Когда уходит последний поезд

Платон, доедая купленный на станции добротный бабушкинский пирожок, вглядывался в бесконечно тянущиеся, похожие друг на друга пейзажи степей и лесов. Только недавно его выпустили из колонии, и он на ранней электричке спешил в родной город к дочке и жене. Впрочем, последнюю он думал увидеть только когда подаст прошение о разводе. Платон окинул людей взглядом. Кто-то играл в карты, кто-то просто спал, а кто-то трапезничал вареными яйцами — да так, что воняло на весь вагон. «Вот так проходит вся жизнь... Жизнь — это поезд, а нас всех везут к конечной станции смерти», — подумал мужчина. Он сам удивился своим сродным философским мыслям и, доев пирожок, переключился на более приятные. Платон прокручивал в голове все случившиеся события за ближайшие несколько лет. Его всегда удивляла жизнь. Можно много лет прожить с человеком под одной крышей и в итоге не узнать чего-то на самом деле важного, а можно два дня знать девушку и познать, прочувствовать сущность друг друга так, как до этого никто не чувствовал. К слову, с Верой после получения свободы он ещё не виделся. Мужчина ласково улыбнулся, вспоминая страстные последние встречи. Вообще-то всё, что у него оставалось в тюрьме, — это коротать дни над воспоминаниями и мечтами о своей официанточке. Поезд начал тормозить, а стук колёс сменился противным скрипом металла об металл. Они остановились на какой-то станции... Кажется, после неё должен идти роковой Заступинск. Платон взглянул в окно. Ничем не примечательное серое здание вокзала с вывеской «Добро Пожаловать!» выглядело серовато-белым и безжизненным. На газоне рядом с главным зданием было высажено несколько деревьев и много роз. «Нежно-розовые и такие хрупкие...», — он усмехнулся, а в сознании тут же всплыл образ женщины с чуть вздернутым носиком и острыми, готовыми к обороне подкрашенными глазками. От чего-то розовые розы напомнили ему Верочку. Быть может, её завитки волос были той же формы, что и бутоны, а может... Может, розы такие же хрупкие внутри, но бойкие снаружи. Душа у Верочки хрупкая, словно из хрусталя. Потому-то она и не пускает в неё почти никого. Мужчина вглядывался в цветы, даже когда они тронулись. Ему не хотелось покидать эту станцию. Странно, ведь Платону никогда не нравились вокзалы. И не только из-за бесконечной толкотни и потока людей, хотя это, пожалуй, тоже раздражало. Всё вокруг пропитывало горечь и тоска, которая доводилась до апогея звоном фанфар уезжающей электрички и глазами людей, полными слёз. Люди прощались, давая глупые клятвы и обещания, будто они решают свою судьбу. Мужчине всегда казалось, что это просто кощунство — брать на себя обязанности Бога, давая обещания о встрече, ведь кому-то не суждено было больше увидиться. Через несколько минут Платон уже видел очертания города своей судьбы. Сердце забилось быстрее, кровь с новой силой побежала по жилам, усиливая нахлынувшее волнение. Торможение было резким, на полную силу: люди чуть ли не попадали со своих мест, дети начали плакать, кто-то выругался. В вагоне воцарились оживленные обсуждения криворукости торможащего. Они так стояли, по меньшей мере, минут двадцать, а гул людских голосов становился всё сильнее. Платон же, несмотря на произошедшее, не мог оторвать восхищённого взгляда от привокзального ресторана. Он и сам не думал, что его чувства так сильны, что пьянят, прямо как в молодости. — Уважаемые товарищи, прошу внимания! Поезд задержан на неопределённое время в связи с поломкой двигателя, — наконец объявил противный и неразборчивый голос. Послышались возгласы возмущения, а люди поплелись к выходу из вагона. Платон двинулся за толпой, чувствуя себя среди этой давки сардиной в банке. Он пребывал в смятении. В его планы не входило задерживаться в этом чертовом городе второй раз подряд! Он с возмущением вышел из поезда и, в общем-то, не думал идти к Вере: собирался придерживаться намеченного плана, а вечером уехать на другом поезде. Но он не мог хотя бы краем глаза не взглянуть на неё, тем более что теперь у официантки было множество голодных и злых клиентов. Платон осторожно подошёл к окну: женщина носилась как угорелая, расставляя обеды, и, по правде сказать, действительно не очень вкусные. Не зря же он не стал их есть в прошлый раз. Человек поистине прекрасен в действии — когда-то вычитал в какой-то книжке мужчина, и сейчас воочию в этом убедился. Увлечённая своей деятельностью Вера была прекрасна. Мужчина даже не заметил, как засмотрелся, а очнулся от звонкого «ах»: поднос едва не вылетел у женщины из рук, а она сама застыла посреди зала ресторана, не в силах сделать ни шага. Вера увидела его. Его, мужчину, о котором она грезила темными ночами и которого совсем не ждала. Казалось, пространства больше не существовало — они одни были в этом мире, а всё остальное плыло в неразборчивых красках. Они медленно двинулись навстречу друг другу, словно не веря, что это происходит наяву. — Я снова застрял в твоём городе, — он улыбнулся ироничной улыбкой, которая сползла, когда в уголках глаз официантки блеснули слёзы. — Верочка... — он бережно, почти по буквам проговорил её имя. Уже через секунду Платон жадно обнимал её, боясь, что всё растает, словно сладкий тихий сон. Вглядываясь в её личико, ему казалось, что ещё секунда, и вместо красивых аквамариновых глаз перед ним предстанет холодная тюрьма. Вера махнула рукой на свою работу и, конечно, попросила Людку заменить её и прикрыть перед начальством за небольшой прогул, да только не тут-то было. Как говорится, ты всё для людей, а они тебе в душу плюют. Все боятся последствий. Вере, несмотря на свои желания, пришлось доработать оставшийся день. Правда, слово «работа» было слишком громко сказано. Весь день у неё всё валилось из рук, а мысли занимала только одна вещь, имя которой — любовь. — Снова пойдём к сестре, просить пристанища? — взял её за ручку Платон, когда, наконец, она вышла из ресторана и была полностью в его распоряжении. — У тебя есть идеи получше? — она изогнула изящную бровь. Официантка усмехнулась на его отрицательный кивок и повела в сторону закрытых вагонов. *** Казалось, с их последней встречи здесь ничего не изменилось. Мужчине даже показалось, что это то же самое купе, что было несколько лет назад, правда, без людей и шума голосов поезд выглядел несколько мрачно. — Прошу, — Вера гордо вошла внутрь, а затем стала доставать их ужин из своей сумочки на раскладной столик. Делала она это так искусно, что создавалось ощущение, будто она накрывала на стол не в грязном вагоне поезда, а в Лувре под расписными потолками и арками. — И всё же почему ты не сказал мне, что тебя отпустили досрочно? Почему не позвонил? — не отрываясь от своего занятия, уточнила женщина. — Я хотел приехать к тебе, уже не обременённый ничем и никем. Думал решить все вопросы в Москве, да вот, видишь, — он развёл руками — судьба не дала. — Да-а, судьба сложная штука... — Вера так и не подняла на него глаз, кажется, полностью удовлетворённая ответом. Хотя её истинные мысли всегда оставались загадкой, она вела себя чуть отстранённо, видно, думая о чем-то не слишком приятном. — Никогда не знаешь, что этой куртизанке вздумается... Живёшь себе, живёшь, и вот она подбрасывает тебе человека, который уверяет, что не ел твой «мерзкий» борщ и отказывается платить рубль двадцать. — Между прочим, твой борщ вовсе не мерзкий, — рассмеялся тот, прерывая её занятие и хватая за округлые бедра. — Я так соскучился по тебе, — шепнул ей в ухо мужчина, усаживая строптивицу себе на колени. Текстильная юбка поползла вверх, и вскоре оба утонули в блаженном единении двух судеб, душ и тел. Беспорядочные поцелуи обжигали: в купе почти не осталось воздуха, чтобы дышать. — Я боюсь, что ты мираж... Что ты моё пьяное виденье... — шептал тот, целуя белоснежные ключицы своей Верочки и задыхаясь от любви. Всё было в точности как в прошлый раз: пылко, бурно, любовно. — У нас в ресторане алкоголь после семи не продают! Разве что только по бартеру, — Вера рассмеялась, но уже через секунду не могла вымолвить ни слова от сильного толчка и сладких губ любимого. Они растворялись в бессвязных и резких движениях, цепляясь и путаясь друг в друге. Нет, всё было не так, как в прошлый раз. В прошлый раз к страсти примешивалось, тянущееся, словно вязкая конфета, чувство неопределенности. Теперь же кроме любви не осталось ничего: ни горечи от расставания, ни грусти от будущего. Блаженное исступление было ярким и быстрым, а после они молча лежали, вслушиваясь в дыхание и биение сердец друг друга. Страсть, словно наваждение, ушла, или перетекла в более ёмкое, спокойное чувство. — А знаешь что?.. — безмятежно начала она, а мужчина напрягся: по опыту прожитой жизни он знал, что обычно после этих слов не следовало ничего хорошего. — Что? — перехватил и поцеловал ручку Верочки тот, до этого нежно рисующую на его груди известные только ей узоры. Вера молчала, а потом, вздохнув, приподнялась и взглянула в ожидающие глаза Платона. — Ты возьмёшь меня в жены? — вопрос прозвучал слишком чётко и прямо, а взгляд женщины стал серьёзным, решительным. Платон поежился, нутром ощущая, будто сейчас от его ответа зависло нечто вселенских масштабов. — Когда разведусь с Машей, да, — вдумчиво начал тот, — но... Он ощутил, как женщина напряглась. — Я не думал, что ты захочешь. Вера всегда казалась ему образцом свободолюбивого и неприступного характера. Ей не было дела до чужих слов, и она всегда полагалась только на своё внутреннее чутьё. Так легко «турнуть» мужа и любовника, так легко относиться к жизни, могла только она. — Почему? Я что, чем-то отличаюсь от других девушек? Все с детства мечтают о счастливом замужестве... — она вальяжно, насколько было возможно в условиях купе, раскинулась на кровати. — Я решил, что после первого брака тебе хорошо жить одной. По крайней мере, ты выглядела счастливой. — Выглядела, — хмыкнула та. — А с чего ты заговорила о браке? Раньше ты не слишком изъявляла подобных желаний. — Просто я беременна, — откровенно сказала она, не без удовольствия наблюдая за попеременно сменяющимися удивлением и радостью на лице мужчины. — Уже как два месяца. Наша последняя встреча прошла вполне продуктивно. Она хихикнула, но тут же ахнула, когда мужчина завалил её на спину. — Ты будешь самой красивой невестой! — он пылко обнял её, проводя ладонью по животу и вновь впиваясь в губы поцелуем: не страстным, но нежным. Он прижал свою Верочку к себе сильнее и вдруг ясно осознал, что новый поезд их жизни, лучшей жизни, только начинает свой разбег.