Было

— Доволен? Шен щурится смешно, всматриваясь в слишком серьезное лицо Шиана, сложившего себе на макушку цветок, не разрывая высокого грубого стебля. Просто встал под этими разросшимися на пропитанной духовными силами земле подсолнухами, и один из них уткнулся в затылок, придавая ситуации какого то до смешного глупого абсурда. Зеленые глаза сверкают холодно, равнодушно, и Шен лишь сильнее расплывается в колкой улыбке. Ему было весело. — Теперь ты подсолнух. — цедит он в своей любимой язвительной манере, которая так быстро выводит из себя вспыльчивых старейшин, но Шиан лишь снисходительно поднимает брови, позволяя шалости случиться. Теперь он весь — волосы, одежда, — в желтой осыпавшейся пыльце. Солнце светило так ярко и тепло, что на ресницах плясали разноцветные круглые блики, смазывая картинку по краям, как бракованный цветной пленочный фотоаппарат. Чего только не изобретут смертные… Так тепло, что похоже на сон о весне посреди вековой зимы. Он действительно ощущал сонливость — полуденное светило замерло, будто и не двигаясь вовсе, наблюдая сверху за диким садом подсолнухов на окраине пика, что занял место между последней каменной дорогой и перелеском, где дальше лишь спускающийся вниз крутой склон в крупных каменистых скалах. Все такое живое и спокойное, что даже птицы не поют — только жужжат совсем близко занятые своим насекомые. Как сон. Самый сладкий и самый короткий. Шиан чувствовал, что держится исключительно на отторжении происходящего — сном можно насладиться, но в реальности стоять и смотреть на расплывающегося от тепла и нежности язвительного Шена среди вычурно-желтых подсолнухов так страшно, что даже что то дрожит в груди от собственной уязвимости. Он что то чувствует, и этого чего то так много, что даже не скрыть — с трудом удерживаемое нейтральное выражение лица дает трещину, ресницы дрожат, и он моргает слишком быстро, тут же понимая, что всё. Под внимательным колким взглядом Шена он уже препарирован. Может, уйти? Сбежать. Нет, слишком резкий жест… Шиан стоит на месте, утопая в противоречивых ощущениях, ожидая следующего действия Шена — проще будет оттолкнуться. — Ты подсолнух. — повторяет тот с еще более нежной улыбкой, и становится только хуже. Шиан хмурится, на его лице так и читается: что ты несешь? Легкий шаг навстречу, и воздух становится такой густой, что можно подавиться — вдох замирает в груди испуганно, и на щеки ложатся сухие руки. Взгляд Шена темный, черный почти, но вплотную в нем можно рассмотреть границу меж радужкой и залитым темнотой расширяющимся зрачком. Он не отводит взгляд лишь на зло, ловя каждый отголосок случайных реакций и каждый жест, как коршун, играющий с трупом ящерицы. — Кто бы знал, что ты боишься таких мелочей… тиранище. — шепчет Шен, и огромных усилий стоит не дернуться, когда губы касаются лба. Быстро, но отчетливо, лишь бы обозначить — было. Небо не упало, земля не раскололась. Было.