В горе и в радости

      — …Разные мы, Анастасия Андреевна, всё-таки разные.       Настя медленно выдохнула. Она слушала его, и очень внимательно, и чем больше он говорил, тем чернее становилось у неё перед глазами. Словно у неё в груди, сдавив сердце и стиснув легкие, образовалась зияющая пустота, засасывающая в себя всё вокруг: краски, воздух, мысли.       Сердце стучало всё быстрее, не успевало прогонять по венам закипающую кровь. Пружина сжалась так сильно, что стало физически больно — от стиснутых до скрежета зубов, от впившихся в ладони ногтей.              — Всячески уважаю ваши стремления… Честь имею.       С неё хватит.       Пружина с треском распрямилась, проломив грудную клетку, выпуская всю боль наружу. Звон пощёчины разнёсся по улице. Некоторые прохожие принялись крутить головами в поисках источника звука. На щеке у новоиспеченного полицмейстера Архангельской губернии, Тараса Петровича, расцвел красный отпечаток ладони.       Тарас моргнул. Щека теперь нещадно горела, но от крошечного огонька в сердце его бросило в жар куда сильнее. Неужели она…       — Как ты смеешь, — прошипела Настя.       Боже, он никогда не слышал, чтобы она так разговаривала. А какие у неё были большие блестящие глаза — того и гляди, начнут метать молнии. Он ведь не смотрел на неё, пока говорил — куда угодно, но не на неё. Боялся, что не выдержит, не сможет.       А вот теперь посмотрел. И, кажется, не выдержала именно она.       — Как. Ты. Смеешь? — повторила она чуть громче.       — Анас…       — Тарас!       — Настя… — машинально исправился Тарас. Действительно, какая тут уже Анастасия Андреевна… — Я не…       — Ты. Опять. Решил. За меня, — отчеканив, Настя медленно выдохнула жалкие остатки воздуха. Её трясло, перед глазами плясали мушки. Она всерьёз опасалась, что лишится чувств до того, как успеет высказать всё, что думает.       Брови Тараса поползли вверх.       — Ты… ты ведь говорила… — пробормотал он, судорожно прокручивая в голове их последние попытки договориться. Она ведь тогда ясно сказала: любимое дело…       — Мы. Оба. Слишком. Много. Говорим!       Настя, даже не пытаясь понизить голос, вскочила со скамейки и принялась ходить перед ней взад-вперед. Тарас поднялся следом, но она рявкнула: — Сядь! — и он осел обратно.       Проходившая мимо парочка едва не свернула шею от любопытства, но поймав злобный взгляд Тараса, поспешила ретироваться.       — Настя, держи себя в ру…       — Не хочу! — она всё-таки сорвалась на крик. — Не хочу! Хватит мне указывать, хватит решать за меня!              Ах, вот оно что.       Плечи Тараса поникли, огонёк надежды в душе затрепетал, почти погас. Она не понимает? Ну что ж, он объяснит.       — Для тебя так будет лучше. Я не хочу тянуть тебя вниз. Не могу дать то, что ты хочешь.       Он проговорил это так спокойно, что Настя остановилась, прислушиваясь. Нет, это какая-то ерунда. Он правда в это верит? Он не может быть прав, ведь ей так больно, так больно!       Она подлетела к нему и снова влепила пощечину, на этот раз по другой щеке.       — Я сама могу взять то, что хочу, — выкрикнула она ему в лицо. — Ты… ты ведь знаешь, ты знаешь меня! Ты был со мной всё это время, ты ведь сам всё видел!       Тарас молчал. Смотрел на неё, не отрываясь. Думал лишь о том, что она убежит в любой момент, и он, может быть, больше никогда её не увидит. Боже, какие же у неё глаза…       — Я ездила в Никольском на телеге, и не жаловалась. Я ползала с тобой по кустам в засадах. Я ездила с тобой по лесам и по глухим деревням допрашивать свидетелей, которые и двух слов связать не могли. Я в мужской одежде в трактир пошла в первые дни в России. И ты мне говоришь, что меня напугают какие-то коровы? Придумал бы что-нибудь дру…       — Тебя напугали гуси…       — Да не гуси!       Она занесла было руку для новой пощечины, но живого места на лице Тараса уже не осталось. Настя всхлипнула, рука остановилась, кончики пальцев невесомо коснулись щеки, огладили границу покрасневшей кожи.       Тарас сидел, боясь шелохнуться. Боялся, что вот сейчас моргнет, и Настя очнется, развернётся и…       Настя закрыла глаза, глубоко вдохнула, выдохнула.       — Архангельск — красивый город. Говорят, там северное сияние, — сказала она, тщательно распределяя по словам остатки выдержки.       Тарас молчал и, кажется, даже не дышал. Его лицо, за исключением щёк, совсем побледнело.       — Или ты возьмешь меня с собой, или…       Вот теперь пора.       Тарас вскочил, притянул к себе Настю здоровой рукой и закрыл ей рот поцелуем.       Всё. Никаких «или».       Ну наконец-то.       Она обвила его шею, не давая отстраниться. Не то чтобы Тарас пытался, но всё же так было спокойнее — знать, что в её силах удержать его рядом, хотя бы на лишний миг. Слёзы у неё по щекам текли ручьем, всхлипы сбивали дыхание. Поцелуй стал мокрым, солёным и сладким одновременно — и как такое возможно?       — Возьми меня с собой, — прошептала Настя, почти не чувствуя припухших, зацелованных губ. — Возьми. В Архангельск. Замуж. Куда угодно. Обещай, что возьмешь.       — Обещаю. И обещаю тебе, что мы вернёмся, — он убрал прядь волос с её лица, вправил в прическу.       — Хорошо, — Настя кивнула. — Хотя... — она покачала головой. — Лучше пообещай кое-что еще.       — Что? — Тарас рассеянно огляделся по сторонам, словно выясняя, где они вообще находятся. Затем взял Настю под руку и медленно повёл вдоль дорожки.       — Пообещай всё-таки не заводить там гусей, — Настя пристально заглянула ему глаза.       Тарас едва не расхохотался. Волна облегчения накрыла его с головой.       — Хорошо, хорошо, Настя. Только кур.       Прохожие продолжали оборачиваться, не в силах вникнуть в суть их перепалки: куры, коровы, свёкла…       Чудные разговоры нынче велись в сердце Петербурга. Ой, чудные.