли. — Да с чего ради ты так завëлся? Не комментировать всю ситуацию Минхо попросту не может, потому что до одури возмущëн и рассержен, а ещё пребывает в недоумении: в чëм, собственно, провинился конкретно он? Давится отравляющим чувством несправедливости, когда, находясь наедине с Джисоном в лифте, кидает на него быстрый взгляд исподлобья, а после вновь возвращается к прежнему делу: сверлит чрезмерно медленно меняющуюся цифру, что означает номер этажа. — Вещи собрал? — негромко произносит Джисон, словно боясь разрушить эту нервную, почти притянутую за уши тишину. — Ага, — Минхо даже смотреть в его сторону не хочет, но всë равно делает это, разглядывая сморщенное лицо с излишне выраженной неприязнью. — Во сколько у нас рейс? — Я заеду за тобой в одиннадцать. Будь готов, — отвечает он. Лифт открывается, и Джисон уносится, скорым шагом направляется к машине. Идëт он быстро, мерзко и показательно не дожидаясь Минхо, которого, судя по всему, подвозить до дома вовсе не планирует. „Хотя и не должен“, — крутится на языке, однако эту мысль он успешно игнорирует, поскольку от осознания настроение испортилось бы в разы сильнее. — А рейс-то во сколько? — кричит Минхо ему вслед. Тëплый, но сильный ветер лохматит волосы так, что они лезут в глаза и мешают зрительному восприятию мира, что только добавляет масла в огонь его бесконечного раздражения. — На сайте посмотри. В чëм твоя проблема? — Тебе что, сказать сложно? Моя проблема в тебе. — Ахуеть, спасибо, — он фыркает, закрывая окно до середины. Начинает медленно покидать парковочное место, вынуждая Минхо ютиться около движущегося автомобиля. — А тебе что, посмотреть самому сложно? — Как же ты меня бесишь. Минхо давится от нахальности, злости и чëртовой несправедливости. Для чего нужно было разводить всю эту драму? Чем конкретно Минхо это заслужил? — Да пошëл ты, — практически сплëвывает Джисон, и окно закрывается. Машина быстро уезжает, пока Минхо, злой и недовольный, вдыхает выхлопные газы и, кажется, ненавидит этот день всë больше. Возможно, Минхо тоже был не прав. Возможно, стоило оказаться терпимее к явно испорченному кем-то до него настроению Джисона и не губить его ещë больше. Возможно, вместо ответной агрессии и необдуманных жестоких слов можно было, напротив, спокойно обсудить недопонимания и поговорить о том, как прошëл день. Но некоторым всë же стоит уметь не срываться на близких, и это Минхо знает наверняка. Он честно думал, что его это нисколько не задевает, однако, столкнувшись с этим раз-другой, осознал, что обида всяко сильнее разума. Но кто знает, что именно произошло с Джисоном на работе? Он на сегодня отгул не брал, следовательно пересекался с коллегами и, вероятно, с теми коллегами в том числе. Что, если они снова принялись его домогаться, невзирая на метку? Об этом и подумать страшно — у Минхо эта мыслительная цепочка, что продолжаться явно не хочет, отзывается влагой, поступающей к глазам, и острым комом в горле. Словно на месте кома нож. Словно то, о чëм он думает, может оказаться правдой. И Минхо честно верит в то, что, будь его ужасающие предположения верны, Джисон бы обязательно рассказал об этом хотя бы ему. Потому что Минхо в целом всегда верит ему — безусловно и искренне. Верит в него, верит в их отношения и в то, что на деле в жизни Джисона всë хорошо, и просто день выдался муторным. Верить в это легко, особенно наедине с самим собой, когда мозг не отключается под воздействием нахлынувших эмоций, и голова, вроде как, вполне себе соображает. Лëжа на заправленной кровати, он тупо пялится в потолок, не в силах подняться и заняться хоть чем-то. Веки тяжелеют, а глаза будто наполняются песком. Он шипит, колит и режет, заставляет моргнуть единожды — на долгие пять секунд, чтобы затем не иметь ни капли желания открывать их вновь. Мимолëтное моргание затягивается, превращается в нечто, напоминающее расслабление тела и сознания. Круговорот нескончаемого потока мыслей над макушкой замедляется, а после останавливается вовсе. Сладкая дремота окутывает тяжëлым одеялом, которое Минхо натягивает с головой, утыкаясь в него носом и тихо похрапывая. Одеяло это почти неосязаемо, но оно пахнет домом — не горько, даже неестественно сладко и ярковыраженно кисло. Не переодевшись в домашнюю одежду, он засыпает. Жмëтся к стене, обнимает рядом лежащую декоративную подушку и натягивает рукава лëгкой хлопковой рубашки на пальцы. Пробуждение приятным назвать нельзя от слова совсем. Свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в собственные колени, он ощущает, как всë тело пронзает острый холод, который заставляет бороться со сном за право его продлить ещë на минуту. Совершенно безнаказанно игнорирует голос над ним и раздражающую тряску. Зачем он вообще когда-то сделал для Джисона дубликат ключей от своей квартиры? Так бы спал хоть до обеда. — Дай мне скрыться от тебя хотя бы во сне, — он ворчит, ещë больше прячет лицо, словно кот, и, кажется, вспоминает о недавней ссоре, что заставляет его впасть в крайнюю степень отчаяния. Какой смысл в том, чтобы просыпаться, если в реальности его ждут мурашки на каждом сантиметре тела, проблемы и разногласия? Если во сне он беспечно живëт, ни о чëм не беспокоясь. Если в жизни вновь придëтся сталкиваться с ответственностью не только за себя, как за человека, но и за свои слова, а может даже и чувства. — Кто дал тебе право дрыхнуть до одиннадцати? — в интонации Джисона он не слышит ни капли сострадания. Совсем не жаль бедного Минхо? — Хоть бы будильник поставил. Я думал, ты сдох. — Хочу и сплю, тебе-то какое дело, а? — Минхо пытается скинуть с себя настойчиво трясущуюся руку, однако все усилия оказываются тщетны: он слишком слаб спросонья. — Отвянь. Почему Джисон вообще решил навестить его под ночь? Даже в дни, когда у них всë было максимально мирно, это происходило крайне редко. Минхо думал, что сейчас нежелание видеть друг друга до утра взаимно. Им нужно остыть по-отдельности, чтобы потом с новыми силами прийти к миру, так что же он здесь, мать его, забыл? — Ах да, конечно, Минхо, спи на здоровье. И завтра тоже спи. Делай, что хочешь, если тебе нахер не сдался самолëт, как и наш отпуск. Осознание сказанного приходит не сразу, поскольку мозг Минхо занят тем, как же всë-таки больно слышать такой тон Джисона в свою сторону. Он привык к мягким, нежным словам. К забавным или серьëзным, добрым или грустным, но только не к нотациям. Ему категорически не нравится, когда к нему относятся, как к ребëнку. Не нравится слушать ругань, не нравятся попытки пристыдить и привить чувство вины, потому что они, чëрт возьми, работают, и работают просто отлично. Он хотел извиниться за грубость и свои личные ошибки сейчас, честно хотел, однако напор Джисона несусветно раздражает и даже огорчает. А затем он вслушивается в смысл его слов и вспоминает про скорый рейс и полëт на Майами. Вскакивает с кровати, подхватывает чемодан с ручной кладью и, чуть пошатываясь от очередного потемнения в глазах, стоит около Джисона. — Умойся хоть, — говорит тот гораздо тише и, может быть, терпеливее. У Минхо никак не выходит опознать этот тон, но он существенно отличается от предыдущего. — Ты не будешь переодеваться? — Нет, мне похуй, — к тому же спал он не в пижаме, а в своей уличной одежде, ведь переодеться не успел. — Просто поехали уже скорее. — Не забудь документы, — отзывается Джисон с порога, когда завязывает кеды. — Ага. Не тупой. На выходе из квартиры Минхо осознаëт, какой же фатальной ошибкой было ложиться спать — он теперь вплоть до следующей нормальной ночи в кровати будет чувствовать себя зомби с тяжëлыми ногами и липкими веками. Так и происходит вплоть до посадки на самолëт, а взаимное молчание только ухудшает всю ситуацию. Эта обстановка после ссоры, суета от перелëта, бесконечные очереди и передвижения вкупе с холодными ответами не может не нагнетать. Поездка была для Минхо долгожданной, и он явно представлял себе еë начало несколько иначе. В душе вязко стоит ощущение, что они не помирятся никогда, несмотря на то, что ничего смертельного и не произошло. Он хочет идти на контакт, понимает, что Джисон вëл себя так не из-за Минхо, а из-за того, что случилось до их встречи в этот день, понимает и то, что сам Джисон наверняка думает точно так же и тоже устаëт от беспочвенного негатива. Но всякий раз, когда он пытается сделать шаг навстречу, сталкивается с дерзостью или, что ещë хуже, равнодушием. Это больно и это адски бесит. Минхо и представить себе не может более ужасного начала отпуска. Он привык говорить, говорить в любой неясной ситуации и решать проблемы через рот, потому что ещë в прошлом понял, как это упрощает жизнь. Джисону же наоборот свойственно таить всë в себе и замалчивать обиду, не забывая при этом еë демонстрировать во всей красе. И это то, что Минхо никогда не сможет понять в нëм. — Пойдëм кофе выпьем? — делая глубокий вдох, он вновь ломает свои принципы и совершает попытку к сближению. — Скоро посадка. Джисон сидит через одно сиденье около розетки, залипает в телефон и, кажется, с кем-то переписывается. Между ними тесно приставленные к друг другу рюкзаки, а ещё призрачная стена из всего того неважного, что оказалось переоценено обоими. — Ау-у-у? — и закипает Минхо сразу же, как только сталкивается с леденящим душу игнором. Его до жути возмущает то, как на чужом лице не дëрнул ни один мускул, то безразличие, полученное в ответ на искренность и великодушие. — Я встречаюсь с ребëнком. Стискивая зубы, он готов кричать от несправедливости по отношению к себе. Минхо не отворачивается, напротив — сверлит сосредоточенный профиль взглядом, напористо, в какой-то степени даже излишне навязчиво зовëт его по имени и ждëт хоть малейшего отклика. — Джисон. Тишина. — Хан Джисон. И снова ноль реакции. — Если ты думаешь, что я буду унижаться перед тобой и участвовать в этом спектакле, то ты страшно ошибаешься, — он вспыхивает почти моментально, а былая натянутая мягкость тонет в чужом тщательно вырытом рву. — Сам же ненавидишь стереотипы и показываешь себя не тем, за кем нужно бегать, а в итоге устраиваешь тупые драмы на ровном месте и буквально игнорируешь. Да ты просто вымещаешь на мне свой плохой день. Вот скажи, я виноват в этом? Где лично моя вина в том, что тебе утром нахамили или испортили кофе? Почему ты считаешь, что я буду терпеть такое отношение к себе? Если тебя так обидело то, что я был дома у Сохи, мог бы и сказать об этом напрямую, а не строить из себя подобие на полное доверие и отсутствие любого намëка на ревность. Я же не ущемляюсь с того, что ты общаешься с Хëнджином или Феликсом. Я правда не понимаю, что такого я должен сделать, чтобы тебе угодить, и, если честно, сейчас моë желание сдать билет и отправиться домой на такси слишком велико. — Чего, блять? Джисон сжимает в руке телефон и резко поворачивается на него. Его взгляд так и кричит о том, насколько же он недоумевает и злится. Минхо, может быть, тоже злится? А может, тоже недоумевает? Это вообще хоть кого-то волнует, или его существование здесь не имеет смысла? — О да, спасибо, что соизволили мне ответить, господин Хан. Минхо закатывает глаза и закусывает губу сильнее. Выговорившись, он смаргивает с глаз бесячую влагу, что как всегда максимально не к месту. Что ему, разрыдаться ещë посреди аэропорта? Для полной картины не хватает только кричащего младенца, который, кстати, обязательно будет сидеть за ним в самолëте и пинаться несколько часов, потому что иначе никак. Нервно дëргает ногой в воздухе и мысленно считает от одного до десяти, а затем обратно к одному и снова до десяти. Правда это совершенно не помогает, а тонкие струйки всë равно просачиваются, стекая по щекам, как бы он ни старался этого не допустить. Будто слëз внутри него так много, что они попросту не помещаются. Будто произошло что-то более страшное, чем бытовая ссора. Будто он всë ещë допускает мысль сомнения о взаимности своих чувств. — Я не игнорировал тебя, я просто не услышал, — Джисон накрывает его ладонь своей, и по телу тут же разливается противоречивое тепло. — Извини меня. Я проебался и хотел извиниться раньше, но гордость не позволяла. Ты ни в чëм не виноват. В голове ничего, кроме дежавю и слëз, которые непременно нельзя выпускать — ему всë ещë плевать на то, что они в людном месте, но не плевать на сам факт того, что он на пороге разрыдаться в объятиях Джисона, что, кстати, такой плохой участью казаться перестаëт сразу, когда тот крепко прижимает его к себе. Напыщенность тут же отходит на десятый план, и Минхо позволяет себе уткнуться подбородком в его плечо и забраться руками под футболку — так теплее обниматься. Сам не замечает, как оказывается на месте, где буквально только что стояли разделяющие их рюкзаки, а на лице зацветает слабая улыбка. — Нет, знаешь, правда прости, — мычит Джисон куда-то в его шею, тем самым посылая по телу заряд прохладных мурашек. — Ты прав, я просто сорвался на тебе, и это отвратительно и мерзко. Я старался никогда этого не делать, но сегодня мозги будто отключились. Извини. Я обязательно стану лучше. — Я люблю тебя любым, — находя носом пахучую железу, он прикрывает веки от наслаждения чистым, по-привычному кислым запахом без всевозможных горьких примесей. — Я знаю это, — Джисон хмыкает, отстраняясь. Кладëт голову Минхо на плечо и облегчëнно выдыхает. — Я тоже тебя люблю. Э-э-э… Я редко это говорю, но я надеюсь, ты в курсе, что ты всë ещë самый дорогой и близкий для меня человек? — Ого, — прикинуть размах оказывается несколько затруднительно. — Прям самый? — Ты всегда им был, — смутившись, он хмурится. — Чëрт, выражать чувства словами так… — и после неопределённо рычит, дрыгая протянутыми вперëд ногами, из-за чего Минхо заливается смехом. — Ты милый, — заключает он, тепло обдавая ласковым взглядом. — Всë, хватит, я сейчас блевану радужным соплями вместе с сахарным ванилином с цветочками, — Джисон раздражëнно пихает его локтëм вбок и почти подпрыгивает с места, захватывая набитый доверху рюкзак и закидывая его на правое плечо. — У нас уже посадка началась, пока ты блевал нежностью. Пойдëм быстрее, вдруг на тебя мест не останется. И Минхо усмехается, следуя за ним. Ему нравится такое настроение Джисона — приподнятое и искрящееся энергией. Оно поистине заражает, перекидываясь и на него. Пока с плеч катится валун недавней обиды, глаза увлечëнно заглядывают в иллюминатор, с неприкрытым любопытством исследуя огни ночного города во время взлëта, словно ему снова пять. Майами встречает достаточно неспокойно и даже шумно. Минхо бы ещë мог сказать „радушно“, но когда таксист чуть не обманул их на деньги и лишний час колесил по городу в поисках отеля, а Джисона едва не укачало, он понял, что „радушно“ было дома; здесь — иначе. Если бы не проблемы с поездкой из аэропорта в отель, первое впечатление вряд ли бы особенно улучшилось: после полëта длиной почти в сутки и трëх пересадок единственное, что ему хочется сделать — помыться и хорошенько отдохнуть. В сон не клонит абсолютно, поскольку спал он, кажется, с того момента, как покинул родной город, но от отдыха он бы отказываться не стал. — Скажи им, что у нас уже забронирован номер, — подсказывает Джисон, когда Минхо битый десяток минут пытается объяснить сотруднику за ресепшеном, что им нужно. — Я и говорю, что we are having a brone¹, — вздыхает он, всучивая документы Джисону. — Сам разбирайся, раз такой знаток английского. ¹ фраза специально написана ошибочно, так как Минхо знает лишь азы языка. Ситуацию усложняют севшие у обоих телефоны, ведь надежды на перевод нужных фраз с китайского лежали на них. Индус напротив не понимает ни слова, машет руками и зачем-то трясëт своим бейджиком перед их лицами. Зачем вообще брать на работу человека, не знающего язык? Две тупые головы — терпимо, три — явный перебор. — Доброй ночи, извините за вынужденное ожидание, — работника подменяет улыбчивая девушка с пучком. Минхо молится всем известным богам, когда понимает, что уровня его языка хватает, чтобы понять, что та имеет в виду, ибо речь еë достаточно чëткая и неторопливая. Как и она сама, судя по всему, раз отлучилась попить кофе во время смены, на своë место поставив бедного уборщика. — Она эксплуатирует его труд, — хмыкает Джисон, даже не удосуживаясь говорить тише. — Заткнись, — Минхо поддерживает его невозмутимый вид. — А что, если сейчас окажется, что она знает китайский? — Не окажется, — Джисон мило улыбается, рассматривая часы со временем большинства стран мира и выжидая ключи от номера. — Смотри, тут Китая нет. — Всë, сваливаем, — поддакивает Минхо, которому явно нравится, когда их с Джисоном никто не понимает. — Как думаешь, у нас будет скрипучая кровать? Джисон переводит взор на него, чуть приподнимая брови. Вид его такой утончëнный и изысканный, из-за чего Минхо ловит себя на мысли, что тому идëт находиться средь белых колонн, элементов позолоты, бесплатных коктейлей и почти жидких диванов, в которые проваливаешься при попытке присесть. — Заселимся и проверим, — ровно отвечает он, задерживая взгляд на губах Минхо. И Минхо бы тоже несомненно хотел поцеловать его здесь и сейчас, но делать это прилюдно сопоставимо с верхом наглости и невоспитанности в его моральных устоях. Даже несмотря на то, что возле Джисона придерживаться рамок приличия не столько не хочется, сколько попросту не получается. — У тебя есть на это силы? — удивляется Минхо, ведь у него, каким бы странным явлением это не казалось, после выхода из такси и весëлых хихиканий в отеле уровень энергии в теле значительно поднялся. — У меня всегда есть силы, — Джисон быстро подмигивает и отворачивается обратно к часам, пока Минхо продолжает рассматривать его и глаз сводить отнюдь не планирует. Ему кажется до одури очаровательной та хитрая, самодовольная улыбка, что появляется на розоватых губах Джисона всякий раз, когда у того выходит смутить его хоть на каплю. Вопреки нагнетающим мыслям и скуке, ожидание оказывается далеко не бесконечным, и уже вскоре они стоят на пороге на две ближайшие недели своего номера. Нудная рутина захватывает быстро: один моется, второй раскладывает вещи, далее происходит обмен, и пока домывается другой, вещи оказываются уже полностью разложены. Сам номер обыкновенный и ничем не примечательный: маленькая площадь, пыльный шкаф, чистая душевая кабина, широкая и, кстати, не скрипучая кровать, белое постельное и количество подушек, превышающее количество проживающих здесь постояльцев вдвое. Фотографиям соответствует, а значит и невысоким требованиям Минхо тоже. Мышцы болят, но сна у него ни в одном глазу. Напротив — внезапный заряд энергии под ночь ударяет в голову, несмотря на то, что по-хорошему сейчас стоит поужинать, чем найдут, и ложиться спать. Руки сложены под головой, а взор гуляет по комнате. Джисон же лежит на животе, уткнувшись подбородком в одну согнутую руку и держа телефон другой. Играет во что-то незамысловатое, наверняка просто хочет убить время или расслабиться. Лицо его явно сосредоточено: губы плотно сомкнуты, а брови чуть сведены. — Я люблю тебя, — с улыбкой шепчет Минхо, не в силах оторвать взор. Он произносит это так тихо и аккуратно, словно боится влезть в чужой задумчивый мир и навести в нëм хаос. Как будто он не сделал это ещë давно. На губах Джисона тотчас проступает лëгкая ухмылка, а сам он так и не отрывается от телефона: — Ты такой слащавый. — Я ненавижу тебя, — под мягкий смех Минхо возмущëнно восклицает, показательно вздыхая и отворачиваясь. — Так лучше? — М-м-м, нет. Наконец выключая телефон и откладывая его на тумбочку, Джисон смещает свой фокус внимания на Минхо, что не может не льстить. Он лëгким движением переползает на его грудь, даря уже физическое тепло. Каждый вздох всë равно даëтся просто, хотя Джисон на нëм весьма ощутим, но ощущение это тëплое и приятное. Сцепленные в замок ладони под головой мягко, но настойчиво убираются чужими; Минхо без задних мыслей устраивает освободившиеся руки на талию, пока Джисон бережно обвивает его затылок, чуть почëсывая кожу головы. Его лицо так близко, что без должного фокусирования зрения расплывается прямо перед носом. Улыбка хитрая и лукавая, веки полуприкрыты, а дыхание горячее, почти оставляющее ожоги. — Мне больше по душе, когда ты признаëшься мне в любви, восхваляешь меня и говоришь о том, какой я безупречный, — хмыкает Джисон, прежде чем накрыть его губы своими. А Минхо даже не думает возражать — ему тоже это нравится. Он по привычке закрывает глаза и удовлетворëнно мычит от неясного наслаждения и даже голода. В очередной раз убеждается, что много Джисона именно бывает, но эта некая мера добавляет каждому прикосновению красочности, смешанной с желанием и чувствительностью ощущений. Языки двигаются хаотично, на первый взгляд не имеют под собой никакого заранее продуманного ритма или набора движений, на второй и третий — тоже. Потому что так и есть, потому что с Джисоном нет времени думать, куда лучше ведь дурманить себе рассудок. От разгоревшегося особо сочно и свежо тропического аромата, что дразняще обволакивает лëгкие; от умеренного, но такого крепкого и желанного натиска, который не даëт сделать лишний вдох, заполняет собой всë свободное пространство и окружает его везде. От ноющих из-за напористых поцелуев губ и неосознанно напрягшихся кончиков пальцев, что то опускаются к пояснице, иногда заползая под кромку шорт и находя своë место на мягких ягодицах, то поднимаются обратно вверх и вновь ложатся на талию. Он попросту не может держать себя в руках, когда Джисон такой. Когда уверенность хлещет пышным цветом, а все действия в разы твëрже и определëннее обычного. Минхо никогда и никому не позволял доминировать над ним. Не столько потому, что он — альфа, хотя нельзя исключать этот фактор вовсе, сколько из-за собственных принципов и нежелания прогибаться под других. Ему комфортно в своëм пузыре, он не привык экспериментировать, а большую часть своей жизни вообще придерживался максимально консервативных взглядов, так почему же с Джисоном по-старому не работает? Почему от его прикосновений сердце отбивает бешеный ритм где-то в ушах, а кожа буквально пылает? Почему Минхо не против оказаться в полной власти Джисона, почему это заводит и почему он так чертовски сильно хочет этого? — Пожалуйста, сделай со мной всë, что только придëт в твою голову, — смотря прямо в глаза, едва уловимо шепчет он, пока внутренности сжимаются от нависшего Джисона и собственных огненных щëк, жар от которых, кажется, настолько силëн, что растекается по всему телу горячей волной. Внимая каждое слово, Джисон почти не выглядит удивлëнным — напротив, он будто только и ждал этого момента, как сигнала, громкого и будоражащего. — Почему ты хочешь этого? Минхо чувствует вжимающиеся в плечи пальцы и чрезмерно заботливый для его пустой головы взгляд на себе. Джисон не спешит на него набрасываться, игнорирует истекающий член и так сдержанно, благоразумно не даëт смущëнным зрачкам убежать, словно дожидается более явного — хотя, казалось бы, Минхо предельно прям — согласия. Джисон мягок и аккуратен. Джисон одновременно уверен в себе до пляшущих чëртиков и неумолимо кичится о его состоянии, делает это с такой заботой и нежностью во взоре, на какую не способен никто иной. От осознания Минхо ощущает, что может разорваться от переполняющих разум и душу чувств к нему, которые время от времени усиливаются, достигают точки невозврата, окрашиваются ярче, чем в первые месяцы знакомства, и находят свой пик в тонком выдохе в чужие губы. — Потому, что я только твой. И я хочу чувствовать тебя везде. — Хорошо, — кадык Джисона дëргается, что не уходит от внимания Минхо. — Что ты хочешь? — Я хочу показать тебе своë доверие, хочу, чтобы ты знал, что можешь делать со мной всë, что ты только захочешь. Пожалуйста. Я хочу тебе подчиниться. — Минхо, блять, — немногословно. Сквозь жар на щеках Минхо смотрит ему в глаза, совершает это с чудовищным удовольствием. Ему нравится наблюдать разжигающийся, неспокойный костëр, ведь тем, как горит огонь, можно любоваться бесконечно. Пропуская обесцвеченные пряди чрез едва дрожащие кончики пальцев, он растворяется в медленном поцелуе, горит вместе с ним, горит от нетерпения, но в то же время безмерно наслаждается каждым прикосновением, растягивая удовольствие и дразня самого себя. Руки перемещаются к мягкой шее, бережно поглаживая еë заднюю часть — Джисон чуть дëргается из-за лëгкой щекотки, а Минхо лишь улыбается в поцелуй, своим языком проходясь по чужому нëбу. Чувствуя тепло, разгорающееся в явное пекло, и настойчивое давление напряжëнных пальцев на пах, Минхо бессознательно начинает тереться о ладонь, морщась от как никогда грубой ткани одежды, что сковывает и мешает сполна насладиться контактом. — Ещë, — он хмурится и толкается вперëд, ожидая продолжения инициативы. И Джисон повторяет это снова. Осыпая поцелуями шею, нащупывает ноющий член сквозь ткань пижамы и начинает неспешно водить по нему то рукой, то лишь подушечками пальцев так дразняще и непостоянно, что Минхо пробирает дрожь. Он запрокидывает голову назад, подставляет кадык под чужие губы, и приподнимает поясницу, чтобы помочь Джисону стянуть с него всецело излишние и непотребные штаны с бельëм, но этого не происходит. — Эй, — хмурится снова, во второй раз. Немного виляет поднятой в воздухе задницей с крайне невозмутимым выражением лица. — Я всегда помогаю тебе освободиться от этой херни. — „Этой херни“, — Джисон посмеивается, смеряя его долгим взглядом. — Ты такой хороший. И всë же выполняет просьбу, заботливо стягивая нижнюю половину одежды и складывая еë на всю ту же тумбочку так аккуратно и неспешно, что Минхо остаëтся только безутешно вздыхать. — Что? — поворачивается обратно к нему Джисон, но сталкивается с молчанием. — Скажи это. — Ты нужен мне, — Минхо поднимает брови, ëрзает на кровати и смотрит в глаза. Говорит это так очевидно и просто, будто Джисон и сам не может догадаться. А Джисон догадаться может, вот только в его глазах сверкает явное удовольствие от столь прямой просьбы. Закончив с вещами, он помогает Минхо снять футболку, а после раздевается сам, на сей раз не тратя лишние минуты на аккуратное складывание одежды. Возвращается туда, где он должен быть, устраиваясь между раздвинутыми специально для него ногами Минхо. Они смотрят друг другу в глаза, и всë внутри перемешивается от этой близости и непривычной ему ранее позиции. Так он ощущает себя в разы уязвимее и волнительнее. Сердце бьëтся в ритм вздымающейся груди, когда Джисон двумя руками проводит по внутренним сторонам его бëдер, разводя их ещë. — Ты точно уверен? — спрашивает он, и это звучит так заботливо и нежно, что Минхо готов расплавиться под ним здесь и сейчас. — Да, Джисон-гэ, — для убедительности кивает. — Пожалуйста. Зрачки напротив наливаются чем-то неистово ласковым, с одной стороны убивающим атмосферу, с другой — идеально выстраивающим еë заново. Было глупо считать, что Джисон будет в такой мере настойчивым до конца, ведь он другой, в особенности с Минхо. Деликатный и чуткий, нежный до косточек, порой даже слишком осторожный. Он в мимолëтном касании целует головку члена, затем оставляет пару мокрых следов на бедре и, облизываясь, улыбается. — Хорошо. Где смазка? — В сейфе, — Минхо не сразу включает голову, поскольку уже успевает еë отключить, а потому отвечает с небольшим запозданием. — В сейфе? — переспрашивая, Джисон даже не пытается сдержать смеха. Добивает атмосферу и втаптывает еë в землю. — Я положил туда самое сокровенное. Документы, наличку и смазку. — Спасибо, Минхо, очень удобно, — во время его выпрямления хруст спины звучит слишком звонко. — Знаешь, если еë украдут работники отеля, ты явно переобуешься. Минхо с интересом смотрит на рельеф голой спины, очерчивая глазами подкаченные плечи, переходящие в худую талию. Татуировка сбоку, что идëт до середины бедра, выглядит так вкусно и маняще, словно он не облизывал еë контур десятки раз до этого. Но он не издаëт ни звука, ни движения, пока завороженно наблюдает за открывающим сейф Джисоном и ждëт его. Не потому, что нельзя — можно, конечно, — скорее потому, что не хочется. Он вообще не любит все эти „нельзя“, потому что считает, что всë ему как раз „льзя“. Минхо не из тех, кого возбуждают унижения или оскорбления. Он ненавидит это всей душой — любит учтивость и обходительность абсолютно везде и во всëм, а стыд чем-то сексуальным вовсе не считает. И Джисон прекрасно знает об этом, потому не наседает и в тысячный раз извиняется после любой грубости, порой переходя в крайности и забываясь — Минхо ведь не фарфоровый. — Тогда почему ты не положил в сейф хм-м-м… всë? — протягивая Минхо тюбик, он закрывает сейф, а позже сам возвращается на почти не остывшее место. — Не влезло бы, — он пожимает плечами. Рад, что Джисон снова здесь; рад, что не умер от скуки без него. — Логично, — тот лишь дарит трепетную улыбку, пока водит смазанным пальцем вокруг колечка мышц. Минхо снова ëрзает, стараясь лечь так, чтобы чувствовать его сильнее, даже несмотря на то, что Джисон ещё ничего не сделал. — Это может быть неприятно, — заверяет, чуть надавливая пальцем, но всë ещë не вводя ни фаланги. — Тебе было приятно, — произносит он с лëгкостью, прислушиваясь к новым ощущениям. — Я тебе врал. — Серьëзно? — Нет, — коротко хмыкает. — У нас разная анатомия. А когда твой организм создавал тебя, он не знал, что ты захочешь экспериментов. Чëрт, Минхо, разве это не кристально ясно? — Просто мне нравится слушать твой голос, — лыбится так широко, словно нашкодивший кот, что в очередной раз вытворил что-то из разряда укуса хозяина. — Дай в метку укусить. — Она никуда не пропадëт, ты же знаешь, — говорит Джисон, но всë равно наклоняется, чтобы выполнить просьбу. Обильно облизывая выпуклый шрам, Минхо слегка прикусывает еë, вдыхая смесь их запахов. Он делает это быстро и ненастойчиво, даже не оставляет следа поверх, однако резко вспыхнувшее желание закрывает, оставаясь довольным. — Вкусно? — спрашивает Джисон с толикой усмешки, будто его отяжелевшее дыхание смогло скрыться от внимательного Минхо. — Очень, — отвечает он гордо, почти мурлычет. — А теперь введи уже в меня свои пальцы, иначе я сделаю это сам. — Вот так угроза. И Джисон снова слушается. Нет ни одной вселенной, где он бы проигнорировал просьбу Минхо, ведь он бы наверняка любил его в каждой. Первый палец внутри кажется скорее непривычным и, может, малость неприятным, однако болью это назвать Минхо не может. Он представлял это себе в разы острее, а представлял он много и часто, благодаря давно закрадывающимся в его светлую голову мыслей о смене позиций. Пока что сожалений ноль, разочарования ровно столько же. — Как ощущения? Вместо ответа Минхо лишь неопределённо жмëт плечами, формулируя мысль, однако теряясь на еë середине. В какой-то момент растяжка становится даже приятной, отчего он приглушëнно стонет, закрывая глаза, в то время как уже три пальца оказываются внутри. Переворачиваясь на живот, вжимается лицом в подушку, дабы не закричать на весь отель, стены в котором, вероятно, в лучшем случае картонные. Пальцы Джисона всячески извиваются — извивается и Минхо, когда тот проходится по простате, что архисложно терпеть молча. Он внимает каждое прикосновение, ладонь на ягодице кажется раскалëнной, а трения члена о простынь становится недостаточно — тянет руку, чтобы помочь себе самостоятельно. Буквально разрывается в новых ощущениях, которые оказываются ярче и лучше, чем он мог представить ранее. — А презервативы где? Слышится за спиной, и Минхо поворачивает голову так, чтобы видеть его, но моментально утыкается в подушку вновь. Смотреть на то, как восседающий между его бëдрами Джисон трахает его пальцами, оказывается попросту невыносимо. — Мы оба здоровы, наследников случайно зачать не сможем, так что пусть и дальше в чемодане лежат, — скомканно и довольно быстро тараторит он. В таком положении весьма трудно мыслить и разговаривать адекватно, потому его даже не заботит связность речи — Джисон ведь всë равно всë понял. Минхо елозит на неясном месиве простыни, поворачивает голову набок, впечатываясь щекой в подушку, и прикрывает глаза. В благоговейном ожидании тянется тазом к пустоте, на месте которой секундой ранее были тëплые пальцы, и несдержанно стонет, когда Джисон входит неожиданно резко и быстро. — Подожди, — он почти скулит, осязая каждое движение чрезвычайно остро в силу новизны и трепета. — Конечно, я жду, — Джисон тянется губами к оголëнной шее, в силу чего ложится на спину Минхо, а градус проникновения меняется — на сей раз уже более тихие дрожащие выдохи роняют оба. — Извини. — Это приятно, — оповещает Минхо, потихоньку толкаясь бëдрами навстречу и насаживаясь на член глубже. — Просто пиздец как приятно. — Ещë бы, — губы Джисона влажными следами проходятся по задней части его шеи, спускаясь к плечам и возвращаясь обратно к ней. — Ты молодец, — шепчет он, вылизывая мочку, отчего Минхо дëргается и шевелит ягодицами в неясном порыве ожидания первых толчков. Не прекращая зацеловывать ухо, он изредка кусает чувствительную кожу, затем лижет или вновь целует. Джисон кошмарно нежен и аккуратен до неконтролируемого сгибания пальцев ног: одной рукой нащупывает ладонь Минхо, соединяя еë в замок со своей, и таким образом только больше впечатывает его в кровать, а вторую просовывает между его телом и простынëй, надавливая на уретру и размазывая выделяющуюся смазку по всей длине, однако слишком активных движений не совершает. Его толчки размеренные, а угол позволяет почти каждый раз попадать по комочку нервов после того, как он приноровился. Минхо насаживается в ответ, пока голос содрогается в множественных стонах, иногда прячась в глушащей подушке. Нос в бешеном желании вдыхает красочный запах рамбутана, а уши вслушиваются в каждый шлепок, топя его в наслаждении. То, что он чувствует сейчас, бескрайне отличается от его ощущений во время любого другого секса с Джисоном. Он полагает, что дело даже не так связано с позицией, как с тем, что творится у него в голове. Сейчас он более уязвим и чувствителен. Контролирует ситуацию — если вообще контролирует — по минимуму, не знает, что произойдëт через секунду, из-за чего отключает мозг вовсе, полностью отдаваясь моменту. Для него эта ночь не про похоть и не про подчинение — она про безусловное доверие, которое всегда остаëтся таким же сильным, как и сейчас. Ему приятно давать и Джисону контроль, ведь, в какой-то степени потеряв его, он осознаëт, насколько же полярно разные ощущения они испытывают. Джисон кончает первым, пока Минхо, чувствуя то, как тепло разливается жидкость внутри, не сдерживает стона и двигается активнее — Джисон помогает, практически берëт всë на себя, вдалбливая его в матрас до тех пор, пока простынь не пачкается окончательно, а сознание не улетучивается куда-то вне. В эти блаженные секунды оргазма Минхо до безумия хочется обниматься, и обниматься крепко и долго — желательно сразу до утра, — и Джисон знает об этом. Потому безо всяких просьб помогает ему перевернуться на спину и, устроившись рядом, укутывает в объятия. Он липкий, полный и горячий, но всë равно ласковый и ужасно любимый. — Мне понравилось, — бормочет Джисон, закидывая на него ногу. — Мне тоже, — Минхо кивает в ответ, с трудом борясь с вязким желанием спать. — Нужно помыться и поменять постельное. Я видел на верхней полке шкафа запасной комплект, так что тебе не придëтся идти на ресепшн за ним. — Мне? — Джисон показательно округляет глаза. — Сейчас мы будем мыться, потом я лягу спать на кресло, пока ты расстелешь чистую постель, а потом перенесëшь меня на неë, — блаженно рассказывает он о своих планах, тут же охватывая шлепок по заднице — почти невесомый, без цели причинить боль, скорее поддразнивающий. — Уговорил, мы сделаем это вместе. — Уговорил? — в очередной раз переспрашивает Джисон, качая головой. — Тебе же не было больно? — Я сказал, что мне понравилось, — восклицает тот. — А боль я не люблю. — Мало ли, вдруг ты молчал, — хмыкает Джисон и оставляет на кончике его носа лëгкий поцелуй. — Пока не забыл: завтра идëм на рынок покупать мне ту водолазку, которую ты измазал в соусе в феврале. А ещë на море надо сходить. — Надо, — соглашается Минхо. — Без вопросов. А твою любимую розовую футболку, которую мы с Сохи не смогли сделать обратно белой, тоже купим? — Так это была моя любимая футболка? — возмущëнное лицо Джисона смиряется почти сразу же под едва виноватый тихий смешок. — И еë купим.