Поиграю — и отдам

1. В пивнушке пахло жареной картошкой и сигаретами. Забегаловка притаилась в пяти минутах ходьбы от проходной завода — одноэтажная бетонная коробка с вывеской "У Степаныча", половина букв на которой давно перегорела. Внутри — пластиковые столы, скрипучие стулья и два телевизора под потолком, оба настроены на футбол. Работяги в спецовках и мужики в потёртых куртках тянули пиво из пластиковых стаканов. Кто-то громко комментировал игру, кто-то спорил о политике. От стойки тянуло дешевым маслом и квашеной капустой. Посреди этого царства прокуренного тестостерона сидела она. Тонкая, с бледной кожей и тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Лицо — почти детское, с мягкими чертами, но со “взрослым” макияжем. Короткая чёрная юбка, колготки, тяжёлые ботинки. Свободная футболка, поверх — потёртая джинсовка. Она сидела, положив руки на стол, и смотрела куда-то поверх голов, будто находилась в комнате одна. Перед ней стоял почти нетронутый стакан с пивом и тарелка с картошкой. — Эй, красавица, — окликнул её мужик за соседним столиком, — чего скучаешь? Давай к нам! Она медленно повернула голову, окинула его спокойным взглядом и, не меняя выражения лица, покачала головой, отвела взгляд и снова уставилась в пространство. — Да ладно тебе, — не отставал мужик, — посидим, поговорим. Чего одной киснуть? Ему было за сорок, лицо красное, плечи массивные. Он широко улыбался, показывая жёлтые зубы, и смотрел на неё как хозяин, оценивающий новую вещь. — Нет, спасибо, — ответила она тихо, не глядя на него. — Ну и сиди тогда, целка тупая, — буркнул он, отворачиваясь к своей компании. — Нахрена тогда пришла? Она не отреагировала. Только сделала крошечный глоток пива и снова замерла. Через десять минут к ней подсел другой — помоложе, в джинсах и кожаной куртке. Улыбался он дружелюбнее, смотрел менее нагло. — Привет. Я Дима. Ты здесь впервые? — он говорил тихо, почти интимно, склонившись к ней. Она повернулась к нему, окинула таким же пустым взглядом: — Да. — Странное место ты выбрала. Тут обычно... — он оглянулся по сторонам, — не видел я таких, как ты. — Знаю, — она снова отвернулась. — Может, сходим куда-нибудь ещё? Тут недалеко есть нормальное кафе. — Нет. Дима помедлил, пытаясь поймать её взгляд: — Ты кого-то ждёшь? — Нет. Просто хочу побыть одна. Дима хмыкнул, покачал головой и отошёл к стойке. Бармен что-то спросил у него, они оба посмотрели в её сторону, пожали плечами. В течение следующего часа к ней подходили ещё дважды. С каждым она была одинаково холодна — не грубила, но твердо отказывалась от общения. Наконец один из посетителей не выдержал и громко крикнул через зал: — Эй, тебе что, мужики не нравятся? Или думаешь, ты тут королева? Несколько человек засмеялись. Она не обернулась и не ответила. Только её руки на столе, тонкие и бледные, слегка сжались. Одна она просидела недолго, вскоре к ней подсел грузный мужик лет сорока пяти, с залысинами и отёчным лицом. От него пахло перегаром и дешёвым одеколоном. Его белая рубашка выбилась из-под ремня, а на правом рукаве виднелось жирное пятно. — А вот и самая красивая девушка этого вечера, — протянул он, глядя на неё мутноватым взглядом. На его безымянном пальце тускло блеснуло обручальное кольцо. Не дожидаясь ответа, он тяжело опустился на стул напротив и поставил между ними два стакана пива. — От всей души. Меня Витей зовут, — он протянул пухлую руку, но, не дождавшись рукопожатия, неловко почесал щетину. — А тебя как? Она молча смотрела куда-то мимо. — Ну, не хочешь — не говори, — он отхлебнул пиво. — Я просто вижу — сидит девушка одна, скучает. А я тоже... как бы это... один сегодня. Он неуклюже усмехнулся и снова отпил из стакана. — Знаешь, я ведь сразу понял — ты не такая, как все. У тебя в глазах что-то особенное, глубокое, — он подался вперёд, обдавая её запахом лука и пива. — Я, знаешь, тонко чувствую людей. Работа такая... С людьми работаю. Менеджер. Она едва заметно отодвинулась. — Слушай, а ты чего тут одна? — он понизил голос, изображая интимность. — Такая молодая, красивая... Тебе, наверное, сколько, двадцать два? Двадцать три? А мне вот уже, — он хохотнул, — сорок семь недавно стукнуло. Жена тортик испекла... Он замолчал, на мгновение погрустнел, потом снова оживился: — Слушай, я же понимаю... Трудно сейчас молодёжи. Зарплаты маленькие, цены высокие. У тебя проблемы какие-то, да? Можешь рассказать, я умею слушать, — он попытался взять её за руку, но она резко ее отдёрнула. — Не надо, — сказала она тихо. — Да я же по-доброму, чего ты? — он развёл руками. — Могу помочь. У меня возможности есть. Машина своя, квартира... Жена с детьми на даче до понедельника, так что... Он многозначительно улыбнулся. — Можем поехать ко мне, выпить нормального вина, а не этой бурды. У меня и коньячок хороший есть. Поговорим... по душам. Я могу помочь советом, — его глаза жадно скользнули по её коленям. — Ты ведь симпатичная такая... хрупкая. Тебя защищать надо. А эти, — он презрительно кивнул в сторону других мужиков, — они же животные, им только одно надо. Он засмеялся своей шутке. — А я человек серьёзный, положение имею. Могу и с работой помочь. У нас как раз практикантки требуются... ну, знаешь, на испытательный срок. Я менеджер всё-таки. Он снова потянулся к её руке, на сей раз губами: — Ты не думай, я не как все эти... Я понимаю, что к красивым девушкам подход нужен. Заботливый. — Уйдите, пожалуйста, — наконец произнесла она, не повышая голоса. Виктор мгновение непонимающе смотрел на неё, словно не веря своим ушам. — В смысле? — он нервно усмехнулся. — Ты чего? Я же культурно сижу, разговариваю. Пиво вот купил... ручку поцеловал… — Он заговорил громче. — А ты нос воротишь? Думаешь, я недостаточно хорош для тебя? Его лицо вдруг покраснело, а глаза сузились: — Ты, блядь, кого строишь тут? Я, может, сорок минут на тебя смотрю, как ты сидишь, ломаешься. Перед кем выделываешься? — Его голос становился всё злее, он наклонился так близко, что она почувствовала тепло его дыхания. — Думаешь, цену себе набьёшь? Да кому ты нахуй нужна, кроме таких вот, как я, добреньких? Он грубо схватил её за запястье: — Я, может, тебе реально помочь хотел. А ты... Тьфу! — Отпустите, — она попыталась выдернуть руку. — А то что? — он ухмыльнулся, сильнее сжимая её запястье. — Папочке пожалуешься? Или хахалю своему? Ебарь-то хоть у тебя есть? — Эй, Витёк, отстань от девчонки, — крикнул кто-то от стойки. — А ты, блядь, не лезь! — огрызнулся Виктор, но руку всё же отпустил и грузно поднялся. — Ничего... Будешь ещё сама проситься, сучка малолетняя. Он процедил сквозь зубы ещё несколько матерных слов, опрокинул залпом остаток пива и, пошатываясь, направился к выходу. У двери обернулся и выкрикнул: — А юбку короче надень в следующий раз, шалава! Тогда, может, и получишь то, за чем пришла! Неловко задев плечом косяк, он вывалился на улицу. 2. К одиннадцати она поднялась, накинула джинсовку и вышла, оставив недопитое пиво и нетронутую картошку. Никто не бросился за ней, но многие проводили взглядом. Кроме одного. Мужчина лет тридцати, в серой толстовке и потёртых джинсах, сидел у стойки лицом к залу и смотрел на дверь даже после того, как она ушла. Он допил пиво одним глотком, бросил на стойку несколько мятых сторублевок и не спеша направился к выходу. На улице моросил дождь. Девушка шла по тускло освещённой улице, обхватив себя руками. Мужчина следовал за ней медленно, держась на расстоянии, но постепенно сокращая дистанцию. Дождь усилился. Капли стекали по ржавым листам забора, окружавшего заброшенный склад. Днём здесь гудели машины и матерились грузчики, но сейчас территория погрузилась в тишину, нарушаемую только шумом дождя и далёким гулом редких машин на трассе. Девушка свернула за угол, на узкую дорогу между складом и старыми гаражами. Здесь фонари горели через один, а тот, что был в середине пути, мигал, выхватывая из темноты то мусорный бак, то разбитую бутылку, то лужу машинного масла. Она шла спокойно, не ускоряясь и не оглядываясь. На асфальте собирались лужи, вода заливалась в её ботинки, но она, казалось, не замечала этого. Он больше не скрывался. Шёл в десяти метрах позади, одна рука в кармане толстовки, другая сжимает полупустую бутылку пива. — Эй! — окликнул он её, когда они миновали последний работающий фонарь. — Постой! Она не остановилась, напротив, ускорила шаг. — Да подожди ты! — он прибавил ходу. — Прости, если там лажанул. Просто поговорить хотел. Она теперь уже почти бежала. — Слушай, я не хотел тебя обидеть, — он тяжело дышал, нагоняя ее. — Просто ты такая красивая. А я, ну, не ожидал, что ты так сразу откажешь. Она повернулась. Лицо бесстрастное, только глаза чуть сощурены, словно она пытается разглядеть что-то в темноте. — Я сказала, что не хочу общаться, — её голос был тихим и ровным. Он сделал ещё шаг, и теперь между ними оставалось меньше метра. — Да брось, — он усмехнулся. — Ты же не просто так туда пришла? В такое место одна? В мини? Он говорил всё быстрее, его дыхание еще больше участилось — но от бега ли? Она молча смотрела, не отступая и не отводя взгляда. — Ты чё, совсем охренела? — его тон резко изменился. — Сначала, блядь, губки красишь, а потом нос воротишь? Он шагнул вперёд, и она отступила, прижалась спиной к бетонной стене старого гаража. — Не надо, — тихо сказала она. — Я просто иду домой. — Домой она идёт, — передразнил он, приближаясь вплотную. — А может, сначала ко мне зайдём? Тут недалеко. Согреешься. Его рука легла ей на плечо, скользнула к шее. — Давай, не ломайся, — шептал он, наклоняясь к ней. От него несло пивом и сигаретами. — Я же вижу, чего ты хочешь. Его рука скользнула под джинсовку, стала мять грудь через футболку. Другой рукой он схватил её за бедро, сжал с силой, задирая юбку. — Не надо, — повторила она, но уже иначе — не испуганно, а грозно. — Да ладно тебе. Тебе понравится, — его дыхание стало тяжёлым, руки забегали по ее телу быстрее, грубее. Она закрыла глаза, словно смирившись с неизбежным. Её губы едва заметно шевельнулись, произнося: — Зря ты так... Он уже прижался к ней всем телом, рука под юбкой, губы оставляли засосы на ее шее. Она вскрикнула от боли, и что-то привлекло его внимание. Тень, движение за спиной. Он замер, выпрямился, но не отступил от девушки. Повернул голову и разглядел силуэт — высокий мужчина в капюшоне стоял в нескольких метрах от них, неподвижно, лица не видно. — Эй, брат, не мешай, у нас тут свои дела, — крикнул насильник с наглой ухмылкой, не убирая руки из-под её юбки. Фигура не двигалась и не отвечала. — Иди погуляй в другом месте, — бросил мужчина через плечо. — Мы сами во всем разберёмся. Он снова повернулся к девушке, схватил её за подбородок, поворачивая лицо к себе. — Так на чём мы... Договорить он не успел. Из темноты вышли еще две тени. Одна метнулась к его ногам, вторая — к горлу. Удар под колени, и он рухнул на мокрый асфальт. Третья тень возникла рядом, и на его рот легла плотная ткань. — Мммфф! — он извивался, пытаясь вырваться, но его запястья уже стянули пластиковой стяжкой. — Сука! — прохрипел он, когда на секунду ткань соскользнула с лица. — Ты что, подставила меня?! Никто не ответил. Тени действовали слаженно, как бригада профессионалов. Двое держали его руки, третий стягивал ноги. Всё происходило почти беззвучно, только шум дождя и приглушённые ругательства пленника. Девушка отряхнула юбку, поправила волосы. Казалось, с неё стекла вся уязвимость, как вода с одежды. Она больше не выглядела испуганной или беспомощной — скорее сосредоточенной, деловитой. — Кто вы вообще такие?! — он дёрнулся в последний раз. — Сука! Стерва! Шалава! Ему снова заткнули рот. — Пошли, — бросила она мужчинам. Они послушно подняли извивающееся тело и последовали за девушкой. 3. Ржавая дверь старого ангара открылась с протяжным скрипом. Внутри было сухо и прохладно. Пахло пылью, машинным маслом и чем-то металлическим. Тусклая лампочка под потолком освещала бетонный пол, несколько сломанных поддонов у стены и старый стол посередине. Его швырнули на пол — не жестоко, а бесцеремонно, как мешок с мусором. Он попытался перевернуться, но связанные руки и ноги не позволяли. Через кляп доносилось приглушённое мычание и ругательства. Трое мужчин встали полукругом. Один достал нож — длинный, с тонким лезвием. Другой снял куртку, оставшись в тёмной футболке, обнажив жилистые руки с татуировками. Девушка вошла последней, закрыла за собой дверь. Она не спешила, двигалась как человек, вернувшийся домой после рабочего дня. Скинула мокрую джинсовку на ближайший ящик, отжала волосы. С кончиков стекали капли, оставляя тёмные следы на бетоне. Она подошла к столу, провела рукой по пыльной поверхности, повернулась и посмотрела на лежащего мужчину. В её взгляде не было ни злости, ни страха, ни торжества — только спокойное любопытство, как у биолога, наблюдающего за подопытным образцом. — Снимите с него кляп, — сказала она. — Только придержите. Пусть говорит, но не орёт. Двое опустились на корточки. Один зажал пленнику рот рукой в перчатке, другой вытащил импровизированный кляп — скомканную тряпку. — Какого хера?! — прошипел мужчина, как только его рот освободили, но руку не убрали, так что получилось приглушённо. — Что за нахуй тут происходит?! Девушка улыбнулась, словно его слова подтвердили какую-то её теорию. — Ты хотел меня изнасиловать, — произнесла она спойно, констатируя факт. — Да сдалась ты мне, блядь! — он попытался выкрутиться, но хватка державших была крепкой. — Ты меня спровоцировала! Пришла в такое место, вертела задницей... — Я сидела молча, — перебила она спокойно. — И дважды сказала "нет". Но тебе было наплевать. Ты хотел взять то, что тебе не принадлежит, силой. Он моргнул, не зная, что ответить. В её тоне была такая бесспорная уверенность, что отрицать стало бессмысленно. — Ладно, — процедил он. — Чего вы хотите? Денег? У меня с собой только пара тысяч, но дома... — Нам не нужны твои деньги, — она покачала головой. — Не нужен твой телефон, или часы, или что там ещё у тебя есть. Она обернулась к мужчинам в капюшонах. Впервые на её лице промелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Ему интересно, кто вы такие, — сказала она. — Может, покажетесь? Мужчины переглянулись. Тот, что был с ножом, пожал плечами и медленно снял капюшон. Это был обычный мужчина — лет тридцати пяти, с коротко стриженными волосами, небритый. Лицо как лицо, даже не особенно зловещее. Но когда он улыбнулся, пленник дёрнулся, пытаясь отползти. У мужчины были клыки — не театральные накладные, а настоящие, чуть желтоватые, длиннее обычных человеческих. — Бля... — выдохнул пленник. — Что за... — Да, — кивнула девушка, словно отвечая на вопрос. — Это действительно вампиры. Настоящие. И они очень, очень хотят есть. Она повернулась к одному из вампиров, тому, что был самым худым: — Колян, будь другом, принеси полотенце! Я насквозь промокла. Тот кивнул и исчез в тени, чтобы через полминуты вернуться с серым вафельным полотенцем. Девушка взяла его и принялась вытирать волосы. — А хочешь знать, что будет дальше? — спросила она, не глядя на пленника. — Они выпьют тебя досуха. До последней капельки крови. А потом утилизируют, как использованный презерватив. Никто не найдёт тела. — Нет! — он дёрнулся так сильно, что вампирам пришлось крепче вцепиться в него. — Пожалуйста, не надо! Я заплачу! Я что угодно сделаю! — Что угодно? — она наклонила голову. — Правда? — Да! Клянусь! Всё, что захотите! Девушка неспешно подошла к нему, опустилась на корточки, заглянула в глаза, изучая его лицо, как энтомолог изучает редкую бабочку. — Знаешь, — сказала она задумчиво, — у меня есть идея получше. Я тоже хочу... поиграть. Она выпрямилась и кивнула вампирам: — Оттащите его в угол. Свяжите покрепче. И дайте мне минутку переодеться. Я промокла до нитки. Вампиры подчинились без единого возражения, оттащили пленника к стене. Девушка отошла в тень, к своей сумке. Через пару минут она вернулась в сухой футболке и шортах, с высушенными волосами, собранными в хвост. 4. Он лежал на полу, связанный, как свинья перед забоем. Хрипел сквозь кляп, дёргался, пытаясь ослабить путы. Совсем недавно он был охотником, а теперь — добыча, и эта перемена до сих пор не укладывалась в голове. Девушка стояла у стола, спиной к нему. Наливала что-то в стакан из бутылки — вода, может быть, или что-то крепче. Пила медленно, маленькими глотками. Когда закончила, вытерла рот тыльной стороной ладони, отставила стакан и, не оборачиваясь, произнесла: — О, зашевелился. Её голос звучал совсем иначе — ни следа той мягкости и испуга, что были на улице. Теперь в нём слышалась сталь, спокойная уверенность человека, который точно знает, что делает. Она повернулась и медленно приблизилась, разглядывая его позу, как скульптор оценивает глыбу мрамора, прикидывая, что из неё выйдет. Её шаги были неторопливыми, размеренными, совсем не как у жертвы, сбежавшей от насильника. Она прошла мимо него к странного вида стеллажу, повозилась в нем и вытащила песочные часы — среднего размера, в деревянной раме с медными вставками. Поставила их на стол так, чтобы ему было видно, но не переворачивала, песок оставался неподвижным. — Ты ведь хотел меня изнасиловать, да? — спросила она снова, не оборачиваясь. — Думал, слабенькая, студенточка, никуда не денется. Она постучала пальцем по стеклу часов. — Ты ведь знал, что я не хочу. Но тебе было плевать. Лишь бы всунуть, кончить и уйти. Она развернулась и пошла обратно к нему. Её шаги отдавались гулким эхом по бетонному полу. Лицо спокойное, сосредоточенное, совсем не как у жертвы, ищущей мести, скорее как у хирурга, готовящегося к операции. — А теперь я, — прошептала она. — Я поиграю с тобой. А потом тебя выпьют, и ты сдохнешь. — Она посмотрела на вампиров. — Рот ему откройте, — распорядилась она. — Только аккуратно. Язык пусть работает. В помещении было тихо — только редкое капание воды с потолка и приглушённое дыхание нескольких человек. Он лежал на спине, руки и ноги всё ещё связаны, но рот теперь был зафиксирован в открытом положении странной конструкцией — что-то вроде распорки, которую используют стоматологи. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от страха. — Так, — сказала она, оглядываясь, — кто у нас сегодня будет трахать, если он не справится? — Максик, давай ты? Макс сидел на перевёрнутом пластиковом ведре и курил. — А чего я? — Да член у тебя шикарный, — мечтательно сказала она. — Толстый. С таким у него задница вспорется сразу. Тот, что рядом, захрюкал. Другой хмыкнул, буркнул «ага». Она оглянулась на остальных — в голосе всё та же будничная лёгкость: — Ребят, не обижайтесь. У всех всё хорошо. Но Максик — это прям… лопата. Макс встал, швырнул сигарету в жестянку, где пепел был вперемешку с засохшей кровью. Расстегнул штаны без спешки, будто раздевался на медосмотр. Член у него был тяжёлый, очень толстый; не встал до конца, но и не висел. — Подойди сюда, покажи своего красавчика! — позвала она. Макс подошёл ближе, его массивная фигура нависла над лежащим мужчиной. Он лениво погладил свой член, и тот начал набухать, поднимаясь. — Вот, смотри, — она обратилась к пленнику . — Видишь, что тебя ждёт, если ты меня разочаруешь? Мужчина замычал, задёргался, пытаясь вырваться, но верёвки держали крепко. — Максик, покажи ему поближе, — скомандовала она, деловито настраивая песочные часы. — Нужно, чтобы он очень хорошо понимал условия. Макс опустился на пол и поднес член к глазам пленника, почти касаясь его лица. Тот попытался отвернуться, но распорка не давала двигать головой. Макс хмыкнул: — Что, страшно? А ей каково было бы от твоего члена? Она закончила с настройкой часов, повернулась к ним: — Теперь к делу. Вот правила: у тебя есть время, пока песок сыплется, — она щёлкнула по корпусу часов. — Будешь лизать. Если я кончу до того, как песок закончится, Максик просто постоит рядом. Если не кончу — он тебя трахнет. По-настоящему. Без смазки. Макс встал позади пленника, расставил его ноги шире. Его член теперь полностью встал, тёмный, крупный, с набухшими венами. Он прижался к ягодицам связанного мужчины, не входя, просто демонстрируя готовность. — Чувствуешь? — спросила она, глядя на лицо пленника. — Он не станет церемониться. Войдет без прелюдий. Будет больно. Но мы тебя держать не станем, дёргайся сколько хочешь. Максику даже интереснее, когда дёргаются. Пленник застонал, в его глазах стояли слёзы. Она медленно расстегнула ремень шортов. Движения были спокойными, деловитыми. Сняла шорты, аккуратно сложила их и положила на край стола. Макс за спиной пленника не двигался, но периодически слегка надавливал, “чтобы тот не расслаблялся”. Время от времени сплёвывал на член и растирал. — Колян, держи ему ноги, — скомандовала она. — Если дёргаться начнёт — зафиксируй жёстче. Тот молча кивнул, присел рядом, крепко взялся за бёдра пленника. Она подошла ближе, внимательно оглядывая лежащего мужчину — не его лицо, а именно позицию, как механик оценивает доступ к детали, которую нужно заменить. Затем медленно опустилась, поставив колени по сторонам от его головы. — А теперь запускаю время, — она перевернула часы, и песок начал сыпаться. — Старайся, мальчик. Очень старайся. Её движения были уверенными, тяжёлыми. Одной рукой схватила его за волосы, другой придерживала распорку, направляя язык. — Если я не кончу, — повторила она спокойно, кивнув в сторону Макса, — он войдёт. Макс чуть сильнее надавил членом, и пленник в ужасе задергался под ней. Его язык сразу начал работать активнее, отчаяннее. — О-о... — она выдохнула, и в её голосе впервые проскользнуло удовольствие. — Так ты можешь. Когда страшно — умеешь. Она двигалась, контролируя ритм и давление. Свободной рукой опёрлась о стену, выгибая спину. — Ты ведь хотел, чтобы я тебе отсосала, да? — спросила она, слегка задыхаясь. — А теперь твой язык у меня на работе. И на премию совсем не тянешь. Смотри как бы на штраф не нарвался… М-м-м… Максик хорошо штрафует… Его язык сбился с ритма, она тут же хозяйственным движением ударила его по щеке. — Не туда. Вот здесь. Чё, клитор найти не можешь, придурок? Небось ни одна баба от тебя никогда не кончала. Ну ничего, я тебя научу. Лишу девственности. Макс за ее спиной тихо рассмеялся: — Смотри, как старается. Давай, давай, дружок. Я-то подожду, мне торопиться некуда. Мужчина попытался что-то промычать, язык снова заметался. Она дала более сильную пощёчину, от которой его голова мотнулась в сторону. — Не ерзай, — приказала она. — Я сказала — вылижешь. Имитировать оргазм не стану, как твои бабы. Я кончу. Или хочешь познакомиться с Максиком поближе? Она бросила взгляд на часы — песок медленно, но неумолимо пересыпался в нижнюю колбу. Её дыхание стало тяжелее, грудь поднималась и опускалась под футболкой. По шее стекала капля пота. Теперь она была возбуждена по-настоящему. Под ней растекалась влага, её бёдра начинали дрожать, дыхание сбивалось. Она двигалась быстрее, с большим нажимом, направляя его язык так, как ей было нужно. — Видишь, как хорошо получается, — прошептал Макс, поглаживая свой член и слегка нажимая им на анус пленника. — А если не успеешь, я тут как тут. Войду одним движением. Песок в часах почти весь пересыпался вниз. Она увидела это и её движения стали ещё более настойчивыми, почти жадными. — Вот так, — выдохнула она. — Ещё немного... Да... Её тело напряглось, застыло на секунду, а затем тихий, гортанный стон сорвался с её губ. Она вздрогнула несколько раз, сжимая его голову бёдрами, затем медленно расслабилась. Последние песчинки упали на дно нижней колбы. Она сидела неподвижно, тяжело дыша, всё ещё прижимаясь к его лицу. Её руки опустились, она запрокинула голову, словно пытаясь собраться с силами. Макс отступил на шаг, но член не убрал, всё ещё держа его наготове. — Что, повезло тебе сегодня, — сказал он слегка разочаровано. Она оставалась сидеть на его лице даже после того, как дрожь утихла. Её дыхание постепенно выравнивалось, она слегка покачивалась, переводя дух. Наконец, медленно поднялась, опираясь рукой о стену для равновесия. Теперь она стояла над ним, глядя сверху вниз — волосы прилипли ко лбу, кожа блестела, грудь ещё подрагивала от учащённого дыхания. Его лицо было мокрым от её соков, глаза расширены, невнятные звуки вырывались изо рта, всё ещё зафиксированного распоркой. — Ты хотел, чтобы я глотала твою сперму, да? — спросила она негромко, почти задумчиво. Он только моргал, не в силах ответить. — Трахнул бы — и в рот мне, — продолжила она, словно проговаривая сценарий, который он планировал. — На колени. Глотай, девочка. Её голос не дрожал, не было в нём и злости — скорее холодное понимание логики насилия. — Ну так вот, — она наклонилась ближе, и её голос стал тише. — Сейчас я кончу в тебя. Только по-своему. В его глазах вспыхнул ужас вспыхнул с новой силой. Он начал извиваться, дёргаться, натягивая путы. Она наклонилась ещё ниже, почти касаясь губами его лба, и добавила: — Ты выпьешь это всё до капли. Пальцы сжали его волосы, не давая отвернуться. — Иначе Максик тебя все-таки трахнет, — шепнула она. — И ты будешь молить о смерти. Она выпрямилась, взяла со стола бутылку воды, начала пить. Потом, не глотая, наклонилась и выплюнула воду прямо ему в рот. Вода потекла по его подбородку, часть попала в дыхательные пути, вызвав спазм и кашель. — Ты же хотел — вот, — сказала она, глядя, как он давится. — Моя сперма. Для тренировки тебе. Привыкай. Сейчас будешь глотать что-то поинтереснее. Она расставила ноги шире, нависла над его головой и начала мочиться ему в рот. Струя текла медленно. Она направляла её точно в рот, не отводя взгляда от его лица. — Глотай, — скомандовала она. — Ой, что, не нравится? Не ананасами пахнет? А твой вонючий член чем пахнет, а? Пей. Если хоть каплю прольешь, твой зад превратится в кровавое месиво. Я щелкну пальцами — и Максик в тебя сразу войдет. Она кивнула в сторону Макса, который наблюдал за сценой со спущенными штанами, облокотившись о стену. Пленник подчинился. Он глотал, плакал, но глотал. Давился, задыхался, сдерживал рвотные позывы. Слёзы текли по его вискам, смешиваясь с потом и не попавшей в рот мочой. Она наблюдала за процессом с удовлетворением скульптора, видящего, как кусок камня обретает нужную форму. Ни брезгливости, ни жалости — только холодное любование своей властью. Когда всё закончилось, она отступила, слегка пошатываясь. По её лицу пробежала тень усталости и удовлетворения. Она кивнула одному из вампиров: — Можете снять распорку. Но кляп верните. Она медленно вернулась к столу, оперлась о край. Достала салфетки, вытерла между ног и надела шорты. 5. Он лежал на полу, опустошённый и униженный. Кляп вернули на место, но он даже не мычал. — Ну что, — произнесла она просто и буднично, словно спрашивала, какую пиццу заказать. — Кастрируем? Вопрос повис в воздухе. Вампиры переглянулись, не спеша с ответом. Старший, которого она называла Лёхой, медленно покачал головой: — Вы с ним в пивнухе были. Тебя видели. Он за тобой волочился. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как у курильщика. Он говорил без эмоций, просто констатируя факт. Другой вампир, моложе и жилистее, добавил: — Если без яиц найдут — начнут копать. Могут выйти на тебя. И как ты объяснишь? Она слушала их внимательно, не перебивая, без досады или нетерпения. Когда они закончили, она просто кивнула: — Жаль. — Да ладно тебе, — вмешался в разговор Макс. — Ты же буквально пару недель назад кастрировала мужика. — Ну тот сам напросился, бродил пьяный черте где, а там ни камер, ничего. Просто сам бог велел, правда же, мальчики? — Она широко улыбнулась. — Ну ладно. Раз кастрацию придется отложить, давайте тогда я хотя бы ему яйца отобью. Она говорила об этом так же обыденно, как о замене лампочки или перестановке стола в комнате. Практично и без злорадства. — Если на меня выйдут, скажу, что напал, изнасиловать хотел. Что защищалась. В пах била — кто ж не поймёт. Вампиры снова обменялись взглядами. Лёха пожал плечами и произнёс: — Твоя добыча — твои правила. Она кивнула, словно ожидала именно такого ответа, и направилась к своей сумке. Вернулась уже в тяжёлых ботинках на толстой подошве с металлическими вставками в носке. Присела на корточки, медленно зашнуровала их, проверила, хорошо ли сидят, подтянула шнурки еще раз — как спортсмен готовится к тренировке: методично, сосредоточенно, с должной тщательностью, но без особых эмоций. — Держите его, — скомандовала она вампирам. — На коленях. Ноги врозь. Хочу видеть, как они дрожат. Как он дрожит. Двое вампиров подошли к нему — снова с той же деловитой экономией движений, как у санитаров, переворачивающих тяжелобольного. Один поднял его за подмышки, второй зафиксировал спину и развёл колени. Его поставили в унизительную позу — с раздвинутыми ногами, на коленях. Слёзы беззвучно текли по щекам, он не пытался зажмуриться. Его яички, голые и съёжившиеся, беззащитно висели между ног. Она подошла, встала напротив. В глазах по-прежнему не было злости, скорее просто холодный расчёт. — Раздвиньте ему ноги пошире, — сказала она вампиру, который держал колени. — Он сжимается. Вампир кивнул, надавил сильнее, разводя ноги пленника как у гимнаста на шпагате. Тот глухо застонал от боли и унижения. — Смотри мне в глаза, — скомандовала она, и подождала, пока он поднимет взгляд. — Мальчики, держите его за волосы. Пусть смотрит. Она отошла на полшага назад, примериваясь. Осмотрела его промежность, затем чуть согнула колени, нашла удобную стойку. — Это не больно, — сказала она ласково. — Сначала. Потом — очень. Удар пришёлся точно в цель — чёткий, выверенный. Ботинок с металлическим носком врезался в мягкие ткани, и даже сквозь кляп прорвался высокий, почти женский крик боли. Тело пленника обмякло, он рухнул бы, но вампиры тут же вернули его в исходную позицию, слегка встряхнув, как тряпичную куклу. Его глаза закатились, но он всё ещё был в сознании. — Не отключайся, — сказала она. — Мы только начали. И она ударила снова. И снова. И снова. Каждый удар был направлен точно в яички с оптимальной амплитудой для максимального эффекта. Методично, без комментариев, будто это просто работа, которую нужно сделать качественно. Наконец она остановилась, присела на корточки, внимательно осмотрела результат. Кожа мошонки из розовой стала багровой, одно из яичек, казалось, уже лопнуло внутри. — Недостаточно, — констатировала она, как прораб, оценивающий промежуточный этап работы. — Может, дать тебе пивную бутылку? — предложил Макс. — Так удобнее. Она покачала головой: — Нет, ботинком правильнее. Это как раз то, что женщина делает при защите от насильника. Менты потом не придерутся. Она поднялась на ноги, поправила шнуровку на правом ботинке, затем снова заняла позицию. — Держите крепче, — скомандовала она. — Сейчас он совсем дёргаться начнёт. Удары пришлись уже на совершенно разбитую мошонку. Кожа лопнула, сочилась сукровица. Яички превращались в кашу под методичными, точными ударами. Пленник уже не кричал, только хрипел и дёргался, теряя сознание, но вампиры держали его крепко, не давая упасть, периодически похлопывая по щекам, чтобы привести в чувство. Она не останавливалась, пока не убедилась, что урон максимальный и необратимый. Последним ударом она впечатала остатки яичек в промежность, превратив их в чёрно-красное месиво, уже не имеющее ничего общего с мужскими гениталиями. Её дыхание участилось, зрачки расширились, на лбу выступила испарина. Когда она нанесла последний удар, её колени слегка подогнулись, а рука непроизвольно скользнула между собственных ног. Она кончала — стоя, почти беззвучно, только лёгкая дрожь прошла по телу и судорожный выдох вырвался из приоткрытых губ. Мгновение спустя она выпрямилась, провела рукой по волосам и произнесла хрипло: — Вот теперь — всё. 6. Заброшенный ангар утонул в тишине. Только капли с крыши отбивали неровный ритм да тяжёлое дыхание нескольких человек нарушало безмолвие. Пленник уже не стоял на коленях — вампиры бросили его на пол, где он лежал бесформенной массой. Ещё дышал, ещё был жив, но это уже не человек, а полутруп. Из разбитого паха сочилась кровь, смешиваясь с потом и мочой. Её дыхание уже выравнивалось — как у спортсмена после хорошей пробежки. Усталость, переходящая в удовлетворение. Она подошла к Лёхе, к старшему. — Забирайте, — сказала она буднично, почти лениво. — Я закончила. — Наигралась? — Да. Было неплохо. Но следующего обязательно кастрируем. В ее голосе слышалось: она сделала свою часть работы и теперь передаёт эстафету коллегам. Лёха кивнул и подошел к телу. Сделал приглашающий жест и опустился на корточки. Двое других вампиров последовали его примеру. Они наклонились к телу с разных сторон — двое к шее, третий к бедренной артерии. Обнажились клыки, блеснувшие в тусклом свете, и вонзились в плоть. Тело дёрнулось — один последний спазм, последний проблеск сознания, и затем уже только мелкая дрожь, пока насосы-сердца вампиров выкачивали кровь, загоняя в жертву свой яд, разжижающий остатки. Кровь потекла по бетонному полу — тёмная, густая, почти чёрная в этом освещении. Макс оторвался от тела, выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Капли крови стекали по его подбородку в щетину. — Свежий, — прокомментировал он. — Густой. Это прозвучало как оценка вина дегустатором — профессионально, без особого восторга, он просто зафиксировал качество. Она уже не смотрела на тело. Потеряв к нему всякий интерес, подошла к старому креслу в углу — обшарпанное, с продавленным сиденьем, оно выглядело нелепо здесь. Опустилась в него, откинула голову, закрыла глаза. — Кайф, — произнесла она, и в этом единственном слове был весь спектр её удовлетворения — физического, эмоционального, почти духовного. Лёха насытился первым и подошёл к ней. Его шаги были почти бесшумными, несмотря на грузное телосложение. — Ты нас славно накормила, — произнёс он тихо. Это не было благодарностью или комплиментом — скорее констатацией факта, как если бы он выглянул за дверь и сообщил, что идет дождь. Она приоткрыла глаза, посмотрела на него снизу вверх. — Вы меня тоже, — ответила она игриво. Лёха задержался, глядя на неё чуть дольше, чем требовалось для простого обмена репликами. В его взгляде читалось что-то похожее на уважение — не теплота, не привязанность, но признание равного. — И хорошо, что тогда ты смогла нас убедить, — произнёс он наконец, кивнув своим мыслям. 7. В ту ночь почти два года назад было сильно холоднее, чем обещали синоптики. Она вышла из той же пивнушки "У Степаныча", поправляя воротник куртки. Вывеска над входом мигала, буквы "Степ" светились, остальные погасли. Редкие посетители ещё сидели внутри, но основная волна рабочих уже схлынула. На ней была та же короткая юбка, те же колготки и тяжёлые ботинки. Та же джинсовка, только капюшон сейчас был накинут на голову, скрывая лицо от ветра. Она шла, не торопясь, по тёмной улице вдоль промзоны. Слева — забор завода, справа — ряд одноэтажных зданий со слепыми окнами. Днём здесь гудела жизнь складов и мастерских, но вечером всё замирало, оставляя лишь бетонные коробки и пустые парковки. За ней шёл мужчина. Не скрываясь, но и не приближаясь явно. Просто держался на расстоянии пяти-шести метров, словно случайный прохожий, которому в ту же сторону. Иногда замедлялся, иногда чуть приближался, но никогда не окликал и не торопился. Совсем как тот, что вышел за ней сегодня. Она свернула за угол здания, и там, у стены, стоял ещё один — высокий, в тёмной куртке. Он прислонился к кирпичам, делая вид, что курит. Но сигарета не тлела, пальцы держали её неправильно. Пока она приближалась к этому "курильщику", из тени за мусорными баками вышел третий — коренастый, в вязаной шапке, натянутой до бровей. Он двигался по диагонали, перекрывая путь. Она поправила капюшон и сделала шаг назад — и в ту же секунду чья-то рука накрыла ей рот, а другая обхватила поперёк туловища, прижимая руки к телу. Тот, что был сзади, схватил её за капюшон, дёрнул назад, заставляя запрокинуть голову. Усмехнулся: — Не визжи, крошка, хуже будет. Они оттащили её к стене, прижали к холодным кирпичам. — Умничка, молчишь. Хотя даже непривычно без истерики… — А ты хотел истерики? — ответил другой, продолжая обыскивать её. — Зажрался совсем. 8. Полуразрушенный ангар когда-то был частью автосервиса. Высокие потолки, бетонный пол, закопчённые окна под самой крышей. В центре — старый диван с вылезающими пружинами, два кресла с драной обивкой, стол из ДСП. У стены — ящики, какие-то канистры, брошенные инструменты. Пахло сыростью, табачным дымом и тем странным запахом, который бывает только в мужских берлогах — смесью пота, дешёвого одеколона и лапши быстрого приготовления. Единственный источник света — настольная лампа с жёлтым абажуром, дающая тусклый, больничный свет. В этом свете три фигуры казались ещё массивнее, а стены ангара — ещё дальше. Она лежала на полу, связанная, с кляпом во рту. Трое мужчин расположились тут как у себя дома. Один — самый старший, с редеющими волосами и брюшком — сидел на ящике и курил, стряхивая пепел в консервную банку. Двое других, помоложе, резались в карты за столом, время от времени перебрасываясь фразами. — Так что с ней делать будем? — спросил один из игроков, высокий и худой. — Сейчас или потом? — Давайте не будем огород городить и напьемся сейчас, — ответил другой, мускулистый, с густой щетиной. — Чего тянуть? Старший затянулся, выпустил дым кольцами. — Нет, — сказал он, и что-то в его голосе заставило других замолчать. — Серёга утром приедет. У него в прошлый раз пусто было, пусть отожрётся. — Да когда этот Серёга приедет? — скривился щетинистый. — Он всегда опаздывает. — Электричку пропустил, — пожал плечами старший. — Застрял где-то возле Сосново. Сказал, к утру доберётся. — И что, до утра ждать? — недовольно спросил худой. — А что, дел больше нет? — усмехнулся старший. — Она никуда не денется. Поиграйте в карты, я посплю пару часов. Потом вы. Он бросил окурок в банку и растянулся на диване, закинув руки за голову. Прошло около часа. Старший спал на диване, громко похрапывая. Двое других продолжали играть, изредка переговариваясь вполголоса. На столе между ними стояла бутылка водки и несколько пластиковых стаканчиков. Она всё это время лежала молча, лишь изредка меняя положение, чтобы затёкшие мышцы не сводило судорогой. Её глаза были открыты, но взгляд не метался по помещению в поисках выхода. Она просто спокойно наблюдала. Наконец она приподняла голову и посмотрела прямо на ближайшего из мужчин — щетинистого. Тот заметил движение, повернулся. Их взгляды встретились. Она не пыталась умолять глазами или изображать ужас. Просто посмотрела на кляп, потом снова на него, кивнула — посыл был чётким, однозначным: сними. Щетинистый нахмурился, толкнул локтем напарника: — Слышь, она чего, не будет визжать? Худой обернулся, посмотрел на неё оценивающе: — Да она с самого начала тихая. Они переглянулись, совещаясь без слов. Затем щетинистый поднялся, подошёл к ней и осторожно снял кляп. Отступил на шаг, готовый тут же вернуть его на место, если она закричит. Но она не закричала. Облизнула пересохшие губы и спросила негромко: — Можно воды? Её голос звучал спокойно, почти обыденно — как будто она просила воды у попутчика в поезде, а не у похитителей. В её тоне не было ни мольбы, ни страха, ни даже особого напряжения. Мужчины снова обменялись взглядами. Щетинистый пожал плечами, вернулся к столу, налил в пластиковый стаканчик воды из бутылки и принёс ей. — Руки развяжу, но без глупостей, — предупредил он. — Мы тут втроём, и бежать некуда. Она кивнула, взяла стаканчик и стала медленно пить воду. Закончив, вернула стакан. — Спасибо, — сказала она просто. Щетинистый вернулся к столу, так и не связав ей руки. Что-то шепнул напарнику. Тот хмыкнул: — Странная баба. — Слова лишнего не сказала, — согласился щетинистый. — Тебе не кажется, она вообще не дернулась ни разу? — продолжил худой, не особо понижая голос. Старший по-прежнему крепко спал, и его храп заполнял помещение. Двое других вернулись к картам, но теперь чаще поглядывали в её сторону. — Хочешь? — щетинистый вдруг протянул ей пачку сигарет. Она покачала головой: — Нет, спасибо, не курю. – вежливо отказалась она, будто они встретились на вечеринке. К трём часам ночи ситуация изменилась. Её больше не держали на полу — она сидела на табуретке, прислонившись к стене, руки были свободны, только ноги стянуты верёвкой, но не туго. Рядом стояла кружка с водой и пустая банка из-под консервов, которую использовали как пепельницу. Старший проснулся и теперь сидел на диване, изредка поглядывая на неё с задумчивым видом. Щетинистый устроился на подоконнике, свесив ноги. Худой всё ещё был за столом, но карты убрал и теперь что-то чертил на мятой газете огрызком карандаша. Они уже не относились к ней как к мешку с добычей. Что-то в её спокойствии, в её манере держаться заставило их сменить тон с пренебрежительного на вопросительный. — Ты что, вообще не боишься? — спросил вдруг старший, глядя на неё и забавно хмурясь. — А смысл? Вы сильнее. Это прозвучало так практично, так рационально, что старший хмыкнул и покачал головой. — Вот бабы бывают разные, — произнёс щетинистый, закуривая новую сигарету. — Эта как будто на осмотр к врачу пришла, а не в логове вампиров сидит. — Ты раньше с такими, как мы, сталкивалась? — спросил вдруг худой, подняв голову от своих рисунков. Она слегка покачала головой: — Нет. Но с другими хищниками — да. — Хищники… Сложно стало питаться, — вздохнул старший. — Камеры везде, полиция на каждом углу, люди теперь с этими GPS-трекерами ходят. — И с приложениями этими, где ты каждый шаг отслеживаешь, — добавил щетинистый. — Каждый второй шэрит, где его телефон. Худой кивнул: — Раньше вышел, за гаражами двух бомжей сожрал — и свободен. А сейчас что ни шаг, то свидетель. Они говорили так буднично, так по-деловому, что далеко не сразу можно было понять странность их жалоб. "Сожрал" — не метафора. Они говорили буквально. — Помните того мужика с "Деливери"? — вдруг оживился щетинистый. — Я думал, он совсем безвкусный будет, худой же до безобразия, а у него кровь как сгущёнка была. Старший усмехнулся, сплюнул на пол: — Это потому что он прямо с работы, весь день на сахаре, на нормальную еду времени не было. Все трое засмеялись, обсуждая детали, как рыбаки обсуждают улов. А она сидела, слушала, иногда кивала. Не с ужасом, а с пониманием. Временами задавала короткие вопросы по существу. — А девушки хуже по вкусу, да? — спросила она, когда речь зашла о бродяге, который оказался "водянистым". Щетинистый пожал плечами: — Не все. Некоторые — самое то. Особенно если спортсменки, плотные. Вот проститутки чаще всего отвратительные, пахнут дешманскими духами и кровь у них… у меня после таких неделю изжога. — А если наркота в крови — вы чувствуете? — Ещё бы, — скривился худой. — Как пепельницу лижешь. Еще одна причина избегать шлюх. Такую даже до конца не допиваешь, блевать тянет. — А если человек плохой — вкус другой? — она задала этот вопрос, глядя прямо на старшего. Он задумался, потёр подбородок: — Нет, наверное. Злые, добрые — на вкус одинаковые. Кровь пьём, а не душу. Её вопросы могли бы показаться странными, даже жуткими в другой ситуации. Но здесь, в этой обстановке, они воспринимались как здоровая заинтересованность. Её спокойствие, манера говорить и слушать создавали ощущение, что она "своя". Не жертва, а скорее новичок, который хочет узнать тонкости ремесла. Прошло ещё два часа. За окнами ангара ночь медленно уступала утру, но внутри время словно остановилось. Они сидели в тусклом свете лампы — трое мужчин и она, уже не связанная, даже ноги освободили. Она пила с ними дешёвый пакетный чай из треснувшей кружки, слушала их истории, задавала вопросы. В комнате было дымно от сигарет, тепло от тесно сидящих тел и стойко пахло старым мясом — запах, который не выветривался с их одежды и кожи. Теперь они говорили о каком-то менте, который чуть не поймал щетинистого прошлой зимой. О том, как прятали тела раньше, когда верфь ещё работала и можно было сбрасывать в воду груз. — Люди странные стали, — жаловался старший. — Раньше если пропал кто — ну, значит пропал. А сейчас ищут, волонтёров собирают, с собаками ходят. — Объявления расклеивают, — поддакнул худой. — В новостях показывают. Приметы какие, где видели. Старший потянулся за новой пачкой сигарет, щетинистый откинулся на стуле, потирая шею, худой собирал карты, готовясь к новой партии. Она немного выждала, потом произнесла: — А если я вам буду их приводить? Старший медленно опустил руку с зажигалкой, не прикурив. Щетинистый перестал тереть шею. Худой замер с картами в руках. — В смысле? — нахмурился Леха. Её ответ был чётким, структурированным, без эмоций — как бизнес-план: — Я знаю, как выглядят те, кто готов напасть, — начала она спокойно. — Я умею это чувствовать. Они сами ко мне липнут, думают — слабая, одна, студенточка. Думают — лёгкая добыча. Она сделала паузу, отпила из кружки. — Я могу их приводить, куда надо. Вы будете там. Я просто отдам их вам. Вампиры переглянулись. — А если что-то пойдёт не так? — спросил щетинистый. — Если кто-то заметит? Она кивнула, словно ожидала этого вопроса: — Если вдруг кто-то потом всплывёт — я скажу, что он хотел меня изнасиловать. Что я защищалась. Ударила ножом. Он упал, я убежала. Я буду брать все на себя. Вас никто не поймает. Кто меня за это посадит? Ну максимум — условно. А может, вообще скажут "молодец". Никто ж не будет проверять, почему в нём не осталось крови. Последнюю фразу она произнесла, пожав плечами, как будто это абсолютно логично. — Я не знаю. Может, вытекла. Вампиры снова переглянулись. В их взглядах теперь читалось и сомнение, и заинтересованность. — Звучит как-то... странно, — протянул старший. — А вдруг подстава? — добавил щетинистый, щуря глаза. Она ответила без запинки, все с той же спокойной рациональностью: — Я не дура. Если бы хотела сбежать — давно бы заорала. Или порезала себя. А я с вами сижу, чай пью. Худой вдруг оживился: — Ну а место-то какое? Где прятаться? — И чтоб быстро схватить, — подхватил щетинистый. — Без лишних глаз. Обсуждение неожиданно перешло из теоретической плоскости в практическую. Они заговорили о деталях — так же буднично, как до этого говорили о Серёге и его электричке. Нужно было просто порешать технические вопросики. – Места будем менять как можно чаще. Иначе, если например люди из одного и того же бара начнут пропадать, это привлечет внимание. А для добычи, ну, этот ангар вполне подойдёт, — сказала она. — Или подобный. Будем приводить их сюда, никто и не заметит. Она говорила, а вампиры слушали — всё с большим вниманием, всё с большим интересом. Она рассказывала о местах, где можно спрятать тела, о том, как отводить подозрения, о системе сигналов. Солнце поднималось все выше, бледный свет просачивался через грязные окна ангара. Серёга так и не приехал. Карты валялись на столе, окурки переполняли консервную банку. Старший чистил ногти перочинным ножом, щетинистый потягивался, разминая затёкшие мышцы, а худой сидел, подперев голову руками и борясь со сном. Все утро прошло в разговорах. План обрастал деталями, возражения снимались, сомнения развеивались. Слово за слово — и они, переглядываясь, постепенно пришли к согласию. — Ну, можно попробовать. Старший откинулся на спинку стула, посмотрел на неё задумчиво: — В целом, если она действительно будет их водить, идея норм. Еды сейчас с улицы не добудешь. А если ещё и без следов — вообще песня. Щетинистый все ещё сомневался: — А ты уверена, что они будут вестись? Она смотрела на них спокойно, уже совсем не как пленница. — Они и так ведутся. Я просто перестану уводить их в безопасные места. Было что-то завораживающее в её уверенности. — Ты сама-то не боишься? — спросил худой, прищурившись. — Я уже здесь сижу, — она обвела взглядом помещение. — Куда страшнее? Наконец старший задумчиво почесал подбородок и выдал вердикт: — Ладно. Попробуем один раз. Приведёшь — возьмём. Если всё выгорит, то продолжим. Обманешь – найдем и… – Не обману. Я же не просто так буду приводить к вам мужчин. Худой нахмурился: — В смысле? — Когда я была маленькой, мама все время меня наказывала за то, что я играю с едой. Говорила, что так нельзя, играть надо с куклами. Но мне нравилось… Я буду приводить к вам еду, но прежде чем вы ее сожрете, я хочу вдоволь с ней наиграться. Пугать, мучить, насиловать. Но вы видите, во мне 50 кг и нет мышц. Я не справлюсь со здоровым мужиком. Вы мне поможете. А потом превратите его во вкусный ужин. В её голосе не было ни садистского возбуждения, ни мстительного жара. Просто констатация желания, как если бы она рассказывала о том, какие фильмы хочет посмотреть на выходных. Щетинистый фыркнул: — Хочешь — играй. Нам какая разница. Ты ж всё равно потом отдашь. Худой пожал плечами с ленивой усмешкой: — Ты только не порти товар. Сильно не калечь. Затем, подумав, добавил с философским видом: — Хотя... главное, чтобы без кровопотерь, остальное пофиг. Что-то изменилось в атмосфере ангара. Иерархия стала зыбкой, границы — размытыми. Она уже не была пленницей, но ещё не стала полноценной напарницей. Она была одновременно слабее их физически и сильнее психологически. Этот парадокс держал их в странно приятном напряжении. — Ну вот и договорились, — подвёл итог старший, поднимаясь со своего места. — Теперь катись на все четыре стороны. Но помни — обманешь, и мы тебя найдём. Она кивнула. В её глазах читалась уверенность человека, который знает, что проколов не будет. 9. Логово погрузилось в тишину. Тело уже убрали, кровь затёрли, остался только слабый металлический запах и влажные разводы на бетоне. На столе — недопитый чай в кружках, жестянка с окурками, смятые салфетки. Из открытого окна тянуло ночной прохладой и запахом близкой воды. Она по-прежнему сидела в старом кресле, откинув голову и прикрыв глаза. Футболка подсохла, волосы снова были собраны в хвост. Лёха стоял у стены, внимательно разглядывая свои ногти. Двое других вампиров заканчивали уборку — складывали в мешок остатки одежды, протирали пол, рассовывали по карманам мелкие вещи мертвеца. Атмосфера была умиротворённой, как после большой совместной работы — когда все устали, но довольны результатом, и теперь собираются по домам. Она открыла глаза, выпрямилась в кресле. Размяла шею, повела плечами. Подняла сумку, проверила содержимое — всё на месте. — На следующей неделе меня не будет, — произнесла она буднично, застёгивая сумку. — Уезжаю отдыхать. Вампиры замерли, каждый за своим занятием, но никто не выразил удивления или недовольства. Они ждали продолжения, как подчинённые ждут дальнейших инструкций от начальника. — Без меня не охотиться, это слишком опасно, — добавила она с ленцой, будто напоминая детям правила поведения в свое отсутствие. — Питайтесь собаками. Или чем-нибудь постным. Щетинистый поморщился, но промолчал. Худой коротко кивнул, продолжая складывать какие-то тряпки в мешок. — Мальчиков не трогать. Я люблю выбирать их сама. Старший усмехнулся, щетинистый покачал головой. Никто не засмеялся, никто не спорил. Лёха ушёл первым — безмолвно растворился в тени за дверью. За ним последовал худой, неся пакет с мусором. Щетинистый задержался, чтобы погасить свет, кроме маленькой лампы в углу. Она осталась одна. Неторопливо допила остывший чай. Одёрнула футболку, проверила телефон. Обычные действия человека, заканчивающего рабочий день. Выключила последнюю лампу, прошла к двери. На секунду остановилась на пороге, вглядываясь в темноту за ангаром. Раздался собачий вой — одинокий, тоскливый. Она улыбнулась и заперла за собой дверь, скрывая ангар до следующей охоты.