Его скорбь

–Ты не имел права делать это со мной. Сегодня было солнечно, и деревянный лакированный гроб блестел. Серебряный крестик у широкой части–головы–еле держался, на самом деле он уже упал, когда гроб закрыли, и его пришлось клеить обратно. Даже Христос отвергал его, не желая принимать грешника в своём царстве и защищать его. Возможно, его душа никогда не будет принята или даже встречена, она останется во тьме, растерянная. Чуя хотел бы сказать, что так и надо, однако о мёртвых не говорят плохо, но особенно, если тот человек на самом деле мог бы заслужить рай и долгожданный отдых. И по правде, ему больно представить, что эта душа останется одинока и забыта, в полной тишине до окончания времён. Но мы живём, пока о нас помнят, да? Наше существование запечатлено в чьих -то воспоминаниях, а значит, мы живы, мы были. Руки в перчатках преют и неприятно липнут, но это так незначительно. Он проводит по гладкой поверхности, представляя, что проводит руками по телу и лицу человека, а не нагретому материалу. Это тоже, думает он, вовсе не подходит. У того руки и вся кожа были холодные, до дрожи. Каждый раз касаясь, по нему пробегали мурашки, но они так спасали летом, освежая. Чуя целует пальцы и прикладывает к тому месту, где должно быть лицо, а после возвращается к своей щеке, но не чувствует холода, да и прикосновение не такое нежное, как должно быть. Он не может повторить те круговые движения или сжать свои щёки также. –И мне трудно поверить, что ты там– Тяжело верить, что его больше нет, ты никогда не услышишь человека вновь. Вот, ты заходишь в сообщения, и он вновь жив. Его мысли остались в небольших текстовых сообщениях, и он словно ждёт, пока ты пожелаешь ему доброго утра, а сам не пишет первый из вредности. А ты берешь и пишешь. Желаешь ему хорошего дня на учёбе. Предлагаешь вечером глянуть что нибудь на ноуте. Он не читает. Он закрыл глаза и спит, пока вокруг люди ставят венки из самых красивых цветов. –Почему бы тебе не встать и не посмотреть, что тебе принесли? Тут целый искусственный сад. Хризантемы.–Чуя механическим движением указывает в сторону. Хотя, наверное будет лучше, если он не встанет. Хоронили в закрытом гробе, мать добилась лишь один раз взглянуть на своё дитя и потеряла сознание после отчаянного крика. Должно быть, страшное зрелище. Чуя видел краешком глаза, стоя чуть позади: классический костюм и синие толстые ноги. Обуви не было. Видимо, не смогли натянуть, не повредив хрупкую кожу критически. Косметика либо была лишь на лице, либо нигде, и никто не думал, что в гроб полезут смотреть, потому и материалы нет смысла тратить. Но судя по реакции женщины, его всё же положили, как есть. Похороны и прощание–иллюзия для живых, мертвецов ничего более не волнует. Их сердце не бьётся. Но даже так, Чуя знает ритм того сердца, что билось, наизусть. И оно всё ещё барабаном звучит в голове, повторяя и повторяя. Его собственное поёт серенаду. Тоска больше не резка, она медленна и тягуча. Глаза опухшие от слёз и болят, но новые слёзы просто не идут, всё словно высохло. Смирение и шок похожи– оба не дают возможности быть злым на весь мир. Хотя говорят, что жена Кеннеди в шоке начала собирать куски его мозгов, она также не думала в тот момент о горе или «за что?». Застреваешь в своей голове в режиме безучастного наблюдателя и оцениваешь ситуацию с поверхностной стороны, не заботясь о состоянии себя или окружающих. Всё кажется далёким и не касающимся. Это происходит не с тобой–ты погрузился в иной мир, а потом легко вынырнешь в свою реальность, где всё иначе. Но, конечно, иной реальности не существует. По крайней мере, Чуя не верит в глупую теорию о перемещении души после смерти, во вселенную, где человек жив. Потому что это тоже иллюзия, самовнушение для успокоения. Боязнь смерти– не более, чем инстинкт. Никто не знает, что будет после, но может, оно и не нужно. «Чуя, он не жестокий.» Да разве? То, что ты так рьяно защищал, тебя и убило. Но ты пошёл дальше, тебе ведь не было дело и до меня, позволив мне попасть под удар. Ты преподнес свою жертву отцу, во имя своих убеждений и отказался от земных искушений, и я знаю, что я был твоей главной угрозой. Ты так сильно хотел убежать от меня, что совершил ещё более тяжкий поступок. Моей руки касаются, а после сильно сжимают и резко тянут в сторону. У меня нет сил даже отреагировать как следует. Однако я поднимаю взгляд и тащу ноги, спотыкаясь, за отцом Дазая. Никто из толпы не обращает внимание, все стоят и поминают его, тихонько переговариваются. И вот, меня уводят под дерево в тень. Первое, что мне сказали, я не расслышал. Я вообще последние два дня никого не слушал, у меня был гул в голове. –Что? Он сердиться, поджимает губы, пытаясь запихнуть маты подальше в глотку, и повторяет: –Уходи. Ты не имеешь права здесь быть, ты положил моего сына туда. Так имей же долю человечности, уходи. Замоли свои грехи позже. Мне резко хочется кричать и горячо спорить. Я был с ним всё это время, он мне доверился. Разве он бы не хотел, чтобы я даже провёл его в последний путь? Я не настолько был ему противен, даже наоборот, я это знаю и видел. На самом деле, я виню его самого и его родителей ещё больше, чем себя. Я попал под перекрестный огонь, и если бы не я, то рано или поздно, Дазай нашёл бы другого, кто покажет ему и даст понять. Но сейчас, при этой мысли, что он мог не знать меня, оказаться в чужих руках, мне захотелось опорожнить желудок. Тем не менее, я молча в последний раз оборачиваюсь на гроб и направляюсь к выходу из кладбища, продолжая уговаривать себя, что я невиновен. Он принял решение сам. Следующую неделю я не мог запихнуть в себя кусок еды и проводил дни в комнате, наблюдая часами за редкими мухами, что залетали через открытое окно, либо читая нашу переписку. Единственное, что у меня осталось от доказательства его личности. Теперь его мозг гниёт там, внизу. Но я чувствую, что моё сердце не отстаёт. Оно образовало дыру, жаждущую наполнения, и пожирающую всё, что туда бросают. Оно растёт и всё моё тело трескается. Мне кажется, что я тоже сгниваю заживо. Мне хочется достать коробку, в которой я бережно хранил его подарки и письма, фигурки из глины, но мне не хватает сил. Я знаю, что разревусь, как только увижу это и возьму в руки. Возможно, я испорчу это под приливом эмоций, чего нельзя допустить. Осаму не боялся смерти, в отличие от меня. По крайней мере, чужой. Может, я слишком сентиментальный и меня легко вывести из равновесия, но у меня всегда была высокая потребность в защите других и чувстве нужности. Я также всегда боялся умереть в одиночестве, а он пошёл и сделал всё под покровом ночи, совершенно один и никому не позвонив для прощания. Если бы он только позвонил. Я бы побежал за ним. Возможно, я думаю о себе слишком много. Единственный сын умер у семьи Дазай, а его оплакивает мальчик, который, вероятно, даже не был важен для Осаму. Если ничего не рассказывал, значит было не надо. Такие мысли вертелись у меня на протяжении всего времени, колеблясь от уверенности в нашей близости, до полного обесценивания важности нашей связи. Я не буду врать, я эгоистично думал о себе и что мне делать дальше, заботился ли он о моих чувствах. Хотя мне стоило подумать что чувствовал он, но я и думал об этом. Мой дорогой всегда был скрытен в своих мыслях, это целые лабиринты, и я сомневаюсь, что из них были выходы. Мне нужно было научиться жить дальше. Мой разум на подкорке боролся. Как мы можем оставить его позади? Однако логически я понимал, что мне это нужно, меня отпустит и время лечит, оставляя лишь потускневшие шрамы, о которых можно будет рассказать позже другому человеку с ностальгией. Я не знаю, как я с этим справлюсь, чёрт возьми.