Любительская психология

      У Ханаби прекрасные волосы — длинные, блестящие и такого насыщенного оттенка, как свежевспаханная весенняя земля, таящая в себе жизнь, накопленную за долгую зиму. С самых туманных детских времён сестра каждое утро расчёсывала её, словно исполняя священный обряд, сотню раз осторожно проводила зубьями черепахового гребня по всей их болезненной длине, улыбалась, зарываясь носом в мягкие тёплые локоны, и во все лёгкие вдыхала аромат сна, задержавшийся между отдельными прядками, чтобы вскоре быть изгнанным лучами летнего солнца. — У тебя такие чудесные волосы, Ханаби-чан, — мягко и искренне говорит Хината. — Точно такие, как у мамы. Они обе остались без матери, но в каком-то смысле Ханаби в большей степени, чем сестра, потому что не помнит мать совершенно. Все воспоминания, все колыбельные и выцветшие образы хранятся у Хинаты, заперты на тихом чердаке её разума; она помнит, как выглядела и пахла их мать, как укладывала волосы по утрам. У Ханаби нет ничего, но она не завидует сестре из-за этих пыльных сувениров, потому что они — единственное, что есть у Хинаты: без них она осталась бы совсем одна. Иногда Ханаби пытается отыскать материнские черты в глубине отцовских глаз, но ни разу это ей не удаётся.

***

Отец же, напротив… Отец принадлежит только Ханаби, и нет в мире человека, который мог бы это оспорить. В шесть лет она убеждена, что именно отсутствие воспоминаний о матери обуславливает такую исключительность. Она — чистейшая сталь Хьюга, не закалённая пока, и отец видит лишь её смертоносную сторону, становящуюся всё острее с каждым новым днём. Это территория Ханаби, и она ревностно охраняет её от чужих посягательств. Доказательство тому — Хиаши больше не тренирует Хинату лично. Самая привычная для Ханаби картина: она лежит на ровном, покрытом воском полу; волосы, грязные и спутанные, падают ей на лицо, закрывая обзор; солёный пот разъедает глаза. — Вставай, Ханаби. Подъём кажется бесконечным, и когда Ханаби встаёт во весь рост, поборов дрожь в коленях и спине, и выпрямляется, её взгляд упирается в величавое лицо отца — божественный лик, бесстрастно парящий за пределами досягаемости, неприкасаемое существо. Для Ханаби отец — воплощение совершенства, источник силы и уверенности; она благоговеет перед ним. Его широкая мощная спина, словно щит для неё, следующей за ним по длинным коридорам кланового поместья. Даже простая тяжесть его ладони на плече, когда они появляются вместе на людях, дарит чувство покоя и защиты. После тренировки отец мягкими движениями рук наносит лечебную мазь на каждый её ушиб и царапину. — Приемлемо, — говорит он. Такова вся его похвала. Но однажды он добавляет: — Жаль, что твоя мать не подарила мне сына… — Впрочем, Ханаби принимает это за случайную оговорку, потому что отец осознанно предпочитает не говорить о матери. Ханаби мало что знает о различиях между детьми разного пола, но, начав ходить в академию, открывает одну истину: по определённым дням — вторникам и четвергам — у мальчишек дополнительное занятие по метанию кунаев, а девочки отправляются изучать искусство икебаны под чутким руководством специализированной куноичи. Похоже, заключает Ханаби, именно этим и отличаются мальчики от девочек. Правда, ей не совсем ясно, что такого особенного в столь незначительном преимуществе, если учесть, что в меткости она превосходит любого сверстника. И вот однажды она говорит: — Отец, я могу быть твоим сыном. Словно солнечный блик губ отца мимолётно касается тонкая улыбка.

***

Ханаби с корзинкой в руках бесшумно следует за сестрой по саду. Хината плавно перемещается от грядки к грядке, собирая свежие растения для их послеобеденного занятия по составлению икебаны. На небе, выжженном солнцем до ослепительной голубизны, лёгкий узор из прозрачных облаков, которые совсем не спасают от коварного зноя. Ханаби увлечённо рассматривает изумрудную гусеницу, деловито ползущую по сочному стеблю камелии, поэтому совсем не замечает мелькнувшее на периферии серое пятно и с размаху налетает на внезапно остановившуюся Хинату. До чего нелепо… — Н-Неджи…ниисан, — лепечет Хината, и Ханаби машинально хмурится. — Хн, — лениво отвечает упомянутый мальчишка. Нет, не просто какой-то мальчишка, а прославленный и могущественный гений, гордость клана Хьюга, правда, гордость сомнительная. Ханаби презрительно морщится и думает: я запросто с ним справлюсь, порву всю его одежду и хорошенько отделаю, вот только отец запретил. — К-как у тебя сегодня дела? — храбро упорствует Хината, вновь устремив взгляд на свои руки. Взглянуть со стороны — элементарное проявление вежливости, но вблизи заметно, как бледнеют и начинают мелко трястись её пальцы, сжатые так сильно, что кожа на суставах, кажется, вот-вот разойдётся. Ханаби мутит оттого, что сейчас не важно, ударит она Неджи или нет, потому что это ничего не изменит. Поразительно, насколько много очевидных вещей её сестра просто не понимает. Неджи уходит молча, и Ханаби провожает его злым взглядом. Потом она поворачивается к Хинате и тянет её за рукав кимоно, надеясь привлечь внимание, но сестра, не замечая ничего вокруг, бессмысленно глядит на свои руки. Она будто окаменела, как мерцающая дымчатая куколка бабочки, зажатая между большим и указательным пальцами; даже не смотрит на Ханаби, для которой всё вдруг становится никчёмным, фальшивым и ненужным: и сад, и икебана. — Забудь об этом! Корзинка летит в воздух, цветы выпадают из неё, лилии и рододендроны оказываются прямо у ног Хинаты, а хрупкие бутоны пионов разлетаются во все стороны, и их белые и розовые лепестки хаотично парят в неподвижном воздухе. На глазах у ошеломлённой сестры Ханаби круто разворачивается на пятках и стремительно уходит. Достигнув конца тропинки, она кричит через плечо: — И волосы я сама могу расчёсывать! Она выбегает на задний двор, где застаёт двух десятилетних кузенов, Хироши и Тору, устроивших дружеский поединок, и требует, чтобы её тоже взяли в игру. Её не щадят, но Ханаби привычна к боли. Позже, ночью, терзаемая жжением в ободранных коленях и пульсацией в опухшей щеке, пачкая свежую простынь в тщетных попытках принять удобное положение, она ощущает на языке привкус удовлетворения, сладкий, как карамель. Икебана — забава для пернатых. Например, для Неджи, будь он птицей.

***

На следующий день на тренировке Ханаби безупречно выполняет все промежуточные формы Дзюкена, двигаясь легко и плавно и ни разу не сбившись, а когда заканчивает, Хиаши вдруг заключает её в крепкие объятия.

***

По мере взросления тело Ханаби утрачивает детскую округлость, приобретает острые линии и рельеф, сотканный из сухожилий и мускулов. Волосы теряют блеск и жизненную силу, но её это не заботит, ведь она так и не стала для отца сыном, так что в самом своём существовании Ханаби видит некую фундаментальную ошибку. Редкое свободное время Ханаби посвящает изучению богатейшей клановой библиотеки. Приходится избегать встреч с Неджи, который появляется тут через день и с суровым, напряжённым выражением лица корпит над загадочными манускриптами, и Хинатой, подобно призраку бродящей между стеллажами и протяжно вздыхающей над старыми медицинскими журналами их матери, но постепенно Ханаби удаётся разработать график, позволяющий ей посещать библиотеку в одиночестве, и немало уютных часов она коротает в этих просторных залах, купаясь в косых солнечных лучах и вдыхая золотистые пылинки, парящие над книжным безмолвием. Её не интересуют свитки, в которых прослеживается генеалогия клана. Точные науки нагоняют на неё тоску, а идея о случайности всего сущего — пусть и прекрасной случайности, как то, что каждое эволюционное достижение человечества вызвано удачной мутацией — вызывает раздражение. Нет нужды размышлять о роковой комбинации хромосом, лишившей её шанса завоевать отцовскую любовь, — о войне, проигранной ещё до первой битвы. Ханаби углубляется в исследование особенностей психологического поведения в традиционной семье и открывает для себя любопытный факт: несмотря на присущую клану Хьюга склонность к высокомерию и своеобразности, этот клан представляет собой классический образец эстетики высшего сорта, граничащей с истинным безумием. Хорошо, что их особый вид контролируемой индивидуальности документирован в мельчайших подробностях. Структура внутриклановых отношений навевает ей ассоциации с львиным прайдом — тем, что молодняк швыряют в страшную неизвестность, а потом терпеливо ждут возвращения наиболее стойких особей, исхудавших, потрёпанных и ослабленных. Среди прочитанного ей попадается следующая запись: несколько поколений детёнышей могут быть отпрысками одного самца. Сразу и отец, и дед? Ханаби обдумывает эту мысль и машинально сжимает ручку, забытую кем-то на полке. На полях листа она пишет: Как сделать так, чтобы никогда не иметь матери: возможно ли при правильной мотивации и определённых усилиях стать матерью самой себе? Ещё на последнем слове Ханаби понимает абсурдность этой идеи и решительно зачёркивает написанное. Однако зерно этой мысли открывает ей новое понимание — некий феномен автономного существования, человек вне коллектива, кинематографическая концепция, проникшая в пустоты её жизни и заполнившая их.

***

На следующий день, встретив в одном из коридоров поместья группу представителей младшей ветви, Ханаби позволяет своему взгляду задержаться на них чуть дольше обычного и поражается тому, насколько они не похожи на гордых кошек, которых она себе воображала. Напротив, на их вытянутых, суровых лицах — голодный, бегающий взгляд чистокровных волкодавов, чья нервная, сдерживаемая энергия кипит только в недобрых, настороженно прищуренных глазках да в готовых вот-вот обнажиться в оскале клыках, скрытых до поры за тонкими губами и жаждущих впиться в мягкие глотки. Резко нахлынувшее чувство тревоги напоминает ей старую истину: колонны всегда переживают то, чему они служат поддержкой.

***

Выдающиеся умы способны в мгновение ока разобрать на составляющие механизмы человеческой природы, обнажить до неприглядных внутренностей и костей, но это ничуть не умаляет их собственной уязвимости перед влиянием этих механизмов. Ханаби не помнит, в какой именно момент — в какой миг какого часа какого ничем не примечательного дня — она стала одержима желанием постичь глубинный смысл всего сущего, но факт остаётся фактом. У неё входит в привычку везде и всюду носить с собой блокнот — неброскую вещицу, не ученический конспект, но и не дневник девочки-подростка. Попытку одноклассников высмеять её за это Ханаби душит в зародыше одним строгим велением прекратить. Миновал год после второго (и успешного) экзамена Хинаты на чуунина, и целых четыре после памятного инцидента в саду, а Ханаби так и не поговорила с сестрой по-настоящему, хотя и призналась самой себе, что недооценивала её раньше. Пора, решает она, это исправить. С лёгким унынием она задаётся вопросом, смогут ли они хоть раз удержать нить простого человеческого общения, без погружения в глубины разборов высших смыслов. — Расскажи мне о матери, — говорит она без предисловий, решительно войдя в комнату Хинаты и сев рядом с сестрой на кровать. Хината изумлённо смотрит на неё, отложив книгу, которую читала — «Журнал клинических исследований» — и, мгновенно оценив ситуацию, распознаёт в неловкости Ханаби своеобразную попытку сблизиться. Добрая и мягкосердечная, её сестра. — Ч-что бы ты хотела узнать? Расскажи мне, каково это — иметь начало и конец. Расскажи мне, легче ли от знания, что её тень продолжает жить в тебе. Расскажи мне… — Всё, что угодно. Хината рассказывает, и будь Ханаби хоть капельку восприимчивой, она бы описала услышанное так: Туман неясных ощущений рассеивается, открывая небо, синее, бездонное и поразительно бескрайнее, и мягкий каштановый шлейф волос вдоль тонких женских плеч, мерцающий в лучах солнца. Воспоминание, столь близкое и невесомое, отчаянно бьётся в прозрачную стену сознания, придавливая Ханаби своей абсолютной ясностью. Ей требуется мгновение, чтобы очнуться от лёгкого головокружения и почувствовать, как пальцы Хинаты нежно перебирают её волосы. — Что у тебя за одержимость моими волосами? — перебивает Ханаби, «одержимость» бросив так небрежно, будто в этом слове нет ничего особенного, будто оно ничего не значит. Хината виновато отводит руку, а Ханаби сосредоточенно смотрит в одну точку, пытаясь удержать хрупкую иллюзию. — Просто, — тихо оправдывается Хината, — м-мама всегда говорила, что волосы женщины — секрет её женственности. Днём они убраны и не бросаются в глаза, но ночью, распустив их, женщина словно сама раскрывается. — Тогда тебе стоит отрастить волосы, — осторожно предлагает Ханаби. — Тебе пойдёт. И, похоже, она выбрала неверные слова, потому что Хината на долгое мгновение застывает и глядит на неё с молчаливым удивлением, а потом разражается рыданиями, страшными, сотрясающими тело и душу. Слёзы крупными жемчужинами накопленных воспоминаний стекают по её щекам, и у наблюдающей за этим Ханаби вдруг возникает желание наклониться и слизать их. На следующий день Ханаби идёт в библиотеку и трижды методично обследует стеллажи, пока среди пожелтевших истлевших свитков не отыскивает маленький томик. Достаёт его и открывает на первой странице. Материнство, читает она, является одной из священных нитей, составляющих основу нашего общества. Всюду эта священная женственность, думает она, закатывая глаза. А тем временем девушки до сих пор доводят себя до расстройств пищевого поведения и разрушают свои тела в погоне за нереалистичными стандартами красоты. Девушек по-прежнему насилуют и убивают в отдалённых уголках мира, а к куноичи как к категории относятся всё с тем же незаслуженным пренебрежением. Ханаби десять, и её Бьякуган развит полностью, но двоюродный брат Неджи — гений клана. Она вспоминает, как непоследовательно и рассеянно Хината касалась её волос, и вдруг ни с того ни с сего думает: «Суррогатная мать» — как пошло это звучит.

***

Теоретическая ерунда: Девочки, у которых в раннем возрасте формируется чрезмерная привязанность к отцу, часто ставят его образ выше образа тех, кого любят. Такие понятия, как: кастрационный комплекс. Это ощущение внутренней пустоты — симптом ожиданий, стремления заполнить себя чем-то таким, чего человеку хронически недостаёт.

***

Ханаби четырнадцать, когда её принимают в ряды АНБУ, и, впервые встретив двоюродного брата в одном из коридоров штаб-квартиры, она намеренно сворачивает с намеченного маршрута и преграждает ему путь, а когда он останавливается, подходит вплотную — так близко, что их металлические нагрудники звякают друг о друга, а Неджи чувствует её дыхание — и предлагает: — Как насчёт поединка, Неджи-ниисан? Один на один, просто дружеский спарринг, здесь нет никого, кто мог бы нас остановить, так как, согласен или боишься? Ирония ситуации поистине прекрасна — словами не выразишь. В глубине души Ханаби всегда знала, что одолеть Неджи в настоящем бою ей не удастся, и этот факт резонирует на том же уровне, что и осознание другой истины: она олицетворяет собой всё, что Неджи ненавидит — старшая ветвь, привилегии и предвзятость, и высокомерие, и всеобщее признание. Именно поэтому Ханаби уверена, что в схватке с ней Неджи будет сражаться в полную силу, просто чтобы насладиться моментом унижения соперницы. Позже она трахается с ним у дерева, и грубая кора врезается ей в кожу, оставляя оттиск узора, напоминающего следы дождя на рыхлой земле. Это её первый раз с мужчиной, и боль настолько жестокая и резкая, будто кто-то разрубил тело напополам и пытается разъединить две части, но от этого Ханаби только яростней двигает бёдрами. Она берёт у него нечто важное и расплачивается за это стекающей по ногам тёплой кровью. Такова сама сущность Ханаби: отдавай, бери, всё по-честному. А Неджи… Неджи, Неджи, Неджи. Неджи прекрасен, он — идеальный образец мужественности, Ханаби признаёт это, однако не находит иных характеристик, кроме единственного определения: «подходящий». Его бледная шея напоминает башню из слоновой кости, когда он, переполненный адреналином, запрокидывает голову и вбивается в неё ещё жёстче. Доказательства и парадоксы витают вокруг них, а слова, запечатанные в глубинах её разума, поднимаются на поверхность губ; она вплетает их в своё дыхание и наполняет ими Неджи, словно воздушной инфекцией, помещая их туда, откуда густым облаком испаряется душа. Ханаби любопытно, не воспринимает ли Неджи происходящее как своего рода личный триумф, тайное превосходство над старшей ветвью, которое можно припрятать и извлекать на свет, чтобы позлорадствовать в моменты уединения. Если так, то он ещё бóльший глупец, чем она изначально думала, и когда Неджи кончает, издавая негромкие гортанные звуки ей в ложбинку между плечом и шеей, Ханаби срывает у него со лба хитай-ате и проводит зубами по чернильному следу проклятой печати, и усмехается, когда он удивлённо вздрагивает. — Что, — шепчет она ему в кожу, ощущая на губах солоноватый привкус его усилий, — это значит для тебя? Неджи уходит, и по выражению отвращения на его лице становится совершенно ясно — он не понял её вопроса. Оставшись одна, Ханаби прислоняется к дереву, борясь с остаточной слабостью в коленях и головокружением от холодных звёздных вспышек на внутренней стороне век. Взяв награду, непонятный дар, полученный от двоюродного брата, она тщательно изучает его, катает на сухом языке, пробуя на вкус, словно ищет подтверждение чему-то, и чувствует… Горечь. Пустоту.

***

Поэтому вскоре после этого, когда Ханаби впервые ловит себя на том, что засмотрелась на девушку — и при этом испытывает первый проблеск неожиданного возбуждения, от которого сами собой сжимаются бёдра и рубашка вдруг прилипает к влажной спине, — она убеждается, что это вовсе не сбой в её теории, а лишь очередное весомое свидетельство, новое звено в цепи, ведущей к неуловимой истине, за которой она гналась всю жизнь. Это похоже на зверскую потребность, неутолимый голод худшего сорта, и всё, добытое ею в погоне за смыслом, мгновенно утрачивает ценность, словно вкусная пища, приятно лежащая во рту и плавно скользнувшая в глотку, но навсегда исчезнувшая во мраке желудка. Вот новое слово, и оно гулким эхом прокатывается по пустующим библиотекам её разума. Ханаби размашисто записывает его. Лесбиянка. В сознании это слово звучит странно и раздражающе, будто противоречит всем её теориям, но одновременно словно дополняет их. Вдруг каждая продуманная до сих пор мысль становится зависимой от этого парадокса, и Ханаби оказывается в тупике, неспособная ни двигаться дальше, ни отступить, пока не решит эту головоломку: невеста или тигр. Той ночью, засовывая пальцы под резинку трусиков, она думает о… …Тентен, наверное. Бывшая сокомандница Неджи, а ныне единственная женщина в АНБУ, помимо Ханаби. Мягкие каштановые локоны свободно ниспадают по острым плечам или, может, рассыпаны по подушке; беглая речь с иностранным акцентом; экзотичная, очень экзотичная. Не робкая фиалка — она обхватывает загорелыми ногами талию Ханаби и впивается ногтями, короткими, грубыми и неровно обломанными, ей в бёдра, оставляя цепочку из тонких следов… …или о ком-то другом, быть может, о той девчонке-цветочнице, однокласснице сестры. Вся она такая мягкая и податливая, бледнокожая до прозрачности, нежно касается её тонкими, вытянутыми пальчиками. Длинные светлые волосы, за которые можно потянуть, маленькая грудь упругая и сладкая, как крем, изящный изгиб позвоночника и соблазнительная форма пухлых губ, — всё это даёт Ханаби власть, предоставляет полный контроль и свободу действовать так, как ей заблагорассудится. Делать всё. Что. Угодно… …или, может, может… Она кончает, мелко дрожит под прикосновениями собственных пальцев, и раскалённые добела искры свободы ослепляют её, и сомнений больше не остаётся.

***

Наблюдая за разговором Хиаши и Хинаты в коридоре, Ханаби осознаёт два важных факта. Первый: сестра изменилась. Внешне на ней всё та же маска бесстрастности, но внутреннее преображение очевидно, оно читается в расправленных плечах, в ровном наклоне головы и спокойном внимании. Даже сейчас, спустя столько лет, Ханаби тяжело выдержать прямой взгляд отца, она боится, что солнце обожжёт чувствительную сетчатку, но Хината такой проблемы не испытывает, и именно это подсказывает Ханаби, что её сестра истинная сталь Хьюга — невесомая, тонкая и гладкая, как водяное зеркало. Она — именно то, что нужно клану. Что подводит её ко второму факту: отец этого не понимает. И оно опасно, его непонимание, потому что свидетельствует о том, что он слишком уверен в себе, слишком полагается на оружие, которое шлифовал все эти годы. Он не замечает происходящего у него перед глазами, и это рискованно, потому что самодовольство — болезнь, похожая на медленное разложение, начинающееся изнутри и постепенно проедающее себе путь наружу. Многие более сильные, могущественные структуры были уничтожены ею. И поскольку отец слеп и в слепоте своей не видит старшую дочь, ответственность за изменения ложится на Ханаби, но, взглянув на свои маленькие, тонкие руки шестнадцатилетней девчонки, она понимает, что не сможет сдвинуть даже самую небольшую гору, не говоря уж о целом клане. Видеть многое и видеть наперёд далеко не одно и то же. Сейчас речь идёт уже не о том, чтобы стать сыном своему отцу или матерью самой себе. Невеста или тигр?

***

Ханаби выросла без матери, и отчасти поэтому мнение отца всегда имело для неё огромное значение. Его образ равносилен лику божества, и этот факт одновременно пугает и восхищает её. Однако отец — не Бог, так же как и сестра Хината — не мать, и именно эту мысль Ханаби пытается держать в голове в тот вечер, когда объявляет Хиаши, что отказывается быть наследницей. Отец поражённо замирает, будто ему нанесли смертельную рану. Потом долго смотрит на неё и спрашивает: — Ты уверена в этом? Ханаби тверда в своём решении. Она долго и упорно размышляла над этим вопросом и поняла главное: в конечном счёте, право выбора за ней. Независимо от реакции остальных на то, каким он будет, её выбор. Хиаши молчит. Тишина затягивается; Ханаби отсчитывает её про себя, представляя в виде капель воды, падающих в сосуд. Наконец, отец произносит: — Тогда ты понимаешь, что остаётся только один путь. В тот день, когда Ханаби клеймят Проклятой Печатью, Хината уходит на срочную миссию и не подозревает о грядущих событиях, которые вскоре изменят будущее клана, а вместе с тем и её судьбу. Ханаби думает, что так даже лучше. Каждый член клана приглашён стать свидетелем этого события, и когда Неджи входит в залу вслед за остальными членами делегации младшей ветви, и его взгляд падает на Ханаби, он не сдерживает своего изумления. Ханаби боится, что он сейчас что-нибудь скажет — подобные глупости как раз в духе Неджи, — и бросает на него предостерегающий взгляд. Этот момент важен для неё, и она собирается ревностно его беречь, и вскоре Неджи отводит взгляд, едва заметно кивнув. Ханаби скупо улыбается в ответ. Никаких колебаний. Боль она принимает с привычным достоинством, умудрившись оставаться на ногах на протяжении всего испытания, и после, борясь с приступами дурноты, слушает, как отец холодно выносит ей приговор. Изгнание. — О твоём уходе из АНБУ уже объявлено Хокаге. Завтра утром ты приступишь к своим обязанностям в качестве представителя младшей ветви. Принимая во внимание твои способности, тебе поручается возглавить наш самый северный пост. Он расположен в ста сорока пяти километрах отсюда. Отправляешься на рассвете. Ханаби сглатывает подступившую к горлу желчь и в последний раз обращает взгляд на отца, но тот уже отвернулся.

***

Она разделяет чёлку и изучает своё отражение в зеркале, проводит пальцами по печати — ядовито-зелёной полосе, перечёркивающей гладкую кожу лба — и ощущает пульсирующую болезненную точку в самом её центре, похожую на крошечное трепещущее сердце. Все в младшей ветви стараются скрыть свои печати под бинтами и повязками, считая их символами позора, но для Ханаби эта отметина — знак добровольной жертвы, осознанного правильного выбора. Незачем её прятать, думает она, перебирая гладкие пряди волос. Потом берёт бритву, ведёт лезвием по коже головы, и ей кажется, что вместе с волосами срезается какая-то важная, неотъемлемая часть её существа, рука или нога, или, скорее всего, нереализованное «я», некий дремлющий потенциал, который она так и не раскрыла и теперь выбрасывает за ненадобностью, но это всего лишь иллюзия. Не время размышлять о калейдоскопе возможностей, когда каждое принятое решение — приговор, который нельзя отменить. Когда срезанные пряди рассыпаются у её ног, дверь сдвигается, и в комнату врывается Хината, раскрасневшаяся, дрожащая и непривычно возмущённая, со словами: — Мне только что сообщили — это немыслимо! — Ханаби, пойдём со мной, мы сейчас же всё исправим, заставим их как-то вернуть всё обрат- Ханаби медленно поворачивается к сестре с горстями отрезанных волос в руках, и Хината замолкает, устремив на неё поражённый взгляд. — Что… что ты делаешь? — Это просто символ, — говорит она и указывает бритвой на жалкий пучок на затылке, куда не смогла дотянуться. — Поможешь убрать? — Но… Ханаби настойчиво качает головой, пытаясь без слов донести до сестры свою позицию, и ей удаётся — Хината всё понимает. Она шагает к ней и забирает бритву. Её рука тверда, пальцы с побелевшими костяшками крепко сжимают рукоятку. — Как выглядит? — Идеально. Бритва шумно отскакивает от пола и, забытая, приземляется около декоративной шёлковой ширмы, когда Ханаби разворачивается и тянется за поцелуем. Её трясёт так сильно, что приходится вцепиться Хинате в волосы, чтобы не упасть. Услышав удивлённый вздох сестры и почувствовав, как та пытается отстраниться, Ханаби прижимается к ней ещё крепче, дрожащая, беззащитная и обнажённая, и дыхание вырывается сквозь её приоткрытые губы белым облаком, будто это душа покидает тело, и в каком-то смысле так оно и есть. — Пожалуйста, — шепчет она, удивляясь, что мольба слетает с языка скорее всхлипом, горячим и судорожным, и отчаянно приникает к губам Хинаты. — Всего мгновение. У меня только одна ночь. Пожалуйста. Всего мгновение, и Ханаби позволяет воспоминаниям, накопленным за годы, хлынуть потоком по лицу, пока рука сестры бережно поддерживает её только что обритую голову. Их окутывает ледяное дыхание зимы, но ладонь у Хинаты тёплая, и это тепло согревает.