Ночная встреча

Эллиот не мог перестать думать о Севене. Ни тогда, когда дым от сгоревшей пиццерии въелся в стены его памяти, ни даже сейчас, спустя столько времени, когда они случайно вновь пересеклись в лагере. Он никогда по-настоящему не отпускал его из своих мыслей, даже если уверял себя в обратном. Парень не мог простить того, кто чуть не разрушил его жизнь. Не мог забыть, как тот идиот имел наглость просить о помощи, как если бы всё было как раньше, как будто не произошло ничего. Эта мысль преследовала Эллиота, эхом отдаваясь в голове снова и снова, когда он пытался сосредоточиться на чём-то другом. Он пытался убедить себя, что то чувство в груди — это просто злость. Праведная ненависть. Что каждый раз, когда он обращает внимание на этого дурака с его жалкой, неловкой улыбкой и опущенными плечами, он просто вспоминает, сколько боли тот принёс. Но вот сейчас, лежа в своей комнате в лагере, когда вокруг всё погружалось в тишину, и в здании царила полная темнота, Эллиот не мог избавиться от образа Севена в мыслях. В лагере каждый был поглощён своими сном, но лишь юноша остался один, пытаясь заснуть, с мыслями которые никак не отпускали его. Снова вспоминал те самые моменты — неловкая улыбка Севена, когда тот, с его характерной неуклюжестью, пытался угадать нужные слова, перебирая пальцами. Севен, всегда такой нервный, с дрожью в голосе, как будто каждый его шаг был взвешен, а каждая фраза произнесена с мыслью о том, чтобы не расстроить Эллиота ещё больше. Эллиот чувствовал, как его бесило это поведение — его отчаянную попытку загладить вину за то, что уже невозможно было исправить. Он ведь постоянно проваливался, но всё равно не останавливался, не отступал, снова и снова стремился помочь, даже когда его помощь только усугубляла ситуацию. Он помнил то, как его сердце пропустило удар, когда впервые услышал этот голос. Голос, который он так хорошо знал. Он не мог поверить своим ушам. Тот самый — но не такой, каким он его помнил. Он был тихим, с какой-то слабой ноткой нерешительности, даже растерянности. Это был Севен. В тот момент Эллиот резко повернулся, его взгляд сразу же охватил фигуру человека, стоявшую перед ним. Этот человек — который когда-то чуть не разрушил его пиццерию, который оставил за собой след разрушения и хаоса. Когда-то Севен был символом уничтожения, бывший хакер, который не раз лез в его жизнь, без стеснения портя всё на своём пути. Эллиот не мог простить ему того, что произошло в пиццерии. Казалось, что мужчина даже и не понял, насколько сильно он навредил всем вокруг. Всё это время, все эти годы, он был для Эллиота просто напоминанием о том, что разрушено. О том, как сгорела пиццерия, как его жизнь в какой-то момент почти рухнула, потому что этот идиот даже не думал о последствиях. Парень лишь вспоминает, как он молча уставился на него, пытаясь осознать происходящее. Севен стоял, его дыхание тяжёлое и неровное. Он сжимал своё плечо, на котором была видна рана — порез, не слишком глубокий, но кровоточащий. Он казался немного побледневшим, возможно, из-за потери крови, но его взгляд был наполнен искренней надеждой. Теперь перед парнем стоял совсем другой человек — не тот уверенный хакер, не дерзкий разрушитель, а кто-то уставший, раненый, и такой жалкий. Он знал, что он должен сказать что-то. Но вместо этого он молча смотрел на него. Поглощённый. Он не мог оторвать взгляд от Севена, от его измученного, потерянного вида. Он стоял, вцепившись взглядом в мужчину, которого не видел годами, и которого, казалось, поклялся забыть. Или, по крайней мере, ненавидеть до конца своих дней. Эллиот ощутил резкую, почти физическую потребность отвести взгляд — от этого призрака из прошлого, который теперь выглядел... жалко. Слишком жалко. И именно это злило больше всего. Он не хотел видеть Севена таким. Не хотел, чтобы тот вызывал в нём что-то кроме злобы. Но эмоции путались и спорили, он ненавидел его — всей душой. Но почему же взгляд не отрывался? Почему же от одной только мысли о нём сердце учащало свой ритм, а дыхание сбивалось? Почему ему не удавалось избавиться от этих мыслей? Почему он не мог просто выкинуть Севена из своей головы и забыть о нём? Всё это должно было его бесить, и он был уверен, что это именно так. Но чем сильнее он пытался убедить себя, тем больше чувствовал, что его отговорки не имеют смысла. Он не мог позволить себе признать, что возможно, причина была совсем не в ненависти. Не мог, и не хотел. Потому что тогда пришлось бы признать и другое: с этим идиотом, с вечно сбивчивыми словами, с глупой искренностью и надеждой загладить прошлые ошибки — он чёрт побери, действительно хотел близости. Эллиот не мог не заметить, как учащается его пульс при этих мыслях. Как сердце в груди бьется а щёки начинали теплеть, и он ругал себя за это, повернувшись на бок на другой край кровати, словно кто-то в темноте мог увидеть его в этом жалком состоянии. Он пытался рационализировать, вытеснить, затоптать это чувство, называя его злостью. Только ненавистью. Только отвращением. Парень с силой зажмурил глаза, натянул одеяло до подбородка, будто это могло спрятать не только его тело, но и нарастающий, почти удушающий поток чувств. Он чувствовал себя уязвимым, как будто кто-то невидимый мог проникнуть в его мысли, увидеть то, чего он сам до конца не понимал — и осудить. Нахлынувшие образы, воспоминания, чувства — всё это смешивалось в неловкую, тяжелую кашу в груди, и он с отчаянием пытался задавить это, забить чем угодно: мыслями о работе, планах, предстоящих вылазках из лагеря... но ни одна из тем не держалась в голове. Веки тяжелели, но сон так и не приходил. Лишь гулкое ощущение пустоты в груди и пересохшее горло. Вздохнув, Эллиот медленно сел на постели, провёл рукой по лицу, и оглянулся на тихую, темную комнату. Не включая свет, парень встал с кровати и бесшумно открыл дверь, выходя в прохладный коридор лагеря, погружённый в полумрак. Каждый шаг отдавался лёгким скрипом, тишина здания будто загустела, заставляя его двигаться осторожнее. Он спускался по скрипучей деревянной лестнице, ступенька за ступенькой, пока не оказался на первом этаже. И тут он заметил странное — из той небольшой столовой пробивался мягкий, тусклый свет, почти как от ночника. Свет был слишком бледным, словно кто-то пытался скрыть свой след в этом месте, а в воздухе витала тишина, которую нарушал только тихий, почти незаметный шорох. Это было неожиданно: в это время никто не должен был там находиться. Эллиот напрягся, невольно задержав дыхание. Он сделал шаг вперёд, прищурился в полутень, и сердце дернулось, будто предчувствуя кого он сейчас увидит. К несчастью для самого себя, Эллиот быстро понял, что его предчувствие не обмануло. Он остановился на пороге кухни, его взгляд тут же зацепился за знакомую фигуру, склонившуюся над столешницей. В тусклом, бледно жёлтом свете лампы, Севен стоял сгорбившись, одной рукой обхватив кружку с горячим напитком. Лёгкий пар поднимался от неё, растворяясь в прохладном воздухе, но сам Севен казался статичным, медленно пил чай, словно застыл в этом обыденном моменте, впитанный в своё одиночество. Эллиот остался стоять, не издавая ни звука, лишь наблюдая. И чем дольше он наблюдал, тем сильнее удивлялся: не только тому, что Севен не спит в такой поздний час, но и... что это в целом, казалось абсолютно нормальным для него. Он вдруг осознал — как редко он видел Севена за обедом. Или вообще хоть когда-то в столовой. Тот будто растворялся, как только еда оказывалась на столе, избегая всей команды. Эллиот понял, что пожалуй, даже не может припомнить, сидел ли тот хоть раз с остальными за одним большим столом. Всё же, стол был рассчитан ровно на восемь человек... Но ни один из стульев за ним не был поставлен для Севена. Ведь он был изгоем. Нежеланным. Прозрачным. И не потому, что его отталкивали — хотя, конечно, отталкивали — но и потому что сам Севен никогда не пытался встроиться. Он словно заранее знал, что в этом пространстве для него нет места. Так зачем пытаться? И вот теперь... выясняется, что Севен ест тайком, поздними ночами, когда все спят. Чтобы не мешать, не раздражать, мужчина сидит в полумраке, словно чужой в лагере. И что же ещё он делал втайне? Сколько всего Эллиот не знал? Мысль кольнула Эллиота глубже, чем он ожидал. Сердце вдруг как-то неудобно сжалось, как будто прокололось каким-то острым предметом. Может, от злости, что снова видит Севена в самый неподходящий момент, когда тот лезет в его мысли словно назло. А может от жалости, от того на сколько печально выглядел сейчас мужчина. Но как бы он ни старался оттолкнуть это, как бы ни пытался игнорировать раздражение, была одна вещь, которую Эллиот не мог контролировать: он не мог просто пройти мимо, не подойти, не заговорить. Не оставлять Севена там в одиночестве. С этими мыслями парень сделал ещё один шаг вперёд, на этот раз громче, давая Севену знать, что он там. В ту же секунду Севен вздрогнул, словно от удара током, резко оборачиваясь. От неожиданного испуга кружка в его руке едва не выпала, и он чуть пошатнулся, спеша вернуть равновесие. Мужчина был готов ко всему, кроме этого. Он был явно ошарашен, как если бы не ожидал, что его обнаружат. Тем более — обнаружит именно тот, кто должен был в последнею очередь. Его лицо побледнело, а на лице появилось слабое, извиняющееся выражение. Словно тот сразу принял позу того, кто ожидает наказания — как будто был пойман на преступлении. Его руки чуть дрожали, а взгляд был избегающе напряжённым. Эллиот молча смотрел на него, не делая ни шага ни вперёд, ни назад. Его взгляд был тяжёлым, пока на несколько долгих секунд между ними повисла густая, давящая тишина. Севен так и остался стоять, сжав пальцами кружку, будто она могла его защитить от происходящего. Его плечи были напряжены, губы подрагивали в тщетной попытке подобрать хоть какие-то слова, оправдаться, объяснить, зачем он вообще здесь. Но чем больше он молчал, тем глубже вяз в этом ощущении стыда. И в груди Эллиота что-то снова больно дернулось. Он мог бы сейчас отругать, язвительно прокомментировать ситуацию. Мог бы уйти, оставив Севена вариться в собственном унижении. Он хотел этого. Он ведь злился, не так ли? Хотел наказать его за всё старое, за всё то, что не давало ему спать по ночам. Но как ни странно... Эллиот только устало вздохнул, проводя ладонью по лицу, пытаясь стереть с него выражение, которое предательски выдавало слишком многое. Однако прежде чем Эллиот успел хоть слово вымолвить, Севен вдруг стремительно затараторил. — Прости! Я-я... Не хотел будить... Тебя. М-мне жаль, честно... Я сейчас уйду. Просто- Я.. подумал все уже спали, и- Ну... Это не то что ты подумал- — Он быстро заговорил, сбивчиво, вываливая из себя поток будто бессвязных слов. Вскидывал руки, махая ими в воздухе, будто хотел подчеркнуть свои слова, но только ещё больше запутывался. Он спотыкался на каждом втором слове, вплетая в свой сбивчивый поток извинений совершенно нелепые оправдания. Голос чуть дрожал, а слова срывались с губ таким вихрем, что поначалу Эллиот даже не мог толком разобрать их смысл. Однако парень продолжал спокойно и молча наблюдать, не перебивая. И с каждым новым, сбивчивым, глупым оправданием, в груди Эллиота что-то странным образом размягчалось. Он чувствовал, что должен был бы разозлиться. Должен был бы оборвать эту бессмысленную речь одним холодным замечанием. Но вместо этого он вдруг поймал себя на мысли, что в этой нелепой суете Севен казался... Почти трогательным. И чем больше он извинялся, тем менее Эллиоту хотелось его останавливать. Будто в каждом неуклюжем слове он слышал больше искренности, чем от всех окружающих их здесь людей за последние месяцы. В какой-то момент Севен запнулся, тяжело сглотнул и наконец осёкся, подумав, что его бессмысленная болтовня только усугубляет ситуацию. Он стоял, тяжело дыша, выжидая реакции парня напротив, будто заранее готовился к удару. Но конце концов, вопреки собственным ожиданиям, Эллиот лишь молча вздохнул, чувствуя, как тяжесть раздражения медленно рассеивается где-то в груди. Он опустил взгляд, словно уставая даже сердиться, и без особых эмоций, выдавил спокойную, обыденную фразу: — Всё хорошо. — Голос прозвучал ровно, без привычной резкости, словно усталость наконец задушила в нём последние искры гнева. Парень неторопливо подошёл к столешнице, заставляя деревянный пол скрипеть под своими шагами. Бросив взгляд на одинокую кружку с остывающим чаем и стоящий рядом потрёпанный чайник, из которого ещё вился тонкий, почти незаметный пар, пальцы Эллиота слегка дрогнули, когда он взял в руки другую чашку, словно сам не до конца верил, что действительно делает это, более того, с таким спокойствием. Севен же все это время стоял в напряжении, как загнанный в угол зверёк. Его плечи вздрагивали от каждого движения юноши, а глаза метались от комнаты к двери, от Эллиота обратно к чайнику — словно он искал пути к отступлению, но слишком боялся сделать хоть шаг. Он почувствовал себя совершенно растерянным, наблюдая как юноша без всякого раздражения, без того привычного презрительного тона, спокойно наливает чай. Мужчина и подумать не мог, что всё закончится не вспышкой гнева. Его губы слегка приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но слова так и не нашлись. Неловкость, которая буквально витала в воздухе, давила на него сильнее, будто бы чем любые угрозы, с которыми он сталкивался за эти годы. И вот, комната будто застыла в безмолвии. Эллиот выдохнул и прислонился спиной к краю стола, прикрыв глаза на пару секунд пока делал небольшой глоток. Севен украдкой поглядывал на парня, пытаясь угадать — что кроется за его безмолвием? Почему он так спокоен? Почему не бросает в лицо обвинения, не смотрит презрительным и холодным взглядом, как было раньше? Вероятно, просто устал. Он выглядел измотанным — волосы слегка взлохмачены, едва заметная круги под глазами. И всё же... слишком это было непривычно. Неестественно. Минуты текли медленно, а они все молча стоят. Эллиот, казалось, даже не замечал напряжённости, будто его мысли были далеко отсюда. Он молча пил свой чай, по-прежнему не смотря в сторону мужчины. Парень позволил себе забыться — всего на минуту, но в ту минуту исчезли напряжение, злость и извечное раздражение, которое будто не исчезало с тех самых пор, как Севен снова появился в его жизни. Он просто стоял в полутёмной кухне, ощущая усталость. В этой тишине что повисла между ними, он впервые не сопротивлялся, не прогонял, а просто позволил Севену быть рядом. Эллиот не простил его — не совсем. Но и не держал прежней ярости, пусть и временно. Он просто... слишком устал. От раздражения, от постоянной борьбы с собой, от того, что не знал, куда направить свою злость. Все эти мысли, которые всегда занимали его голову, казались такими чуждыми и тяжёлыми. Поэтому, несмотря на все, он позволил себе просто быть там, рядом с Севеном, принять эту тишину как что-то умиротворяющее. Кружка в его руках давно опустела, как он уже собирался отойти, кивнуть на прощание и сделать вид будто эта встреча никогда не существовала, как вдруг тишину пронзил тихий голос. — Ты... не злишься? — слова неожиданно сорвались с его губ, в голосе слышалась неуверенность, всё та же старая боязнь сделать шаг не в ту сторону. И тут же, словно сожалея, Севен отвёл взгляд, будто опасался увидеть реакцию. В ту же секунду, услышав эти слова, глаза Эллиота, до этого закрытые усталостью, расширились. Парень замер в удивлении, не ожидав такого вопроса. И возможно, не был готов отвечать на него, потому что на самом деле не знал, что чувствует. Он и правда не злился. Слишком утомился чтобы злиться. Или же начал понимать, что злость давно вытеснилась чем-то другим, чем-то, чему он боялся находить названия. Чем-то, что беспокоило его мысли по ночам. Он не хотел показывать это, ни в коем случае. Эллиоту было необходимо выглядеть безразлично. — Нет. — его ответ был коротким, почти равнодушным, но в нём не было того холодного отчуждения, которое часто сопровождало его слова. Его голос был хриплым, монотонным. Но в груди всё ещё что-то отозвалось. В сердце ныло от переизбытка всего — и вины, и усталости, и горечи, и чего-то тёплого, тревожного, чего он отказывался распознавать. Всё, чего он хотел сейчас — молча уйти. Очистить голову, забыться. Но каждый раз, когда он это пытался, в его мыслях всё равно оставался Севен. Он посмотрел на пустую кружку, будто взвешивая, остаться ли ещё, сказать ли что-нибудь, но через секунду просто отстранился от столешницы и развернулся, делая шаг к выходу. Но в тот момент, когда он уже почти ступил за грань комнаты, его что-то задержало. Слабое, почти робкое прикосновение — неуверенная хватка на запястье. Хватка была едва ощутимой, словно он не держал, а просил. В ней не было силы, не было давления — лишь тёплая, хрупкая просьба остаться. Эллиот замер. Его плечи чуть дёрнулись от неожиданности, но он не вырвался. Секунда тянулась, и он ощущал, как в груди неожиданно быстро забилось сердце, как тёплые пальцы касались его кожи с неожиданной мягкостью. Парень пытался сохранить невозмутимость, сохранить маску привычного равнодушия, но проклятые мысли снова возвращались. Они как назойливые шёпоты в его голове нашёптывали ему всё, что он старательно пытался не замечать. Как Севен смотрит на него. Как неловко перебирает пальцами. Как боится сказать не то, сделать не так. И как этот идиот, несмотря на весь страх, всё равно рискнул — протянул руку, остановил его. Эллиот стиснул зубы. Внутри бурлило раздражение, перемешанное с чем-то тёплым, уязвимым, опасным. Он чувствовал, что если останется ещё хоть на пару минут — сломается. Слишком много всего накопилось. Слишком близко всё стало. Он начинал жалеть, что не ушёл раньше. Что позволил этому моменту состояться. Но он не двинулся, и не вырвал руку. Только смотрел на мужчину широко распахнутыми глазами, ждал пока тот объяснит свои действия. И страшнее всего было то, что где-то в глубине души он не был до конца уверен — хочет ли, чтобы Севен отпустил. Севен же сначала даже не осознал, что делает. Это было скорее рефлексом, чем решением — внезапный импульс, резкое движение вперёд, будто нечто внутри него сильнее разума толкнуло вперёд. Всё произошло за долю секунды, почти помимо его воли. Он не мог отмахнуться от странного, вязкого чувства, поселившегося в груди. Что-то было не так, это было неправильно. Эллиот стоял перед ним — напряжённый, усталый, закрытый, зрелище било по мужчине с неожиданной силой, оставляя чувство вины и неуместной тревоги. В скованной тишине между ними было что-то такое, что мужчина не мог проигнорировать. И только тогда, когда пальцы уже сомкнулись, до него дошло, что он делает. До боли отчётливо. Он словно очнулся, и тут же пожалел. Сердце пропустило удар, руки вспотели, дыхание перехватило. Он никогда раньше не позволял себе подойти так близко. Даже в самых безнадёжных попытках заслужить прощение он соблюдал дистанцию. А сейчас... он нарушил границу. И понял это только тогда, когда в глазах Эллиота мелькнуло замешательство. Их взгляды встретились, и в этом коротком мгновении Севен будто увидел отражение всей своей вины, всей неуверенности, всего чего он старался избежать. Слова застряли в горле. Язык не слушался. Казалось, будто голос предал его в самый важный момент. — Всё в порядке…? — выдавил Севен с трудом, голос предательски дрогнул. Только теперь, осознав как долго удерживает руку Эллиота, мужчина резко, почти с испугом, отдёрнул ладонь, словно обжёгся. Его взгляд метнулся в сторону, будто он стыдился самого себя. Но было уже поздно. Он уже коснулся, нарушил границу. А теперь стоял, почти не дыша, и ожидая что его сейчас выгонят, унизят, оттолкнут. И наверное, он заслуживал всё это. Но внутри него всё равно теплилась крошечная надежда, что может быть хоть раз... всё произойдёт иначе. Ведь несмотря на все, Эллиот не двигался. Не делал ни шага назад, ни попытки вырваться, даже когда Севен уже убрал руку. Тепло, оставшееся от пальцев Севена на его запястье, будто впиталось в кожу и не спешило исчезать. Он даже не сразу понял, что затаил дыхание — так странно и глупо было ощущать дрожь от такого простого, неуверенного прикосновения. В груди всё колотилось, разум метался, выискивая объяснение тому, почему всё это так задевало за живое. Парень не понимал, почему внутри всё так внезапно сжалось, будто от потери чего-то необходимого. Ему не хватало именно того робкого, неловкого тепла, что исходило от касания Севена. От его странной, жалкой, но до ужаса искренней попытки быть рядом. Он сам себе не мог признаться в этом. В том, как ужасно мешали сосредоточиться мысли, которых по идее и не должно было быть. Мысли, что тревожили его разум с пугающей настойчивостью о том, что именно этот мужчина вызвал такой странный ком в горле, и это напряжение в груди. Но Эллиот лишь смотрел на него, в эти сбивчиво тревожные глаза, наполненные страхом и раскаянием, и не мог отвести взгляда. Он хотел ответить, хотел сказать что-то привычное, чтобы вернуть контроль — над ситуацией, над собой. Но слова застревали в горле, как и его собственный взгляд, прикованный к Севену. Эллиот даже не понял, в какой момент в его теле сорвались все точки контроля. Мгновение слабости, которое он не мог сдержать, накрыло его с головой. Пальцы рывком сжали тонкую ткань рубашки мужчины, и в следующее мгновение он импульсивно потянул его на себя. Это было неожиданно для обоих. Их губы встретились в робком, но внезапном поцелуе. Эллиот осторожно, едва коснулся губ мужчины, словно проверял на ощупь хрупкую почву. Он зажмурился, то ли от стыда, за все нахлынувшие сильные чувства, то ли от желания, что бы этот самый миг никогда не прекращался. И тем не менее, поцелуй углубился, стоило лишь другому чуть распахнуть губы. И тут, Севен словно ощутил удар молнии. Он не успел даже вдохнуть, как веки сами собой опустились, а сердце в груди дернулось. Он боялся пошевелиться, хоть и не до конца осознавал что происходит. Пальцы вдруг скользнули по руке парня, нащупав его запястье, и будто выискивая опору, он неуверенно положил свою ладонь на грудь Эллиота, чувствуя как быстро бьётся его сердце. Вторая ладонь едва коснулась его лица, кончиками пальцев, робко и бережно. Сердце у обоих билось слишком громко — казалось, тишина комнаты только усиливала каждое его биение. Эллиот сам удивлялся тому, насколько естественно это казалось. Его мысли, которые до этого яростно терзали его, начали постепенно успокаиваться. До него вдруг дошел ответ на источник всех его эмоций, которые не давали заснуть по ночам. Теперь он понимал. Это не было просто раздражением или злостью. Это было нечто более глубокое, более запутанное. Это было чувство, которое он старался игнорировать, пытался подавить, но которое продолжало рваться наружу, и вот теперь, в этот момент, поцелуй открыл перед ним все: все те чувства, которые он так долго прятал, всё, что он скрывал от себя самого. Но парень не ждал ответа взаимностью, единственное что он желал — дать знать о его чувствах. Словно способ показать, насколько тяжело стало держать всё в себе. И Эллиот действительно думал, что в ту же секунду тот его оттолкнет. Неловко опустит глаза, отстраниться, выразит дискомфорт. Но случилось наоборот. Севен ответил. Неуверенно, с трепетом, будто не верил в реальность происходящего, но ответил. Его губы дрогнули в ответ, мягко и несмело, словно он тоже давно искал подобной близости, но боялся себе в этом признаться. И всё же, как бы долго ни хотелось замереть в этом моменте, он не мог длиться вечно. Поцелуй закончился почти так же внезапно, как и начался. Они отстранились, всё ещё тяжело дыша, и всё ещё чувствуя, как тепло от прикосновения пульсирует где-то в груди, разливаясь мягкой дрожью по телу каждого. Рука Эллиота всё ещё держала ткань рубашки Севена, слегка ослабевая хватку, будто он не знал, как правильно закончить этот момент, или просто не хотел отпускать. Их взгляды встретились — в них не было слов, только жар дыхания и покрасневшие щеки. Они стояли так, в полной тишине, без малейшего движения, и каждый из них, казалось, ощущал тяжесть происходящего. Время продолжало тянуться, но никто не решался сказать хоть слово. Эллиот чувствовал, как в груди растёт странная, тревожная теплота — не пугающая, но и не до конца понятная. Он пытался понять, как всего один поцелуй мог изменить так много. Неужели всё это время, за всей злостью, раздражением и упрёками, он просто не хотел признавать... Что скучал? Что хотел близости? Или что хотел именно Севена? Мужчина же, в такой же растерянности, стоял почти не дыша, не веря в происходящее. Он столько раз убеждал себя, что не имеет права ни на прощение, ни на любовь, ни тем более — на взаимность. Он не думал, что достоин чего-то подобного. И всё же, он ощущал вкус поцелуя на губах, от чего слегка кружилась голова. Сердце Севена продолжало стучать бешено, но вместо страха теперь было отчаянное стремление, побуждение действовать. Словно не мог больше стоять в стороне, не мог просто продолжать смотреть. Словно это была единственная возможность — и если он не воспользуется ею сейчас, не сможет простить себя. Севен сделал шаг вперёд, не думая и не размышляя, потянулся к Эллиоту. Его руки, дрожащие, но решительные, оказались на плечах парня, и в одном движении он притянул другого к себе. Без лишних слов, почти машинально, их губы соприкоснулись снова. На этот раз не в внезапном порыве растерянности, а осознанно, более настойчиво. Новый поцелуй ощущался нежным, желанным. Мужчина чувствовал, как Эллиот поддаётся, как его тело расслабляется в его руках, как его губы отвечают на поцелуй с такой же страстью, как и тот стремился к этому. Руки чуть дрожали, но уже не от страха, а от долгого, почти невыносимого сдерживания чувств, которые наконец прорвались наружу. Их дыхание снова смешалось, а то острое и вечное напряжение между ними — наконец начало растворяться в воздухе. Когда поцелуй постепенно растаял в ночной тишине, осталась лишь их близость — тихая, почти нереальная.