Яблоко от яблони

Эграссель всегда ощущал это с болезненной ясностью – глубоко внутри него таилось нечто, изъеденное скверной. Словно мерзкий паразит, вросший в самую суть его естества. Но он хорошо умел скрывать все свои уродства, заточив их в тёмных уголках больной, израненной души, где они грызли его, как крысы. Он знал, что именно является корнем проблемы, но выкорчевать эту гниль не представлялось возможным. Дело в том, кем Эграссель является. В его происхождении.

***

Учеба была его исступленной страстью, всепоглощающим пламенем, сжигающим сомнения и невежество. Возможно, причиной тому стали завышенные ожидания со стороны общества, которое жаждало от сына отблеск гения отца. Может быть, он сам по себе тянулся к знаниям, пытаясь забить свою голову новой информацией, которая успешно вытесняла любые омерзевшие мысли. Но факт остаётся фактом — упиваться сладостным познанием Эграсселю нравилось. Некоторые из вещей, правда, выделялись на фоне остальных. Психология всегда была особенно притягательной наукой. Наверное, вся суть заключалась в глубоко запрятанном желании постичь самые темные уголки души, разгадать лабиринт чужого сознания, но прежде всего — разобраться в хаосе собственного разума, который походил больше на зеркало, полное искажений. Он думал о жизнях разумных существ как об абстракции. В самом деле, никто из них не живёт в своих уютных домиках, разваливающихся халупах или в обветшалых ночлежках, нет. Все они живут в пятнадцати сантиметрах пространства между ушами — в полутора килограммах жира и белка, образующих мозг. Именно там существует своя собственная реальность для каждого. Когда ещё пару лет назад его стол стал захламлен научной литературой в сфере психологии, тогда и пришло осознание. Дело было в том, в каких условиях Эграссель родился и проживал свою жизнь. Он как зерно, попавшее в дурную почву. Из такого прекрасного цветка не получится — для благополучного прорастания не хватит никакого ресурса. Дети — это прямое продолжение своих родителей. Этот банальный, как прописная истина, факт всегда вызывал головную боль и чувство жжения в глазах. Свою мать Эграссель практически не помнил. Она покинула этот мир, когда эльф был совсем маленьким, а с тех пор прошло слишком много лет. Какие-то смутные воспоминания остались на задворках сознания, отдавая приятной меланхоличной тоской в груди, однако на этом было всё. Но вот его отец... Тадмавриэль — это совершенно иной разговор. Вы не подумайте, несмотря на все видимые пороки Эграсса всё ещё любил своего отца. В конце концов, он был единственным его живым близким родственником, и осознание о наличии этой связи приносило лёгкое чувство успокоения. Он хотя бы был не один. Но дело, пожалуй, в том, что повторять судьбу своего родителя или, упаси господь, хоть как-либо ему уподобиться совершенно не хотелось. Даже не так, Сель панически боялся такого исхода. Это был его личный кошмар, дамоклов меч, висевший над головой. Становилось хуже, когда параллели приобретали слишком четкие грани. Эграссель, подобно своему отцу, имел склонность к одержимости. Таких, как они, называют «горящими своим делом», но только вот это стремление далеко не всегда имеет положительную окраску. Тадмавриэль так и не смог смириться со смертью своей жены. И никогда не смирится. Это событие поставило большущий крест на всей его жизни, клеймо, очерняющее дальнейшие поступки и любые возможные помыслы. Сель, конечно же, тоже безмерно скучал по своей матери. Но эта привязанность была... Другой. Не такой отчаянной, не такой всепоглощающей и разрушительной. Страх уподобиться своему папаше не был безосновательным. Он видел в себе пугающее сходство, зловещее эхо отцовской трагедии. Знал, что если бы жизнь Лололошки оборвалась, он бы поступил так же – с безумной, отчаянной яростью отверг бы реальность, ухватился бы за соломинку надежды, шепча безумные мантры о том, что это чудовищная ошибка, трагическая нелепость, которую еще можно исправить, повернуть время вспять, как сломанные часы. Он знал, что его теплые чувства по отношению к дорогому другу из Глассгарфа давно переросли в нездоровую потребность. В желание. В одержимость. Но что мог сделать с этим Эграсса? Лололошка просто был... Идеален по всем фронтам. Он был личностью, на которую невозможно не обращать внимания. Каждый раз стоит ему войти в помещение, оно тут же озаряется его внутренним светом. Лололошка был красив. Безумно. Слегка завивающиеся в воздушные кудри волосы цвета морозного каштана аккуратно обрамляли белокурое лицо. Бледная, почти белоснежная кожа не выглядела болезненно, совершенно нет. Румянец, который всегда окрашивал его нежные скулы и кончик носа в цвет зрелого персика, делал его личико похожим на кукольное. Иссиня-черные ресницы подчёркивали красивые большие глаза. Тёмные хрусталики завораживали своей глубиной, словно являясь олицетворением фразы «если будешь долго смотреть в бездну, то она взглянет на тебя в ответ». Полные губы приятного кораллового цвета, слегка искусанные, но так даже лучше. Это придавало особого шарма, свойственной Лололошке дерзости. Фигуру он свою всегда скрывал за слоями свободной одежды, но Эграсса видел, что скрывается за балахонами. Наверное, его Лоло был перерождением Афродиты, а как ещё по-другому можно оправдать его, пожалуй, излишнюю идеальность? Помимо всего этого Лололошка был еще и безмерно добрым. Он был лучиком света, который дарил свое тепло всем окружающим. Одна только его улыбка имела способность растопить самую холодную глыбу льда, а блеск в глазах выигрывал по своей красоте у ночного неба. А еще он был умным. И талантливым. И умел располагать людей к себе. И его волосы красиво светились на солнце. А еще, он забавно морщил нос, когда смеялся. Ох да, его смех! Если бы у Эграсселя была такая возможность, он бы записал его на пластинку и крутил на повторе до тех пор, пока граммофон не издаст последний болезненный аккорд. А ещё у него был красивый шрам в виде четырёхконечной звёздочки на правой ключице. А ещё его ресницы бесподобно блестели от слёз. А ещё, а ещё, а ещё... А ещё было безмерно много вещей, которые Эграссель любил в Лололошке. Он любил его всего. Этого удивительного человека без единого изъяна. Но это было неправильно. Это было очень и очень неправильно. Сель чувствовал, как мерзкий монстр глубоко внутри его души рвал и метал всякий раз, стоит Лололошке оказаться рядом. Стоит одной только мысли о нем появиться на задворках затуманенного разума. С запозданием приходило ужасающее осознание о том, что эту красоту смог разглядеть не только Эграссель. Нет, Лоло всегда был окружён людьми, эльфами, дворфами... Это было само собой разумеющееся — в конце концов каждый хотел ухватить кусочек этого света. Если Лололошка был солнце, ослепительное и недосягаемое, то Эграссель — пыль, поднимающаяся под его шагами. Каждый его жест, каждое слово, каждый вздох рядом с кем-то другим — всё это было как яд, медленно разъедающий разум. Всякий раз, когда он улыбался кому-то другому, горло эльфа неприятно сжималось, будто от удавки, и он тихо задыхался в своей горечи. Что-то внутри ломалось с характерным хрустом, громким и отчаянным, в такие моменты. Хотелось закричать, одернуть, увести куда подальше. Подальше от чужих глаз, от чужих рук, от чужих намерений. Но вместо этого Эграсса молчал, наблюдая, как жизнь Лололошки течёт мимо него, как река, уносящая его мечты. Но, о-о-о, это только самое начало. Эграссель был личной молчаливой обсессией Лололошки, тихим безумием, которое пульсировало в его жилах. Каждый случайный нервный взгляд, брошенный в его сторону, являлся глотком воздуха для утопающего. Хотелось больше контакта. Даже с учетом того, что они практически всё время проводили вместе. Они просыпались рано утром в одной кровати, вместе готовили завтрак, вместе шли на учебу, вместе выполняли задания, вместе возвращались домой, вместе читали, вместе ложились спать... В какой-то момент стало казаться, что иного и быть не может. Что никто из них не способен жить порознь. Как две половинки одного целого, разъединишь, и никто из этих двоих больше не будет чувствовать себя полноценным. И даже несмотря на это, Эграссель всегда придумывал предлоги, чтобы оказаться рядом: случайный разговор, помощь с задачей, любая мелочь, которая позволяла ему быть ближе. Может быть таким образом он пытался оправдаться перед самим собой, отрицать свою зависимость. И тем не менее сердце его билось так громко, что он боялся, будто Лололошка услышит, догадается, разоблачит. Но он не замечал, или по крайней мере делал вид, что не замечает.  Больше всего Эграсселю нравилась мысль о том, что их отношения достаточно близкие для того, чтобы личные границы смазались до невозможного. Сель мог позволить себе просто стоять в дверях его комнаты (Лололошка был настолько частым гостем в доме Эграсселя, что у него давным-давно появилось здесь личное пространство. Можно даже сказать, что он практически переехал сюда жить, лишь изредка наведываясь к своей больной семейке только для того, чтобы они хотя бы знали, что Лололошка живой), застыть, как тень, которая боится солнца, и наблюдать. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения, будто пытались удержать всю нежность, всю ярость, всю одержимость, которая кипела внутри. Аромат в этой комнате, тот, который хранила целая куча вещей в доме, тот, который принадлежал Лоло — смесь карамели и чего-то неуловимого, что невозможно описать, но сводившее эльфа с ума, — заполнял его лёгкие до предела. Лололошка обычно полусидел на кровати, позволяя своим пальцам скользить по страницам книги, словно ничего не происходило, но он всегда знал. Чувствовал чужое присутствие и никогда не задавал вопросов. Его взгляд был сосредоточен на тексте, а тело излучало какую-то присущую только ему ауру спокойствия. На негнущихся ногах Эграссель бесшумно подходил ближе, аккуратным движением запрыгивая на мягкий податливый матрас и пододвигаясь совсем близко к Лололошке. Холодные ладони Селя, с его длинными практически костлявыми пальцами, обвивают теплое тело рядом с собой, слегка соскальзывая под одежду только для того, чтобы почувствовать, как чужое нутро дрожит от прикосновения. Воспоминание отдавало сладковатым привкусом на кончике языка, заставляя непроизвольно улыбаться. Это происходило часто. Может быть даже слишком. Может быть это даже становилось подозрительным. Лололошка стал его навязчивой мелодией, на повторе звенящей в голове, пока ноты не отпечатаются в каждом уголке сознания. Сердце Эграсселя выстукивало его имя, каждый вздох пропитывался его ароматом, даже когда он был не рядом. Сель ловил отражения его улыбки в оконных стёклах, слышал эхо его смеха в скрипе дверей. Со временем любая еда превратились в пепел на языке, сны — в кинематограф, где Лололошка был и режиссёром, и единственным актёром. Он жил глубоко под кожей эльфа — зуд, который нельзя почесать, рана, которая не кровоточит, но и не заживает. Друзья и знакомые говорили с ним, а Эграсса видел только его губы, говорящие чужим инородным голосом. Утро начиналось с любования его заспанным лицом, ночь заканчивалось фантазиями, где его пальцы оставляли на теле иероглифы желания. 

***

Сны с участием Лололошки действительно не были такой уж редкостью. Эльфу снился либо он, либо вообще ничего. Эграссель знал, это были не просто видения, не просто проекция его разума, это было всепоглощающее проклятие сладкого безумия. Каждую ночь он тонул в этих снах, как в вязком меду, который обволакивал его сознание и не отпускал до самого утра. Каждую такую ночь он видел своего прекрасного Лоло. Его волосы, как шелковый шторм, развевались от порывов несуществующего ветра, а кожа светилась, будто лунная дорожка на черной воде. Его губы, на сей раз алые, как спелый гранат, шептали слова, которых он не мог расслышать, но от которых его сердце билось, как барабан в руках безумца. В одном сне они танцевали в бесконечном зале, где стены были из тумана, а пол — из звезд, где неозвученные мечты и надежды витали в воздухе, создавая гобелен из чувств. Они крепко держатся за руки во время пируэта, пальцы сплетены, как корни древних деревьев, и он чувствовал, как их беспорядочное дыхание смешивается, становясь одним целым. В другом сне они бежали через лес, где деревья шептали их имена, а земля под ногами была мягкой, как шелк. Лололошка смеялся, и смех его разносился по всему миру, заполняя собой пространство вокруг. Сегодня их окружало пшеничное поле, настолько большое, что у него не было видно ни конца ни края. Океан из золотых волн, каждая из которых шептала неведомые тайны. Ветер невесомо проводил своими пальцами по верхушкам колосьев, создавая ритм, похожий на дыхание самой земли. Небо, выкрашенное в оттенки заката, нависало над горизонтом, как огромный полог из шелка, пропитанный огнем и меланхолией. В этом мире не было времени, только вечность, застывшая в каждом движении, в каждом вздохе. Во сне Эграссель снова мог быть рядом с Лололошкой, настолько близко, насколько только захочется. Только они вдвоем, никто другой больше и не нужен. Его губы были так близко, что Сель чувствовал их дыхание, горячее и сладкое, как летний ветер, несущий ароматы цветущих полей.  — Ты думаешь обо мне? — спросил Лололошка, улыбаясь так мягко и пряно, как мог только он. Его спокойный голос проникал в голову, обволакивая сознание приятной пеленой безмятежности.  — Каждую секунду, — прошептал Эграссель, его слова вырывались из горла, как признание, которое он боялся произнести вслух.  Теплая рука с парочкой небольших шрамов легла на его щеку, прикосновение было подобно электрическому току, пробегающему по коже, заставляя сердце биться в такт размеренного дыхания. Их губы встретились в поцелуе, который был как падение в бездну, где нет ни времени, ни пространства, только они двое, слившиеся воедино.  — Я не могу жить без тебя, — признался он, его голос дрожал, как лист на ветру.  Лололошка от этих слов улыбнулся чуть шире, его глаза светились, как звезды в ночном небе, обещая вечность, которую Сель так отчаянно искал.  Несмотря на беспокойно завывающий ветер, который игрался с непослушными локонами и приминал блестящие колосья, становилось жарко. Виной тому было не опускающееся за горизонт солнце, которое, впрочем, двигалось как-то слишком нарочито медленно. Внутреннее ощущение отчаянной потребности пробивалось наружу, начиная диктовать свои собственные правила. Из непорочного ангела прямиком с небес Лоло в миг стал опьяняющей одним своим видом чертовкой. Он закусил свою нижнюю губу, слегка поерзав на коленях эльфа, на которых все это время сидел. Дыхание Эграсселя сбилось. Он сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как пересохло горло. Одна из ладоней Лололошки юркнула вниз, накрыв своим практически обжигающим теплом пах Селя, мягко сжимая. Его взгляд заискрился, когда он чуть опустил голову, смотря из-под полуприкрытых ресниц. – Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал, Селя. – Звук этого подталкивающего к греху голоса окутал с головы до ног, заставляя внутренности приятно гореть, а член ныть от накатывающего возбуждения. – Я... – Дрогнувший голос Эграсселя затерялся в пространстве в тот момент, когда границы стали стираться, размываться, как потекшая акварель, и исчезать из виду.

***

В этот момент он проснулся, слегка дёрнувшись. Дыхание до сих пор не выровнялось. Ощущение жара никуда не исчезло, кажется, стало только хуже. Делая рваные вдохи и выдохи через рот, Эграссель повернул свою голову в сторону, туда, где должен был спать Лололошка. Его не оказалось на месте. Подорвавшись из своего лежачего положения, Сель пару раз нервно провел ладонью по пустующим простыням. Холодные. Куда он мог запропаститься? Потерев свои усталые глаза ладонями, стараясь избавиться от сонного наваждения, Эграсса осмотрел комнату, привыкая к темноте. Его взгляд зацепился за слегка приоткрытую дверь, которая иногда покачивалась из-за проникающего в помещение сквозняка. Скинув с себя пуховое одеяло, он направился в петляющие между собой коридоры поместья их семейства, заглядывая в каждую комнату, где в теории мог бы оказаться Лололошка. Эграссель не знал почему, он не мог мыслить ясно в этот момент, но одно он понимал наверняка - ему нужен был Лоло. Прямо здесь и прямо сейчас. С щек все никак не сходил пунцовый румянец, а тело казалось слишком тяжелым, но ничего из этого не имело никакого значения. Приглушенные звуки послышались прямиком из самого темного крыла этого огромного дома. Там, где находились комнаты, принадлежащие отцу Эграсселя. Он остановился. Внутри зародилось параноидальное чувство чего-то неправильного. Почему то казалось, что сейчас должно произойти нечто ужасающее. Тем не менее других зацепок не было. Стоит проверить. Каждый шаг давался с большим трудом, отдаваясь гулким эхом по холодным коридорам с высокими потолками. Звуки становились все более и более четкими, а ситуация прояснилась все сильнее. Сомнений не оставалось. На пару секунд Сель застыл у злополучной комнаты, неуверенный в своем намерении войти в нее. Тем не менее разворачиваться он не намерен. Аккуратно толкнув дверь внутрь, не нараспашку, совсем чуть-чуть, сердце перестало биться на пару секунд, прежде чем возобновить свой ритм с барабанным боем, неприятно отдавая грохотом в ушах. Эграссель чувствовал, что ему бесконечно жарко. Он весь горит. Черт, он действительно сейчас должен гореть заживо за то, что стал свидетелем как собственный отец трахает его лучшего друга. Он не мог пошевелиться. Только заворожённо смотреть за сей картиной. В действиях Тадмавриэля не было и капли нежности. Его толчки внутрь — глубокие и резкие, направленные только на своё собственное удовольствие. Он грубо схватил Лололошку за заднюю часть его шеи, пододвигая ближе к своему лицу. Жест был беспорядочным и грязным, губы эльфа прижались к чужим губам, как голодный зверь бросается на добычу. Это был не поцелуй, а акт насилия, кража души. Его уста давили, сминали, словно стремясь вырвать изнутри саму жизнь. Вкус его поцелуя — горечь полыни и привкус стали, отравляющий нектар. Лололошка даже не мог никак воспротивиться. Всё, на что хватало его сил и остатков рассудка, — это рваные вздохи и беспорядочные стоны, слетавшие с искусанных губ в унисон со скрипящей кроватью. — Хороший мальчик, — томно на выдохе прошептал Тадмавриэль. Его щёки раскраснелись, когда он ещё раз поцеловал Лоло в низ челюсти и вытер слюну с его пухлой губы. Каждое движение эльфа отзывалось тупой болью в костях, словно тело ломали изнутри. Лололошка был подобен птице, попавшей в капкан: чем сильнее бьётся, тем глубже вонзаются стальные зубы. Его сознание медленно тонуло в омуте отчаяния, где слабые проблески надежды гасли, как свечи на ветру. Тадмавриэль отстранился, в его глазах плясали хищные огоньки. Он окинул взглядом жертву своего вожделения, словно созерцая трофей. В уголках его губ затаилась змеиная усмешка, от которой по коже Лололошки пробежали мурашки. «Теперь ты мой, целиком и полностью», — читалось в голодном взгляде. Это было точно клеймо собственности, выжженное на коже. – Ты принадлежишь мне, слышишь? Я вырву тебя из этого мира, сотру твою память, и ты будешь помнить только меня... – Он шептал что-то бессвязное, похожее на молитву одержимого, в которой смешались похоть и безумие. Лололошка, словно сломанная кукла, безвольно повиновался чужой воле. В его глазах плескалось море слёз, но ни одна не осмеливалась скользнуть по раскрасневшейся щеке. «Я твой, только твой», — словно эхо раздавалось в голове Лололошки. Слова Тадмавриэля въедались в сознание, будто ядовитые шипы, оставляя за собой лишь кровоточащие раны. Он был готов поверить во что угодно, лишь бы этот кошмар закончился. Его душа увядала под палящим солнцем чужой похоти, как хрупкий цветок. Тадмавриэль терял свой разум от пьянящих ощущений того, как восхитительно растягивается и хлюпает вагина Лоло, открываясь ему. Прикусив губу, эльф замедлился, чувствуя, как капельки испарины образовались на его разгорячённой коже и щекочуще скатились вниз. Ему очень и очень давно не было так хорошо. Сколько бы раз он ни трахал Лололошку, это было так же потрясающе, как и в первый. — Хорошо. Так хорошо, Лоло. Ты такой хороший мальчик. Боже, я люблю тебя, детка, — промурлыкал Тадмавриэль в похотливом бреду, ещё раз поцеловав Лололошку и начав толкаться быстрее. Он обхватил покрасневшие от грубого обращения бёдра ладонями, слегка приподняв относительно небольшое тельце. Лоло хныкнул пару раз, когда эльф вошёл в него еще глубже. Его ноги задрожали, прежде чем обхватить бёдра Тадмавриэля, крепко прижимаясь с отчаянной потребностью в прикосновениях. Он чувствовал каждый сантиметр члена внутри себя и то, как его внутренности сжимаются и дрожат, когда движения Тадмавриэля становятся длиннее. – Тадми..! – Уменьшительно-ласкательное прозвище сорвалось с искусанных губ после особенно глубокого толчка. Тадмавриэль не собирался сдерживаться. Не после такого зрелища. Не с телом Лололошки, так восхитительно его принимающим. Он собирался наполнять этого мальчика снова, и снова, и снова. Тадмавриэль собирался трахать его, пока тот не отключился от усталости, а потом продолжать, пока не насытится. Эльф наконец-то смог в полной мере использовать свою маленькую игрушку, и это того стоило. Ему нравились звуки, которые издавал Лоло. Ему нравились слезинки в обсидиановых глазах и то, как его лицо умоляло о большем, когда он полуласково звал своего «Тадми». Он действительно хотел быть наполненным до краёв. Он хотел его член. Он хотел Тадмавриэля и тот уже осознавал, что Лололошка крепко держит его в своих маленьких ручках. Эграссель чувствовал, как его мир, хрупкий карточный домик, рушится под натиском увиденного. В горле застрял крик, превратившись в ком боли и отвращения. Он был зрителем в театре абсурда, где главные роли исполняли его близкие, превратившиеся в чудовищ. Иногда Селю и вправду казалось, что в ледяном взгляде Тадмавриэля, обращённом к Лололошке, проскальзывала искра... чего-то большего, чем просто равнодушие. Но Эграсса тут же отгонял эти мысли, словно назойливых мух. Он придумал в голове оправдание и повторял его из раза в раз, пока сам до конца не поверил: отец просто видел в Лоло зеркальное отражение совершенства, ту самую безупречность, которой ему, Эграсселю, никогда не достичь. Лололошка был словно ограненный алмаз, сияющий в лучах всеобщего восхищения, в то время как он сам ощущал себя лишь невзрачным осколком, отражающим чужой свет. Дверь скрипнула, слегка прикрывшись. Эграссель испуганно сделал шаг назад, но это не помешало Тадмавриэлю, в этот момент резко вскинувшему голову, заметить в тени полумрака светлую фигуру на небольшом отдалении. Прекрасно, так было еще интереснее. Тадмавриэль остановился, тягуче медленно вынув свой член из лона Лоло с характерным хлюпающим звуком. Из-за принятых ранее афродизиаков и искусственных возбудителей разгорячённая вагина была абсолютно мокрая — полностью пропитанная влагой естественной смазки, стекающей на простыни. Эграссель, даже несмотря на расстояние между ним и кроватью, мог отчётливо видеть всё. Он не понимал, что чувствовать. Густая слюна скопилась во рту. Как животное. – Красиво, да? – Томный голос эльфа перекрыл тяжёлое дыхание Лололошки и его сдавленное хныканье от резкого чувства пустоты внутри себя. Кажется, он был настолько не в себе, что даже не заметил, как за ними наблюдают. Эграссель качнул своей головой в сторону. Но взгляда не отвёл. Он чувствовал, как его сердце разрывается на части, словно его поместили под пресс. «Это не может быть правдой», – шептал он про себя, надеясь, что это всего лишь кошмар, от которого он вот-вот проснётся. Но реальность была жестокой и неумолимой, как лезвие гильотины, обрушившееся на его беззащитную голову. И тем не менее он сделал шаг внутрь комнаты. А потом ещё. И ещё. Пока не оказался совсем рядом с кроватью, оперевшись ладонями об её край и просто разглядывая лицо своего дорогого друга. Его щеки пылали, как если бы их коснулось дыхание самого пекла. Кровь пульсировала под кожей, словно дикий зверь, бьющийся в клетке, стремящийся вырваться на свободу. Цвет лица переходил от багрового заката к неистовому алому. Беспорядочные кудрявые прядки прилипли к мокрому лбу в форме причудливого орнамента. Губы, дрожащие и полуоткрытые, издавали такие сладостные звуки, что у Эграсселя кружилась голова. Ещё никогда Лололошка не выглядел так распутно, и Сель соврёт, если скажет, что ему это не нравится. Тяжёлая грубая ладонь легла на плечо, из-за чего эльф вздрогнул и резко обернулся. Тадмавриэль, уже одетый, но всё ещё растрёпанный, почти понимающе смотрел на своего сына. Ну надо же, чтобы почувствовать крохотную каплю отцовского признания Эграсселю пришлось оказаться в такой ситуации. – Развлекайся. – Голос Тадмавриэля был низким, как гул дальней грозы, прокатившейся над лесом. Эграссель ожидал чего угодно: упрёков, насмешек, даже проклятий, но только не этого сухого, почти безразличного «развлекайся». Слова ударили сильнее оплеухи. Сель потратил ещё пару секунд на то, чтобы проводить взглядом отца, направляющегося к выходу. Дверь в комнату закрылась, оставив двух подростков наедине друг с другом. Наконец-то эльф снова повернул голову в сторону Лололошки. Черт возьми. Он стоял на коленях, широко раздвинув ноги и упираясь обеими руками в мягкий матрас. Его грудь беспорядочно вздымалась, выдавая никуда не девшееся возбуждение. Лололошка готов был плакать от неприятных ощущений внутри. Его нутро ощущалось слишком пустым, а органы сгорали от желания. Он просто хотел, чтобы это закончилось. Из его рта время от времени вырывался жалобный скулёж. Что с ним вообще происходит? Эграссель тяжело сглотнул, правда пытаясь отвести взгляд от поблескивающих от смазки бедер Лололошки. Еще немного, и у него с концами поедет крыша. Не смотреть, не смотреть, не смотреть... Сжимая ладони в кулаки чуть ли не до тряски, Сель резко отвернул голову в сторону, зажмурив глаза. – Ло, ты... Ты не в себе. Давай... Давай я помогу тебе одеться, и мы... И я отведу тебя в твою комнату, где ты можешь поспать. Думаю, к утру это должно пройти. – Голос Эграсселя дрожал, как и его доселе непоколебимое самообладание. Да, порой он мог позволить себе лишнего. Слишком долгие прикосновения или мокрый поцелуй в уголок губ. Но до подобного не доходило никогда. Таких образов он не видел даже в самых своих смелых эротических снах. Из транса его выдернула небольшая встряска, заставляя распахнуть глаза и посмотреть прямиком на умоляющее выражение лица Лололошки. Тот схватил эльфа за лацканы его ночной рубахи, слегка притянув ближе к себе. – Пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста, Селя. Я так больше не могу. Я не могу справиться с этой пустотой. – Парочка слезинок все-таки скатилась по его раскрасневшимся щекам, дополняя всю эту жалкую картину. Эграсса не мог. Он просто не мог. Как вообще ему нужно отказать Лололошке, когда он выглядит так? Внутри Эграсселя бушевал ураган противоречий. Разум кричал о недопустимости, о том, что он злоупотребляет состоянием Лололошки, но сердце глухо билось в унисон с мольбой в глазах напротив. Он чувствовал себя на краю пропасти, где с одной стороны – мораль и здравый смысл, а с другой – бездна запретного желания, манящая своей греховной красотой. Руки Селя нервно дрогнули. Он коснулся щеки Лололошки большим пальцем, стирая влажную дорожку слез. Его прикосновение поджигало фитиль. Взгляд эльфа заскользил по раскрасневшимся губам, припухлым от укусов и поцелуев, и волна жара прокатилась по его телу. Он знал, что переступает черту, но остановиться уже не мог. – Лоло... – прошептал он, и в этом слове звучала вся его борьба, вся его слабость. Он притянул Лололошку ближе, чувствуя, как их дыхание смешивается. В глазах Лололошки плескалась надежда, отчаянная и неистовая. И Эграссель сдался. Он был готов утонуть в пучине, лишь бы заполнить собой эту проклятую пустоту. Его губы коснулись губ Лололошки сначала робко, неуверенно, словно тягуче-медленно пробуя запретный плод, растягивая удовольствие. Но ответный трепет, отчаянный и жадный, разжег пожар, который уже было не остановить. Это было признание в греховной любви, вырвавшееся из самой души. Эграссель целовал так, будто хотел вложить в поцелуй всю свою боль, всю свою страсть, все свои сомнения, надежды и желания. Словно пытался навсегда запечатлеть этот миг в памяти, зная, что после него мир уже никогда не будет прежним. Забыв про все на свете, Сель медленно опустил их на кровать, продолжая осыпать лицо Лололошки поцелуями. Комната наполнилась тяжелым дыханием, переплетающимися с нуждающимся шёпотом, вымолвленным в полубреду, что только увеличивало волнение Эграсселя. Жжение внутри усилилось, в горле пересохло. Два длинных пальца эльфа скользнули внутрь чужих складок, чувствуя, как податливо раскрывается плоть под его прикосновениями. Эграсса не верил в то, что происходило. Должно быть, он спит. Точнее, еще не проснулся. Сон во сне. Ха-ха, как странно. Но а как по-другому объяснить такого идеально выглядящего Лололошку, который постанывал все громче и громче, самостоятельно подмахивая своим тазом, чтобы насладиться чувством заполненности? Хотя этого все еще было мало. Подушечка большого пальца Эграсселя почти невесомо легла на клитор, нерасторопно двигаясь по кругу. – Мне нужно больше, пожалуйста, мне это необходимо, я... – Лоло закусил губу, промычав что-то невнятное. Ноги, подтянутые ближе к себе в неуклюжем порыве, согнулись, случайно коленом упираясь в и без того изнывающий от возбуждения пах эльфа. Тот закрыл глаза, испуская дрожащий вздох со своих губ. Эграсса был готов поклясться всеми существующими богами, что его самообладание трещит по швам. Не смея больше отказывать в удовольствии ни себе, ни Лололошке, Эграссель отстранился от желанного тела под собой, быстро и рывками скидывая с себя одежду как ненужные тряпки. Когда приятный холодок из приоткрытого окна коснулся кожи, эльф снова устроился между бёдрами Лоло, его орган трепетно скользил по влажным складкам. Член Эграссы покраснел и набух, на кончике блестела капелька предэякулята. Он несколько раз медленно провёл по нему рукой, тяжело дыша. Лололошка почувствовал, как у него в животе всё сжалось от нервного предвкушения, пока он наблюдал за этим непристойным зрелищем. Через пару секунд любования Лоло почувствовал, как Сель медленно входит в него. Он не ощущал той тупой боли, которая присутствовала в прошлый раз, тогда, с Тадмавриэлем. Только растяжение, от ощущения которого из рта неосознанно вырвалось несколько приглушенных стонов. У Селя перехватило дыхание от всего этого коктейля чувств, он крепче сжал молочные бёдра и погрузился глубже. Ноющий от желания член так легко вошёл в податливое тело, его стенки всё ещё были расслаблены после того, как Тадмавриэлю взбрело в голову поразвлечься сегодня от всей души. Лололошка выгнул спину, его тело взывало к Эграсселю, когда бёдра эльфа приподнялись, чтобы встретить следующий толчок. Лололошка чувствовал, как его кожа горит. Он находится в новой для себя ситуации, которая ему нравится. Лоло дезориентирован, не понимая до конца, должен ли он хвалить, или стонать, или просить остановиться. Но все, что он делает, это открывает рот и скулит, издавая звук, который вырывается из глубины горла. Он стонет так, будто вот-вот заплачет, внизу его живота расцветают розы, и ему хорошо. – Боже, что ты со мной делаешь, Лоло? – Эграссель никак не мог избавиться от чувства стыда за свои помыслы. Где-то за пеленой похоти все еще отчаянно барахталась мысль о том, как же всё это неправильно. Но отступать было поздно, он уже переступил черту, которую все это время так бережно пытался сохранить. – Я думаю об этом каждый день, клянусь. О тебе, только о тебе. – Сель говорит отчаянно и жадно, его голос дрожит, как и руки, пока он набирает темп. Лололошке кажется, что он почти ничего не чувствует — твёрдый член скользит между его складками, заставляя тело гореть. Мир бешено вращался, краски стали гуще, слаще. Кожа пылала изнутри, как будто сквозь него пропустили ток, не болезненный, а щекочущий, волнующий, заставляющий каждый нерв петь свою собственную, безумную серенаду. Каждый звук, каждое прикосновение — как удар хлыста, только вместо боли — восторг, всепоглощающее, пьянящее наслаждение. Каждое мгновение — вечность, наполненная сладостной мукой. В воздухе разлито предвкушение, словно густой нектар, готовый сорваться с переполненной чаши. Эграссель стонет, хрипло и надсадно. Лололошка чувствует, как его собственные стоны становятся громче, смелее, теряя остатки приличия и стыда. Мир сужается до размеров этой комнаты, до этих жарких объятий, до этого безумного танца тел. Время перестает существовать, растворяясь в потоке ощущений. Лоло беспорядочно хватается за широкие плечи Селя, впиваясь в кожу ногтями. Он тонет в этом, захлебывается, но не хочет спасения. Ему нужна только эта безумная, всепоглощающая страсть. – Сель... – шепчет он, и его голос звучит чужим, слишком надтреснутым, слишком отчаянным, слишком грязным и распутным. Эграсса хмурится и закусывает губу. Демоны в его душе рвут и мечут, как стая голодных волков, терзающих добычу. Каждый вдох становится пыткой, каждый выдох — хриплым стоном загнанного зверя. Внутри бушует хаос, клокочет котёл отчаяния, готовый взорваться в любой момент. Он больше не пытается контролировать себя, позволяя инстинктам вести его. Движения становятся глубже, яростнее, словно он пытается выжечь себя в Лоло, оставить неизгладимый отпечаток на его душе и теле. Сель чувствует, как предел близок, как тонкая нить, удерживающая его на краю бездны, вот-вот оборвётся. Комната наполняется стонами и хриплыми вздохами, симфонией похоти и отчаяния. Эграссель целует его жадно, исступленно, словно пытается выпить всю душу, раствориться в нем без остатка. Язык мечется во рту, как пойманная птица, стремящаяся на свободу. Руки сжимают тело Лололошки, боясь, что он исчезнет, растает в этом умопомрачительном вихре. – Я так хочу, чтобы ты любил меня также сильно, как я люблю тебя. – Слова вырываются сбивчивым шёпотом. Эграсса отстраняется, его взгляд полон мольбы и отчаяния. Он знает, что просит слишком много, что требует невозможного. Но он не может иначе. Лоло не отвечает. Он плачет. Всего этого слишком много. Слишком много слов, слишком много ощущений, слишком много откровений. Мир обрушился на него лавиной сокровенного, погребая под тоннами правды, которую он не просил. Он чувствовал себя кораблём, попавшим в шторм, разбивающимся о скалы реальности. Волны эмоций захлестывали его, грозя утащить в бездну отчаяния. Почему-то всё происходящее начинает казаться неправильным и неприемлемым. Лололошка даже не мог сказать почему. Пелена всепоглощающей похоти и желания начала спадать, открывая перед ним уродливую реальность. Он не хотел больше думать об этом всём. Не сейчас. Он хочет уже просто наконец-то кончить, развалиться на части и почувствовать, как Эграсса вбивает его в забвение. Он хочет, чтобы тот превратил его в беспорядок, в ещё больший беспорядок, чем сейчас. Звуки, которые издают их сцепленные тела при контакте, абсолютно либидозны. Лоло чувствует, как член Селя обжигает его и перестраивает внутренности, чтобы он лучше подходил для эльфа. Лололошка снова жалобно хнычет, произнося имя Эграсселя снова и снова, слова звучат как невнятное бормотание. Он пытается сфокусироваться на чём-нибудь. Взгляд цепляется за лицо напротив. Мрачное, голодное и измождённое выражение лица кого-то только отдалённо знакомого, кого-то, кто близок к тому, чтобы окончательно одичать. Лололошка клянётся, что в этот момент, в полумраке комнаты он может рассмотреть каждую черту лица Эграсселя, которая передалась ему от отца. Он ещё никогда не видел такую сторону своего друга. Звук, который издаёт Лоло, когда кончает, почти порнографический. Экстаз пронзает Лололошку, вырывая его из пут осознания. Сейчас его мир состоит только из пульсирующего жара, хриплого дыхания Эграссы над ухом и неистового ритма их тел. Желание, бурлящее в крови, вдруг обратилось в пепел, оставив лишь горечь и пустоту. Его тело размякло, чувства били ключом, вызывая перегрузку в и без того плавящихся мозгах. – Селя, Селя, Селя... – Шепчет бессвязно Лоло, чувствуя дрожь своих внутренностей в послеоргазменной неге. Эграсса не может справиться с ощущениями того, как бархатистые стенки сжимают его член слишком сильно. Он с хлюпающим звуком резко выходит, кончая на живот Лололошки. Хриплый стон слетает с губ. Белокурая голова обессиленно падает в ямочку между шеей и плечом его дорогого Лоло. Это было идеально. Это было просто идеально. Ни в каких даже самых реалистичных снах, ни в каких самых грязных фантазиях ему не было так хорошо. Губы эльфа коснулись все еще разгоряченной кожи на шее Лололошки, осыпая ее мокрыми поцелуями и спускаясь вниз, задерживаясь на шрамике в виде звезды. Лололошка сдавленно мычит, хмурясь и упираясь ладонями в широкие плечи. Жар, который он испытывает больше не был приятным, он был мучительным, пожирающим изнутри костром. Его разум, словно мотылёк, бился в клетке знойных видений, где реальность смешивалась с болезненными бредовыми мыслями, которые казались каким-то слишком чужеродными. Разве кто-то мог залезть в его мозги и запихнуть туда чуждые желания? Тепло, исходящее от тела Эграсселя теперь кажется каким-то враждебным. Он пытается отстраниться, но хватка Селя крепка, словно стальные оковы. – Не уходи, – шепчет Эграссель, его голос хриплый от проходящего возбуждения и поднимающегося стыда. – Пожалуйста, не уходи. И Лололошка сдается, пустым взглядом пару мгновений молча разглядывая искривленное лицо своего приятеля. Моргнув пару раз, он выдохнул, закрывая глаза.

***

День был хорошим. Уже закончилась последняя пара в академии, и кабинет давно опустел. Большое распахнутое окно пропускало в помещение легкий ветерок, который с трепетом перебирал аккуратно уложенные пряди волос. В воздухе витал пьянящий аромат весны, той самой поры, когда серое полотно межсезонья взрывается буйством красок. Лололошка внимательно следил за тем, как на улице покачиваются ветки деревьев. Его лицо осталось невозмутимым, будто бы он и вовсе не замечал происходящего. Эграссель уже не плакал. Только крепко жмурился, вжимаясь своим лицом в мягкие бедра Лоло. Эльф стоял на коленях, отчаянно цепляясь за его икры и до треска ткани сжимая низ брюк. Он совершил ошибку. Очень, очень большую ошибку, которая в один миг закончила всё. Всё то, что Эграссель трепетно выстраивал на протяжении стольких лет, с самой своей первой встречи с Лоло. Теперь это разбилось вдребезги, кануло в небытие и, кажется, больше не подлежит восстановлению. Но он не хочет с этим мириться. Не может. Если он отпустит Лололошку, то это станет самым настоящим концом. Черт, он убьёт себя. – Прошу, прости меня. Это была ошибка. Мне очень, очень жаль. Клянусь, это был первый и последний раз. Я знаю, что меня нельзя простить, но я не могу жить без тебя, Лоло. Пожалуйста, не оставляй меня. Я изменюсь, правда изменюсь. – Голос Эграсселя дрожал и колебался, как струна музыкального инструмента, иногда прерываясь неглубокими всхлипываниями. Лололошка продолжал молчать, его взгляд оставался непроницаемым, словно зеркальная гладь озера, ничем непоколебимая. Он казался равнодушной ко всему статуей, в то время как Эграссель был охвачен бурей отчаяния, его слова звучали как крики утопающего, молящего о спасении. Весенний ветер, казалось, насмехался над ним, разнося по комнате аромат цветущей жизни, жизни, которую он сам только что разрушил. – Только не молчи, прошу... – голос Селя надломился. – Неужели для тебя все кончено? Неужели я ничего не значу? Лицо Лоло дрогнуло всего на секунду. Он слегка сощурил глаза, поджав губы. Может быть, он был слишком жесток. В конце концов, Лололошка не сказал тогда «нет», так к чему сейчас весь этот фарс? Эграссель был хорошим. Просто иногда даже такие хорошие личности, как он, оступаются. Это нормально. Лололошка вздохнул, закрыв глаза. – Почему? – Голос его был как ржавый гвоздь, вбитый в гниющее дерево — скрипучий, с надрывом, каждое слово вырывалось из горла кровавым клочком. Каждый слог падал с губ, словно осколки стекла, ранящие и того, кто говорил, и того, кто слушал. В комнате повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно потрогать. Тишина, звенящая отчаянием Эграсселя и каменным спокойствием Лололошки. Вопрос прозвучал как приговор, как эпитафия их общему будущему. В нем не было ни злости, ни упрёка, лишь всеобъемлющая усталость. – Я... Я не знаю, – Эграссель поднял голову, его лицо исказила гримаса боли, словно кто-то вывернул его наизнанку. – Это... Это был момент слабости... И я просто... Я предал тебя, я знаю. И я не заслуживаю прощения. Но, Лоло, пожалуйста. Я не смогу без тебя. Ты самое дорогое, что у меня есть Горечь пеплом осела глубоко внутри. Чувство тошноты застряло в горле Лололошки, мешая глотать и отказываясь позволять ему что-либо ответить. Это было больно. Это было очень больно. Лоло и в правду ценил Эграсселя, он был якорем стабильности в его жизни с самого детства. А теперь этот якорь больше не мог держаться из-за бури, омрачившей их взаимоотношения. Это было слишком больно. Все эти прикосновения, все эти слова вызывали чувство удушья, которое мешало Лололошке нормально вздохнуть. Он нервно сжимал и разжимал ладони, ощущая, как его грудь беспорядочно вздымается. Зажмурив глаза, Лоло сглотнул. – Отпусти меня. – Совсем слабо проговорил он. Эграссель только сильнее вцепился в Лололошку, пару раз качнув головой в отрицании. Если Лололошка сейчас встанет и уйдет, это будет точка в их отношениях. Паника сжимала все тело в тисках. В голову лезли навязчивые воспоминания о всех тех прикосновениях, о грязных словах, слетавших с губ, о грубой хватке, о мягких ладонях, о мерзкой ухмылке, о восхищённом взгляде, о... Лололошка покачал головой. Его сейчас стошнит. – Я сказал, отпусти меня, Эграссель. Формальное обращение ранило не хуже ножа. Эграссель вздрогнул, словно от пощёчины. Имя, лишенное тепла, прозвучало как приговор, вынесенный без права на апелляцию. Его пальцы судорожно сжали ткань брюк, словно пытаясь вырвать из нее хоть каплю надежды. Он знал, что переступил черту, что его предательство отравило их общее прошлое, но отпустить Лоло сейчас означало признать собственное поражение. – Ты не можешь просто взять и бросить меня. Ты сам говорил, что все заслуживают второго шанса, тогда почему его не заслуживаю я? – Хрипло проговорил Эграсса, слегка хмуря брови. – Ты такой же, как твой отец. – Лололошка чуть ли не прошипел сквозь зубы, когда его лицо исказилось в гримасе недоверия. Противоречивые мысли пожирали его разум, как черви. Он хотел простить Эграсселя. Он не хотел прощать Эграсселя, Он хотел забыть. Он не хотел забывать. Он хотел, чтобы этого никогда не происходило. Лицо Селя вытянулось в удивлении. Он пару раз хлопнул ресницами, кажется, начиная сомневаться в своем идеальном слухе. Ему ведь послышалось, да? Его Лоло никогда бы не сказал ничего подобного. Это просто не могло быть правдой. – Ты... Ты несерьёзно... Комната вмиг наполнилась могильным холодом. Слова Лололошки повисли в воздухе, словно проклятие, отравившее всё вокруг. Эграссель отшатнулся. Его руки больше не хватались за чужое тело. Мир перевернулся с ног на голову. – Ты сделал то же самое, что и он. – Лоло чувствовал, как слезы неприятно щиплют глаза. Он больше не мог здесь находиться. Не сейчас, не с ним, не после произошедшего. Поднявшись со стула, который жалобно скрипнул, отодвигаясь в сторону, Лололошка схватил свою сумку-почтальонку, обходя все ещё сидящего на полу Эграсселя.  С каждым шагом тягостное ощущение в его нутре росло в геометрической прогрессии, вынуждая остановиться у самого порога и замереть. Лоло несколько мгновений молча стоял, будто бы колебался, стоит ли ему еще что-то говорить. В конечном итоге плечи Лололошки поникли, когда он побежденно выдохнул: – Я хочу простить тебя, Селя. Правда хочу. Но это сложно даже для меня. Я искренне буду пытаться, но сейчас мне просто нужно время. А потом он ушел. Эграссель горько усмехнулся, проводя ладонью по лицу. И все-таки его Лоло был хорошим человеком. Слишком хорошим.