Жало

      Ему снились пустынные цветы, песок и снег. У девчонки обнаружилась крайне раздражающая привычка: вытащить человека с того света, а потом пропасть на несколько дней. Пока тело медленно восстанавливалось, Сасори коротал время, придумывая, как отплатит ей за подобное обращение. Например, раздробит коленную чашечку. Или отрежет уши. Или скрутит волосы в жгут и подпалит. Так он и развлекал себя. Однако вместе с мыслями о пытках над девчонкой со снежными глазами неизменно возникал и другой, уже знакомый, даже навязчивый образ её плачущей. Нет, от этого в груди не становилось больно, а желудок не сводило спазмом. Просто сама мысль о том, чтобы причинить ей боль после увиденного, казалась странно неуместной. Неприятной.  Стоило вообразить её страдания, и где-то на краю сознания ещё могла возникнуть тень удовольствия. Но потом вспоминались распухшие глаза, дрожащие губы, красное от слёз лицо, и уголки его рта сами собой опускались. Вздорные мысли редко приносили пользу. Сасори прожил достаточно долго и достаточно знал мир, чтобы понимать это без лишних объяснений. Поэтому он отбросил все нелепые размышления о не менее нелепой девчонке и вернулся к куда более практичной теме. К АНБУ. Где они? Охотники за нукенинами должны были найти его уже давно — если, конечно, кто-то вообще отправил их по его следу. Всё-таки он был преступником S-класса, на счету которого числились запрещённые эксперименты и убийство собственного Казекаге. Сасори невольно задумался, не утратили ли эти обвинения свою силу за давностью лет. Прошло слишком много времени; возможно, теперь они уже никого не интересовали. От этой мысли он почувствовал себя бесконечно старым. Девчонка-медик по имени Сакура, обладавшая поразительной, почти необузданной силой, понятия не имела, кто он такой. Узнала его лишь Чиё. Поблизости не было шиноби Суны. И если бы где-нибудь неподалёку действовал хоть один толковый отряд АНБУ, его уже давно обнаружили бы. Мысли об АНБУ сами собой вернули его в прошлое, к дням, проведённым в Сунагакуре, — на родину, где он появился на свет. Он покинул её не по собственной воле. Ему пришлось уйти после того, как старуха обнаружила его лабораторию, его эксперименты, все тёмные тайны, которые он так тщательно скрывал, и обрушила на него всю ярость Суны.  Пару дней назад девчонка будто стряхнула пыль со старых воспоминаний о песке и солнце. Он скучал по дому. Не так сильно, чтобы это причиняло боль, но достаточно, чтобы иногда предаваться воспоминаниям. Когда-то бабуля Чиё искренне им гордилась. Даже несмотря на то, что он не ладил с другими детьми. С детьми, которые задавали слишком много вопросов и с невинными улыбками бередили самые болезненные раны. По детству Сасори не скучал. Он был слишком стар и слишком мудр, чтобы тешить себя мыслью, будто детство можно вернуть. Он скучал по сухому дыханию пустыни. По горячему золотому песку, который ветер без устали перекатывал, меняя очертания дюн. По редким цветам, каким-то чудом распускавшимся среди этого безжизненного моря. Даже по суровым муссонам, одним махом смывающим изнуряющую жару. Лишь тогда по-настоящему начинаешь ценить влагу. Хм. Непрошеные воспоминания так утомительны. Совсем как его неверная сиделка. Сасори закрыл глаза. Ему снова снились песок, пустынные цветы и снег. — С-сасори-сан… Сасори-сан… — Её голос был не громче шелеста листвы. Сасори открыл глаза и отметил про себя, что нога у неё, должно быть, уже зажила: теперь девчонка, торопясь к пещере, производила куда меньше шума. Стоило одарить её холодным взглядом, как она тут же смущённо отступила на шаг. — Я… п-принесла анпан… бенто… и… воду. Сасори уставился на неё без выражения. Она прикусила губу и неловко переступила с ноги на ногу. — В-вы… уже можете двигаться?.. Раздражение тотчас подняло свою голову. — Хочешь, чтобы я показал какой-нибудь фокус? Девчонка виновато поморщилась и опустила взгляд. — Н-нет… Я просто хотела понять… м-мне всё ещё н-нужно вас кормить?.. — Она принялась заламывать большие пальцы, не решаясь поднять глаза. — Шея. Кисти. — Больше ничего не изменилось, хотя спина болела уже не так сильно. Хината задумчиво свела брови. Дважды моргнула, после чего от её висков разошлись вздувшиеся вены. Несколько мгновений она молча изучала его. — М-м, кажется… восстановление займёт больше времени, чем я рассчитывала… — это было сказано почти про себя, но Сасори всё равно услышал. — Всё настолько плохо, доктор? — поинтересовался он, не потрудившись скрыть раздражения. Она заметно вздрогнула, вены тут же исчезли. — Н-нет… не совсем. У вас повреждён позвоночник, но… всё н-не так страшно. Со временем должно пройти… Снова вздулись вены. — И… н-несколько чакроканалов п-повреждены. Пока они н-не восстановятся, в-выздоровление б-будет идти медленнее. Сасори нахмурился. Повреждённый позвоночник. Разорванные чакроканалы. Выходит, бабуля Чиё намеренно не стала убивать его сразу, а обрекла на медленную смерть. Мстительная старуха. Некоторое время оба молчали. Хината, очевидно, решила, что он пытается свыкнуться с новостями о собственном состоянии. Сасори же просто не видел смысла продолжать разговор. Вскоре она нарушила тишину. — В-вы хотите есть? Сасори ненадолго задумался. Последний раз он ел несколько дней назад. Отчасти потому, что привык обходиться без еды, отчасти же потому, что терпеть не мог зависеть от кого бы то ни было. Особенно когда его кормили с рук, словно домашнего питомца. Одиночество и безделье раздражали всё сильнее. — Время кормёжки, хозяйка? Девчонка ответила ему усталым взглядом. Сегодня спорить не особо хотелось. Он позволил ей приподнять себя дрожащими от напряжения руками и осторожно уложить на колени. — Б-бенто… или ан-анпан? — Бенто. — Ему нравилось наблюдать за её смущением. Она дёргалась, как червяк на крючке. Это забавляло. Она, как и следовало ожидать, тотчас залилась краской и кивнула, прежде чем вынуть из сумки чёрные палочки, завёрнутые в тканевую салфетку. Внутри бенто оказались онигири с умэбоси, жареная курица под густым тёмным соусом и маринованные овощи. Девчонка едва заметно наморщила нос; тот забавно дрогнул, совсем как у насторожившегося кролика. Тонкие пальцы управлялись палочками с поразительной изящностью, присущей только выходцам из знатных семей. Подцепив кусочек курицы, покрытый сладким соусом, она поднесла тот к его губам. Сасори разомкнул губы, и она, смущённо покраснев, осторожно вложила ему в рот пищу. Он неторопливо прожевал и перевёл взгляд на онигири. Прикусив губу, Хината отложила палочки в сторону, и потянулась за рисовым шариком. Сасори вновь охватило раздражение. Терпеть чужую помощь само по себе унизительно. Но позволить кормить себя с рук, словно дворового пса, выпрашивающего объедки? Какая мерзость. — Не надо кормить меня с рук. Отвращение в его голосе прозвучало так отчётливо, что Хината тут же отдёрнула руку, будто онигири вдруг вспыхнул. — П-простите… Я… н-не п-подумала… Она выглядела такой искренне виноватой, что это раздражало едва ли не сильнее самой ситуации. — Ты никогда не думаешь, — устало вздохнул он. Она попыталась поклониться в знак извинений, но вышел какой-то жалкий кивок. Потом снова взяла палочки, и остаток трапезы прошёл в полном молчании.  Когда он закончил есть, она осторожно уложила его обратно на подстилку из сложенного плаща Акацуки. В пещере повисла неловкая тишина. Хината беспокойно выкручивала себе большие пальцы, а Сасори краем глаза наблюдал за её непонятными метаниями. — Из-за в-ваших… травм… — тихо начала она, но тут же смутилась и вспыхнула нежно-розовым. Сасори с вялым интересом отметил, что этот оттенок она демонстрирует впервые.  — М-мне придётся… п-провести вам… физическую т-терапию. Он смерил её бесстрастным взглядом. — Моё тело нельзя назвать обычным. К тому же ты не ирьёнин. Каким образом ты собираешься это осуществить? — А, я з-знаю, н-но, гм, имела в виду в-ваши каналы ч-чакры. Хм. Очередная порция боли. — Делай что хочешь. Она придвинулась ближе и моргнула. От висков к глазам вновь вспухли жгутики вен. Кончики пальцев её левой руки наполнились тёплой чакрой, и она осторожно коснулась ими его плеча. Сасори не сводил с  неё настороженного взгляда. Непривычно было терпеть чужие прикосновения — он давно не позволял никому прикасаться к себе. Она надавила сильнее, и его плечо свело судорогой.  Чакра, струившаяся с кончиков её пальцев, проникла в его каналы. Сасори чувствовал её движение с той самой секунды, как девчонка коснулась его плеча. Волна за волной она проходила через всё тело. Он сжал зубы почти до хруста.  Хината нахмурилась ещё сильнее. Не переставая сосредоточенно кусать губу, она медленно опустила руку к основанию шеи и кончиками двух пальцев надавила в небольшое углубление над ключицей. В ту же секунду в позвоночник словно ударила молния, а по телу прокатился ледяной разряд. Сасори захотелось переломать каждую косточку в её маленькой руке. Боль оказалась настолько острой, что он едва не прокусил язык, сдерживая крик. Казалось, невидимая сила медленно скручивает ему позвоночник. К счастью, через несколько секунд давление исчезло. Вены вокруг её глаз стали менее заметны, но окончательно не пропали. — Б-было очень б-больно? Сасори одарил её ледяным змеиным взглядом. С такой яростью ей, вероятно, ещё никогда не приходилось сталкиваться. Будь он способен двигаться, свернул бы ей шею прямо сейчас. Его словно через мясорубку пропустили, а она ещё спрашивает, было ли больно. Она заслуживает того, чтобы её собственную печень зажарили у неё на глазах, а потом заставили сожрать. Хината побледнела. Вены вокруг её глаз исчезли. Она поспешно прикрыла рот ладонями и принялась торопливо извиняться — снова и снова. За то, что не умеет лечить людей. За то, что не является настоящим ирьёнином. Почти не поднимая головы, она продолжала кланяться, бормоча извинения прямо в каменный пол пещеры. Наконец, прикусив губу, она отвернулась и занялась костром. Пламя колыхалось под порывами холодного сквозняка. Достав из лежавшего позади объёмного коричневого свёртка толстое одеяло, она тихо произнесла: — Х-холодает… — И осторожно укрыла его. От ткани исходил едва уловимый запах чистоты. Разгладив складки и аккуратно подоткнув одеяло ему под ноги, Хината снова заговорила: — Э-эм… вам уже лучше? Боль в позвоночнике исчезла. — Если я скажу «нет», ты снова попытаешься выкрутить мне позвоночник? Её губы вытянулись в тонкую прямую линию. Она так и не подняла головы. — Я… не смогу остаться сегодня на ночь. Какая жалость. Когда она поднялась, собираясь уходить, Сасори показалось, что в уголках её глаз блеснули слёзы.

***

У него были такие маленькие руки. Он и сам казался себе меньше большинства людей, идущих по улице. Интересно, почему? Мир пах нагретым на солнце песком. Сасори огляделся, так и не произнеся слов, что вертелись на языке. Вокруг мирно перекатывались песчаные дюны. Золотистый песок с белыми крупинками послушно следовал за ветром. Люди один за другим растворялись на краю сознания, пока не исчезли совсем. Остались лишь крепкие дома из глины и камня.  Что-то едва слышно шептал ветер.  Через мгновение и дома начали оседать, точно были построены из того же песка, что лежал под ногами. Сасори уже понял, что спит, но почему-то не мог заставить себя проснуться. Наверное, виновата сиделка. Совсем он размяк с ней.  Золотой песок постепенно выцветал под солнцем. Искривлённые белые деревья темнели, будто медленно обугливались под его беспощадными лучами. Солнце тоже менялось. Оно теряло свой ослепительный блеск — тот самый блеск, по которому, как оказалось, он скучал все эти годы. Из бело-жёлтого, раскалённого божества-тирана оно превращалось в зеленовато-жёлтый диск, неподвижно плывущий по укрытому мягкой серой дымкой небу. Сасори огляделся и понял, что пустыня исчезла. Он не знал, где оказался. Вокруг медленно кружились снежинки. Они ложились на плечи, оседали на ресницах и волосах. Сам он будто стал выше. Теперь он был уже не тем ребёнком, отчаянно жаждущим чужого внимания, а усталым, пресыщенным жизнью кукловодом. Сасори протянул руку, чтобы поймать одну из снежинок. Она коснулась ладони и тут же растаяла. Какими бы разными мы ни были, конец у всех один. На этой мысли логика оборвала причудливые фантазии сна, и Сасори пробудился с шумным вдохом. Он разомкнул тяжёлые веки, чувствуя скорое приближение головной боли. Потереть виски всё так же не было возможности — руки не поднимались. Болезненная пульсация тем временем разошлась от затылка к глазам. Перед мысленным взором ещё стояли золотой песок, белые деревья и сияющее солнце-божество. Но стоило вспомнить снег, стёрший все следы его родины, как пальцы сами собой сжались в кулак и раскрошили лежавший под рукой камень. Снаружи прогремел гром.