Часть 1
21 апреля 2025 г., 03:20
— Да, я был далек от идеала, и хорошим человеком меня назвать сложно. Но я мог измениться. Прежде всего, я сам хотел этого ради тебя. Ведь я все эти годы по-настоящему влюблён в Вас, Катерина.
Она поджимает губы, отрицательно качает головой и хрипло шепчет: — Александр, я не верю Вам. Просто спустя годы решились вновь поиздеваться надо мной, как тогда оскорбил своим предложением. Это не смешно, это отвратительная ложь.
— Не верите, значит, что мог по-настоящему влюбиться такой, как я? — Она снова отрицательно качает головой, заправленные за уши пряди волос выпадают, касаясь кончика её носа, хмурится. Он грустно смотрит на неё. — А я смог.
— Уходите, — она злится, но всё так же хрипло шепчет: — Отстаньте от меня, — уже громче.
— Хорошо, я покину тебя навсегда, но одна маленькая просьба.
— Что ещё?!
Она уже не смотрит на него.
— Ты же вроде свободная женщина. Можно поцеловать тебя на прощание?
— Нет!
Резко говорит она.
— Пожалуйста.
Печаль звучала в его голосе, словно мелодия расставания. Не дождавшись ответа, он коснулся её губ.
Поцелуй был жадным, но вместе с тем исполнен нежности, трепетным прикосновением, которое он желал бы продлить в бесконечность. Она не отвечала на его ласку, но и не противилась ей. Он углубил поцелуй, вкладывая в него всю свою страсть, ощущая, как её губы становятся пухлыми.
Она жаждет оттолкнуть его, но тело предаёт. От одного его прикосновения она словно тает, ноги теряют опору, а разум окутывает сладкая, дурманящая дымка.
Она застыла. Каменная статуя, кажется, не осознающая, что губы, некогда дарившие ей ласку, больше не касаются её губ. Прощания с ней не слышит и не замечает мужской силуэт, отделившийся от неё, как тень от света.
Он пытался. Ему не поверили, значит, виноват сам. Больно, но, значит, не судьба.
Грубый рывок реальности возвращает Катю в мир, пронзенный автомобильными гудками, визгом шин, грязной бранью и истошными женскими криками. Резко обернувшись, сначала всем корпусом, а затем бросив взгляд влево, она замирает, и мир обрушивается в пропасть: посреди трассы, словно сломанная кукла, лежит человек. Сердце замирает в ужасе, и она понимает…
— Саша, — она шевелит губами, но звука нет, и бежит туда.
«Дура,» — мысленно ругает себя Катя. «Ты же хотела ответить на его поцелуй. Пусть у тебя и нет к нему чувств, но у него они точно есть. Ты почувствовала это. Если бы ответила, ничего страшного бы не случилось.»
Добежав до неподвижного тела, она едва сдерживает звериный вой, рвущийся из груди. Склоняется над ним…
***
— К счастью, травм, угрожающих жизни, нет, — сообщает фельдшер, пока они мчатся в клинику. — Но сотрясение, конечно, есть. Катя нежно гладит его руку, пока он спит без сознания. Просыпается он уже в больничной палате и сразу же видит её. — Похоже, я уже в гостях у святого Петра… Или у кого там встречают таких грешников, как я? Хотя, скорее, это последнее милое видение перед тем, как меня черти начнут поджаривать на сковороде или кипятить в котле. Он попытался изобразить что-то вроде усмешки, но тут же скорчился от боли, как от удара током. — Вот же незадача, — прохрипел он: — Именно сейчас, когда я уже одной ногой в… мне вдруг захотелось пожить… Жить, видите ли, ему захотелось. Пушкарёва внутренне негодовала, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Кто бы мог подумать, что этот выдающийся интеллектуал способен на такую феерическую глупость — осознанно выйти на красный свет. Пушкарёва, разумеется, заранее обо всём позаботилась, очаровав и водителя, под колёса которого прыгнул Воропаев, и бригаду реанимации, дабы его не доставили в богоугодное заведение, где щедро одаривают смертельными рубашками. И даже с людьми на элегантном бобике с мигалками удалось найти общий язык. — Не знаю, какие там котлы для тебя готовят или всё же сбивают нежное облачко. Возможно, я сейчас огорчу, но ты всё ещё на земле и жить будешь, как я поняла, чуть ранее тебе этого хочется. Жить он, разумеется, будет. Врач снизошла до такого предсказания, да и сам Александр, представьте себе, не горит желанием покидать этот мир. Вот только для триумфального возвращения к активной жизни, ему, бедняге, остро необходим какой-нибудь стимул. Ну, знаете, что-нибудь эдакое, ради чего стоит подниматься с больничной койки. — Я великодушно позволю тебе целовать меня… значительно чаще, чем ты заслуживаешь, — промурлыкала она, демонстрируя верх совершенства кокетства. — Если будешь жив. — Невероятно щедрое предложение, — сдавленно прохрипел он, всем своим видом выражая неподдельную благодарность за столь умопомрачительную перспективу.
