Он мой худший матч.

Прошла всего неделя, а будто целая жизнь пролетела. Ваня не писал, Настя где-то фоном по-прежнему мелькала в зале, но Алана словно выключила звук у мира. Всё стало тихим, как под водой. Только внутри гул, но теперь этот гул вел её вперёд. Алана сняла квартиру. Сама. Без криков матери, без скандалов, без драм. Просто собрала вещи — чемодан, спортивная сумка, ноутбук, и уехала. Мама даже не пыталась остановить её, только кивнула, будто заранее знала, что дочь вырвется. Она всегда это знала, просто не хотела отпускать. Квартира была…шепотом о роскоши. Высокие потолки, белые стены, большие окна в пол, откуда с двадцатого этажа открывался вид на город, будто на ладони. Ночью он горел тысячами огней — неоновыми вывесками, рекламой, машинами, как огромный механизм, где каждый огонёк — чей-то путь. Гостиная и кухня были объединены: остров из тёмного камня, встроенная техника, серо-белый минимализм с чёрными акцентами. Мягкий угловой диван, подушки в серо-графитовых тонах, тонкий плед, всё, что нужно, чтобы откинуться после тяжёлого дня и раствориться в вечернем уюте. В спальне кровать с высоким изголовьем, постельное бельё цвета мокрого асфальта, тяжелые шторы, что полностью блокировали свет. А ещё ванная — с окном! Представляешь? Она лежала там, в пене, с бокалом игристого, смотрела на звёзды и впервые за долгое время чувствовала: всё будет так, как она хочет. Она сделала себе дом. Не родительскую клетку, не съёмную конуру, а дом, где каждая деталь выбрана ею, где было тихо, где она могла быть собой, без сдержек, без ожиданий, без чужих взглядов. Сегодня в квартире пахло кофе. Она стояла у окна в длинной белой рубашке, босая, волосы небрежно сколоты, в руке кружка, а на губах полуулыбка. На столе валялись приглашения, документы от агентства, визитки, какие-то открытки. Всё напоминало: теперь её жизнь — совсем другая. Но… На заднем фоне в телевизоре мелькали кадры. Шум, голоса, футбольный матч, какой-то важный, какой-то громкий, но она пока не переключалась на это. Слишком красиво было сейчас, в этом утре с кофе, с покоем и с городом, который медленно просыпался внизу, словно кланялся ей: ну что, Алана, готова дальше?

***

Алана стояла у зеркала, завязывая тугую косу. Каждое движение было чётким, уверенным, будто готовилась не просто на матч, а на бой. В каком-то смысле так и было— её бой. Не за медаль, не за признание, а за себя. За ту самую Алана, которую пытались втоптать в землю, превратить в покорную, молчаливую, безопасную, но она была огнём. Она была бурей. На ней был облегающий чёрный спортивный комбинезон с открытыми плечами — по уставу можно, но смотрелось слишком эффектно, чтобы это осталось незамеченным. Куртка тёмно-серая, кожаная, подчёркивала тонкую талию. Кроссовки белые, свежие, словно только из коробки. Минимализм, но в каждом сантиметре вызов. Ключи от BMW X6 M звякнули в руке. Она шагнула в лифт, и пока двери закрывались, посмотрела на себя в зеркале на стенке. Лицо было спокойным, но глаза… в них было нечто опасное. — Порвём их сегодня, — пробормотала она под нос и усмехнулась. Когда она выехала из подземного паркинга, двигатель взревел. Машина скользнула по асфальту, как пантера, готовая к прыжку. Она летела по улицам, плавно, но с напором. Впереди был спорткомплекс, где уже кипело напряжение — зрители, камеры, команды. Этот матч ждали. Все знали: сегодня будет жарко. Но никто не знал, что самый настоящий пожар войдёт туда в лице девушки, которую недавно списали со счетов. Она подъехала к комплексу, заглушила двигатель. Несколько человек обернулись. — Кто это? — прошептала одна из девушек. — Это она… Совицкая. Она не обращала внимания. Вышла. Спокойно, шаг за шагом, как по подиуму. Волосы, кожа, походка — всё кричало: Я вернулась и я не прощаю. Охрана у входа уже знала её. Один кивнул. — Удачи, Алана. Она кивнула в ответ. — Мне не везение нужно. Мне важна цель. Когда она вошла в раздевалку, тишина повисла в воздухе. Пара девочек переглянулись, кто-то попытался улыбнуться, кто-то — спрятать зависть, но никто не смог остаться равнодушным. Потому что в ней было что-то, что не поддаётся словам. Сила, рвущая изнутри. Без страха. Без сожалений. Она знала: Сегодня она разнесёт всё. Сегодня — её день. Алана вошла в зал — и словно упала гильотина. Звук её шагов по глянцевому полу разрезал утреннюю суету команды, как лезвие. Плечи расправлены, подбородок чуть вздёрнут — она даже не притворялась: ей не было до них дела. Ни до шёпотов, ни до взглядов. Она была броней в теле девушки и именно в этот момент, словно по заказу, она увидела Настю. Та стояла чуть в стороне у тренерской скамьи, кокетливо опершись о спинку лавки. На ней был вызывающе короткий тренировочный топ, подчёркивающий плоский живот, и шорты, которые больше напоминали нижнее бельё. Она смеялась звонко, наигранно и что-то говорила Ване, склонившись к нему слишком близко. Коснулась его плеча, потом ещё раз и снова смех, словно они были вдвоём, словно зала, команды и мира не существовало. У Аланы свело челюсть. Даже мышцы на затылке натянулись от ярости. Она остановилась, сложила руки на груди и уставилась прямо на них. Ване не нужно было оборачиваться — он почувствовал её взгляд мгновенно. Его спина напряглась, но он не пошевелился. Настя тем временем шептала что-то ему на ухо, заглядывая снизу вверх. Она специально делала это демонстративно — Алана знала. Настя повернула голову и заметила её. На лице появилась вежливая, фальшивая улыбка. — Привет, Аланочка, — протянула она, отрываясь от Вани и подходя, будто между ними не было ни намёка на напряжение. — Новые кроссовки? Или вся — новая? Аж не узнать. Алана взглянула на неё, как хищник, уставший играть с добычей. — Не переживай, Настя. Пока ты сосёшь энергию с мужиков, я качаю мышцы. Разница только в том, кто из нас потом выходит на пьедестал. Ты — с губами, я — с медалью. Зал замер, Настя открыла рот, но слов не нашлось. Лишь глаза сузились. — Какая же ты… — прошипела она. — Уверенная? — кивнула Алана. — Да, я такая. Она прошла мимо Насти, скользнув плечом по её плечу чуть сильнее, чем стоило бы. Потом подошла к стойке, закинула сумку и начала разминаться, как будто ничего не произошло и всё же она чувствовала на себе взгляд. Ваня стоял на другом конце зала, упершись ладонями в пояс, и смотрел. Без улыбки. Без слов. Но в этих глазах было всё. Знал ли он, что уже поздно? Что она больше не нуждается в спасателе? Что её теперь не остановить? Зал начал заполняться. Вибрация голосов, шум движений, запах пота, магнезии и адреналина — всё смешивалось в раскалённую атмосферу перед матчем. Команды занимали свои места. Кто-то растягивался на полу, кто-то стучал мячом, кто-то дышал, как перед прыжком с крыши. Всё было наэлектризовано до предела. Совицкая стояла у своей стойки, завязывая волосы в высокий хвост. Резинка щёлкнула, как затвор, и в голове прозвучало: сейчас — только игра. Её глаза скользнули по залу, как радар: чужие, свои, тренеры, судьи… и, конечно же, Настя. Та специально села ближе к Ване, демонстративно натягивая на себя обтягивающую форму, словно с экрана рекламного ролика. Лицо глупо-весёлое, плечо к его плечу. Она наклонялась, будто что-то показывала ему на телефоне и, кажется, даже положила ладонь на его колено. «Мразь. Просто липкая, навязчивая, бесстыжая мразь.» Виски у Аланы зазвенели. Пульс в шее стучал, как барабан. «Если я сейчас встану, подойду и вышибу из неё всю силиконовую глянцевость — меня вышвырнут.» И больше никакой команды, никакой карьеры, никакого «дальше». Никаких съёмок. Никакой машины. Никакой победы. Она выдохнула и провела языком по верхнему зубу. — Дыши, сука, дыши, — прошептала себе под нос. — Это твоя игра. Это твой зал. Это ты здесь королева. А она просто тень. Паразит на чужом свете. Кто-то хлопнул в ладони — сигнал к построению. Алана резко поднялась, откинула плечи, прошла к своей команде как буря в теле богини. Судьи уже рассаживались, тренер проверял состав. Ваня оторвался от Насти, словно почувствовал что-то не то, и их взгляды встретились. Алана не отводила глаз. Она смотрела прямо, жестко, как будто через прицел и он понял: не смей лезть, не сейчас, а в голове у неё пульсировало только одно: «Ты — не её. И она — не я. А я — не проебу сегодня ничего. Ни игру, ни себя.» Начало матча было, как выстрел в висок. Сигнал стартового свистка рассёк воздух, будто лезвие. Публика вздрогнула, зал в секунду наполнился гулом голосов, звуками кроссовок, свистами и рёвом судей. Всё завертелось — быстро, яростно, как если бы сама реальность решила сжаться в один длинный, бесконечный момент. Алана метнулась вперёд — резкая, собранная, злая. В её движениях не было даже намёка на робость — только хищная целеустремлённость. Она будто летела по залу, изогнутая и точная, как пуля. Ни одного лишнего жеста, ни одной потери — только выверенная сила, расчёт, инстинкт. Мяч ударился об пол — глухой хлопок, сводящий скулы. Алана поймала его на лету, прокрутилась, ушла от соперницы резким финтом и бросила пас. Аплодисменты. Тренер поднялся с места. Кто-то крикнул её имя. Настя тем временем сидела на лавке и жевала губу. Не играла. Ваня стоял у линии, командуя, взгляд его снова и снова падал на Алaну. Он видел, что её несёт. Она была не просто хороша — она доминировала. — Бросай! — крикнул кто-то. Алана вывернула корпус, прыгнула, и в последний миг — мяч оказался в кольце. Зал взорвался. Она приземлилась, облизала губы и прошла мимо с такой грацией, словно выныривала из огня. Пот блестел на висках. Щёки горели, грудь тяжело поднималась. Она повернулась к Ване, бросила взгляд — и он застыл. Он никогда раньше не видел её такой. «Ни одна Настя не сравнится с этим зверем», — думал он.—«Ни одна.» — Хорош, двадцать третья! — донеслось откуда-то. Она кивнула, не сбавляя темпа, и уже в следующую секунду врезалась в следующую атаку, оставляя за собой шлейф из гнева, жара и безумной, неподдельной мощи. Алана сегодня не просто играла. Она уничтожала. Сигнал начала второго тайма прозвучал, как вызов на бой и Совицкая этот вызов приняла. Она вышла на площадку в абсолютной тишине внутри себя. Всё вокруг — шум зала, разговоры скамейки, скрипы кроссовок, чьи-то выкрики — гасло, будто погружённое под воду. Она ощущала только своё тело, свои лёгкие, сердце, бешено грохочущее в груди. Это было уже не просто соревнование. Это была личная вендетта. Против всех. Против обстоятельств. Против Насти. Ваня стоял у линии поля. Его подбородок был сжат, глаза бегали за мячом — но каждый раз, когда мяч оказывался у Аланы, он замирал. Он больше не тренировал. Он просто смотрел. Как будто не мог иначе. Игра пошла в разнос. Девушка взрывалась каждым касанием мяча — молниеносная, резкая, словно отточенная лезвие. Она рвала игру, будто ткань. Настя — была где-то на поле, терялась, срывалась, злилась, вскидывала руки, опаздывала на подстраховку. Несколько раз пыталась перехватить инициативу, но каждый раз, когда они сталкивались с Аланой, та уходила от неё так легко, как будто Настя и не игрок вовсе, а просто тень. Мелкая, бессильная тень. — Ну где ты, кукла? — бросила Алана после одного из эпизодов, проносясь мимо неё и вбивая мяч точно в кольцо. Настя повернулась, глаза у неё метали искры, но ничего не сказала. Она уже чувствовала — сегодня не её день. И этот день Алана устроила лично. Команда зажглась. Девчонки начали играть с таким вдохновением, что даже тренер в какой-то момент вскочил с места. Алана вытягивала каждого. Она вытаскивала мёртвые передачи, спасала углы, отдавала точные пасы, прыгала в защите, как чертов феникс, и всё это — с лицом, на котором больше не было ничего, кроме ледяной решимости. Когда в одном из эпизодов мяч почти ушёл в аут, она, буквально нырнув в паркет, зацепила его кончиками пальцев и бросила назад — трибуны взорвались. Настя осталась стоять у линии, не успев даже двинуться. Алану подняли с пола под крики: — БОГИНЯ! — ПРОСТО БОГИНЯ! — Двадцать третья, ты убийца! И в этот момент она поймала взгляд Бессмертных. Он не говорил ни слова. Просто смотрел на неё — с чем-то между страхом и восторгом. Она ответила ему взглядом, в котором было только одно: "Теперь ты видишь, кто я есть."

***

В раздевалке стояла тишина, натянутая, как струна. Пар в воздухе, пот, смешанный с адреналином, и обрывки реплик, шепоты, тяжёлое дыхание — всё это сливалось в атмосферу, в которой будто трещал воздух. Алана шла по коридору, слегка прихрамывая — нога после падения тянула, но она даже не думала останавливаться. Победа кипела внутри, как расплавленное железо. Каждой клеткой тела она чувствовала: она сделала это. И тут — голос тренера. Не просто голос — укол, прямой в сердце Насти. — Ты понимаешь, что это не просто провал?— говорил он сдержанно, но в каждой интонации слышалась злость. — Я не могу закрывать глаза на то, что ты творила на поле. Ты вообще играла? Ты даже в защите не стояла — ты просто бегала за Аланой, как собака за машиной. И что это было в конце? Ты мяч потеряла дважды за одну атаку! Совицкая замедлила шаг. Не останавливалась, но слушала. Да, она слышала, как Настя пыталась вставить что-то — голос дрожал, она заикалась: — Я старалась… Я… Просто сегодня не пошло… — Не пошло? — тренер взорвался. — Это не "сегодня". Это уже третий матч, где ты не тянешь. И с Аланой ты не в сравнении. Я не могу держать тебя в команде только потому, что ты кому-то липнешь. Русая чуть усмехнулась. Горько. Чёрт возьми, как это было приятно. Не из мести, не из злости, а из справедливости. Всё встало на свои места. Тренер продолжал, уже более жёстко: — Ты можешь закончить сезон как запасная, но в основу ты больше не выйдешь, а если будешь продолжать в том же духе — катись. Найди себе другую команду, где тебя будут терпеть за красивые глаза. Та не ответила. Алана не обернулась. Она просто шла дальше по коридору, как будто через дым после пожара. Позади рушился чей-то вымышленный мир, где она — главная. Но теперь этот мир принадлежал ей.

***

Алана стояла у своего шкафчика в раздевалке. На скамье рядом лежала её форма, насквозь пропитанная потом и напряжением матча. Она сняла футболку, провела ладонью по шее, где ещё пульсировала кровь от адреналина, и подошла к зеркалу. Свет от ламп бил по её лицу —уставшему, раскрасневшемуся, но победному. Она победила не просто на поле — она победила в этом жестоком внутреннем бою. Снова. Тишину нарушил скрип двери. Настя. Та самая заноза в жопе, которая ещё пару часов назад щебетала возле Вани, как моль на свет, теперь стояла, опустив голову. Макияж размазан, глаза опухшие, подбородок подрагивал. От неё пахло отчаянием и сломанным самолюбием. Совицкая бросила на неё взгляд. Не издевательский, не торжествующий. Холодный. Почти равнодушный. Настя медленно подошла к своей скамье и села, ссутулившись. Несколько минут повисла мёртвая тишина, только где-то капала вода в душевой. — Я… — начала Настя, но слова застряли. Она вытерла слёзы ладонью, как будто это могло стереть то, что произошло. Алана молча натянула джинсы, застёгивая молнию, потом повернулась к ней. — Надеюсь, ты поняла, — тихо сказала она. — Здесь не выживают те, кто строит всё на улыбке и короткой юбке. Здесь — только когтями, только зубами. Или катись. Настя вскинула на неё глаза — злые, обиженные, но молчащие. Она знала: возразить было нечем. И вдруг — дверь распахнулась, и в раздевалку ввалился один из парней из команды — Даня. Он был раскрасневшийся, с бутылкой воды в руке и с широкой улыбкой на лице. — Девки!— прокричал он, — собираемся! Всё руководство проставляется! Победа шикарная — едем в клуб, отмечать как боги! В семь! Адрес скину! Он кинул весёлый взгляд на Совицкую, подмигнул, не заметив другую девушку или просто проигнорировав её, и исчез в коридоре, оставив за собой гул голосов и музыку, доносившуюся из холла. Алана вздохнула, накинула куртку на плечи и взяла спортивную сумку. У дверей она обернулась к Насте. — Хочешь плакать — плачь. Хочешь быть здесь — докажи, но со мной — только по-настоящему. И вышла, оставив позади и шепот, и слёзы, и сломанные амбиции, а впереди уже шумела ночь, полная света, танцев и взглядов и она знала — сегодня ей будет чем гордиться.

***

Алана влетела в свою новую квартиру, захлопнула за собой дверь и скинула сумку в коридоре. Адреналин матча всё ещё гудел в крови, но теперь в ней бурлило другое: злость, гордость, вызов. Ей предстояло появиться в клубе — и она знала, что сегодня будет не просто танцевать. Сегодня она выйдет на второе поле боя. Скинув с себя спортивную форму, она прошла босиком по холодному полу в гардеробную. Там, в самой дальней секции, висело то самое платье, которое она приберегала «на случай, если решит пустить кого-нибудь с ума». Сегодня этот случай настал. Она медленно провела пальцами по ткани — чёрная, как ночь, тонкая, почти невесомая ткань струилась, обтекая изгибы тела. Платье было закрытое спереди, с высоким горлом, но с оголённой спиной, которая спускалась вниз до самых бёдер. Оно облегало, как вторая кожа, подчёркивая талию, линию плеч, и особенно — ноги. Эти ноги, благодаря тренировкам — крепкие, стройные, под напряжённой кожей — были её оружием не хуже удара мяча в девятку. На ноги — чёрные тонкие колготки и остроносые лодочки с ремешками, лакированные, на убийственной шпильке. Волосы она не стала заплетать — наоборот, распустила их, дав мягким волнам лечь на плечи. Лёгкий smoky eyes, влажный блеск на губах, немного сияния на скулы — достаточно, чтобы не выглядеть «слишком», но эффектно — чтобы захотелось потерять контроль. Последний штрих — капля дорогого парфюма на запястье. Пряный, с нотками ванили и кожи, он был как предчувствие чего-то грешного. Она посмотрела на себя в зеркало. Всё было идеально. Она выглядела не просто красиво — опасно. Такой женщине не спорят. Такой женщине подчиняются. Подхватив клатч, она вышла из квартиры, захлопнула дверь и спустилась вниз к своей BMW. Сегодня Ваня забудет, как дышать.

***

Клуб мерцал в огнях, как живая пульсирующая венозная система города — неоновый, дикий, живой. Музыка била в окна даже сквозь закрытые двери, басами проникая в рёбра. У входа толпились гости, охрана, вспышки телефонов, смех, сигаретный дым, аромат парфюма — вечер набирал обороты. X6M подъехала к парадному входу, медленно, с хищной грацией пантеры. Когда она остановилась, всё будто замерло на долю секунды. Водитель открыл дверь, и Алана вышла. Чёрное платье в свете фонарей казалось жидким мраком, струившимся по её телу. Волосы рассыпались по плечам, губы — влажные, слегка приоткрытые. Она даже не смотрела по сторонам — будто знала, что каждый взгляд сейчас прикован именно к ней. Она шла, как буря на каблуках, уверенная в каждом шаге. — Господи, кто это?.. — Это же она... та самая. Из команды. — А Ваня её видел в таком?.. Он выживет вообще? Слова, шёпоты, взгляды — всё отскакивало от неё, как мелкий дождь от стекла. Она шла мимо фейс-контроля, не сказав ни слова — охрана сама отступила, узнав в ней ту, о ком теперь говорили все. Внутри клуб дышал ритмом. Люди уже танцевали, кто-то кричал, кто-то пил, в VIP-зоне всплывали лица знакомых игроков, тренеров, девушек из зала. За барной стойкой пылали лампы, и в воздухе витала смесь алкоголя, пота и ожиданий. Алана вошла внутрь, не теряя ни грамма достоинства, ни капли царственного холодного взгляда. Она прошла мимо групп людей, не оборачиваясь — но каждый поворачивался на неё. Музыка как будто стала медленнее, тише, когда она вошла в основной зал. Их стол был чуть поодаль, в VIP-зоне, обнесённой мягким светом. Она увидела их сразу: Ваня сидел на кожаном диване, облокотившись на спинку, в тёмной футболке, с бокалом в руке. Рядом Настя. Примостилась слишком близко, слишком легко, как будто ей принадлежит его плечо. Алана усмехнулась про себя. «Маленькая девочка играет в женщину? Ну-ну…» Она прошла прямо к ним, будто вся остальная толпа не существовала. Ваня поднял глаза — и его дыхание сбилось. Бокал остался в руке, но глаза… глаза на мгновение потемнели. Он будто бы не знал, как выпрямиться. Настя тут же напряглась. Девушка кивнула всем холодно, почти небрежно: — Поздравляю с победой. Сегодня было жарко. — Тебя не хватало, — пробормотал кто-то из команды, но её внимание было приковано только к одному взгляду. Ваня поднялся. — Ты выглядишь… — Лучше, чем ты когда-либо заслуживал? — перебила она, ухмыляясь и проходя мимо, к свободному креслу. Она села, перекинув ногу на ногу, открывая чуть больше бедра, чем было дозволено приличием — но ровно столько, чтобы сойти с ума. Настя вся сжавшаяся, побледневшая прикусила губу и сделала вид, что что-то пишет в телефоне. А Алана — заказала себе мартини и улыбнулась. Сегодня ночью она играла по своим правилам. И если кому-то суждено было гореть — то не одна она. Совицкая неспешно потягивала мартини. Лёд в бокале предательски звенел, скользя о стенки, как будто отсчитывал минуты до следующего хода. Она казалась отстранённой — смотрела куда-то мимо, подрагивающим пальцем касалась края бокала, играла с оливкой на шпажке. Но взгляд — полуприкрытые глаза с хищной ленцой — всё равно время от времени возвращался к нему. К Ване. Он старался не смотреть, делал вид, что слушает кого-то рядом, что увлечён разговором Насти, которая что-то лепетала, наклоняясь ближе. Но его плечи были напряжены, пальцы на бокале дрожали. И тут в зале заиграла та самая песня. «Манекен» группы Виа Гра —томный бит, мягкий, как прикосновение шелка, и голос, вкрадчивый, почти интимный. Алана чуть приподняла бровь. Узнала мелодию сразу и медленно, как будто по сценарию, перевела взгляд на Ваню. Он сидел напротив, через стол. Несколько человек между ними уже вставали, чтобы пойти танцевать. Музыка втягивала. Игра началась. Алана чуть наклонилась вперёд, будто бы поправляя босоножку. Подол платья скользнул вверх, обнажая чуть больше колена, чем было нужно. Она не спешила. Выпрямилась плавно, с ленивым выдохом, будто только что вернулась из сна. Губы чуть приоткрыты, глаза блестят. Пока никто не смотрел, она медленно скрестила ноги. Ткань платья разошлась, как занавес. Открылась полоска бедра — ровно настолько, чтобы вообразить остальное. Ничего вульгарного, всё тонко и при этом — нестерпимо возбуждающе. Поза будто случайная, но для него — прямой вызов. Ваня взглянул мимоходом и осёкся. Его зрачки расширились, грудь вздрогнула от сдерживаемого вздоха. Он тут же отвёл взгляд, будто обжёгся, но через секунду — снова посмотрел. Уже чуть дольше. Чуть внимательнее. Алана сидела, будто бы ничего не замечала. Слегка покачивала ногой в ритм музыки, будто манекен, оживший только ради него. Пальцы её скользнули по шее, от подбородка к ключице, затем — по ремешку платья, будто поправляя и снова ничего, но в этом "ничего" — было всё**. Игривый блеск в её глазах усилился, когда она заметила, как он медленно наклоняется вперёд, пытаясь рассмотреть чуть больше. Настя что-то сказала, дернула его за руку. Он вздрогнул, кивнул ей — машинально, но глаза снова искали её и вот тогда Алана позволила себе чуть больше. Она раздвинула ноги. Не резко. Не явно. Медленно. Плавно. Почти незаметно. Как бы устроившись удобнее. Бесконечно грациозно и тень между её ног — в полутьме, под тонкой тканью платья стала внезапно важнее всей вечеринки. Она знала, что он это видел. Видел и теперь уже не мог не видеть. Бессмертных побледнел, потом покраснел. Рука его сжалась в кулак, он будто бы замер на секунду, потеряв контроль над дыханием. Алана бросила в его сторону короткий взгляд — взгляд женщины, которая знает, что в её власти — мужчины, слова, ритм музыки и эта ночь. Она чуть улыбнулась почти невинно и отвела глаза. Он больше не слышал ни музыку, ни Настю. Только видел её. В этом чертовски чёрном платье. С этой тихой, ледяной, обжигающей провокацией. Девушка допила мартини, оставив на краю бокала мокрый отпечаток губ. Посидела ещё минуту, будто в ожидании чего-то, а потом поднялась. Без слов, не оглядываясь. Просто встала и направилась прочь — сквозь толпу, между танцующих, через сияние неона, в сторону выхода на террасу. Она шла медленно, уверенно, каждый шаг — как удар метронома. Никто не посмел её остановить. Ваня заметил это движение сразу. Глаза метнулись за ней, сердце глухо ударилось о рёбра. Он смотрел, как она исчезает в проходе, и уже не слышал Настю, всё ещё что-то говорящую, прикусывающую соломинку от коктейля. Он встал, не извинился, не сказал ни слова, просто пошёл за ней. Вечерний воздух на террасе был прохладным, пах мокрым асфальтом и сигаретами. Вдалеке горел город. Музыка приглушилась, как будто провалилась вглубь клуба. Алана стояла, прислонившись к перилам, спиной к нему. Она знала, что он здесь. Почувствовала ещё до того, как он приблизился. — Зачем ты это делаешь? — спросил Ваня тихо, хрипловато. Она повернула голову наполовину. Тени скользили по её лицу, делая взгляд ещё темнее. — Что именно? — голос был низкий, почти ленивый. — Сижу? Дышу? — Ты знаешь, о чём я. Она усмехнулась, отворачиваясь к огням города. — Забавно, обычно ты молчишь. А тут вдруг слова. Он шагнул ближе. Ещё шаг и между ними осталось меньше метра, но он не дотрагивался, просто стоял, почти разгорячённый, почти униженный. — Алана… — выдохнул он. Она резко повернулась, взглянув прямо в его глаза. — У тебя есть Настенька, — сказала она чётко. — Такая мягкая, нежная. Она смотрит на тебя, как щенок. Зачем ты здесь? Ваня опустил глаза. Сжал челюсть. Помолчал. — Ты... с ума сводишь. — Я? — Алана фальшиво удивилась. — Я ничего не делаю. Это всё твои фантазии. Она сделала шаг вперёд, почти касаясь его плечом. Говорила теперь совсем тихо, почти в ухо: — Хочешь — смотри. Хочешь — следуй. Но не забывай, кто ты. И что у тебя есть. Она провела пальцем по вороту его футболки, едва-едва касаясь кожи. Только на секунду. Только чтобы потом отнять руку и отойти. — Иди к ней, Ваня, — прошептала она, уже отступая в темноту террасы. — Пока я не решила поиграть дальше. Он стоял неподвижно. Горло пересохло. Сердце стучало где-то внизу живота. Хотел сказать что-то — но слов не было. Алана исчезла за стеклянной дверью. Лёгкий аромат её духов ещё витал в воздухе, как послевкусие греха. А он остался. Один. С Настей — там, внутри. Но в голове — только она.

***

Алана вошла обратно в клуб, будто ничего не произошло. Губы изогнулись в ленивой полуулыбке, шаг стал чуть быстрее, чуть размашистей. Теперь в ней было меньше холодной царственности — и больше пыла. Она шла, как комета, без тормозов. Бар встретил её как старого друга. Неон, стекло, запах лайма и алкоголя. Она ткнула пальцем в меню, даже не глядя, и бармен уже наливал ей первый шот. Потом второй. И третий. — За свободу, — прошептала она сама себе. — От воспоминаний. Она пила быстро. Резко. Без привычной грации. Каждый глоток как пощёчина прошлому. Алкоголь полыхал в ней, как керосин. Девушка смеялась звонко, слишком громко. Закидывала голову, курила, позволяла себе почти всё. На её губах пульсировало отчаяние, завёрнутое в дерзость. Кто-то подошёл сбоку. — Алан, ты чего творишь?.. — знакомый голос, может, из команды, может, просто старый тусовочный друг. — Ты в хлам. Пошли, я тебя отвезу. Ну серьёзно, это уже не круто. — Что не круто? — Она обернулась. Волосы чуть прилипли к вискам. Глаза блестели. — Бухать в одиночестве или жить среди людей, которые делают вид, что тебя не хотят, а потом бегут за тобой ? — Слушай, — парень поморщился, — тебе реально надо домой. И тут появился он. Ваня. Он будто вынырнул из толпы, настороженный, напряжённый. Весь в себе, но с острым, резким взглядом, который искал только её. Он подскочил к бару, пронзительно взглянул на Алану, потом на парня рядом. — Я отвезу её, — сказал он коротко. — Слушай, может, не надо? — друг пожал плечами. — Ты с ней... ну, вы же… — Я. Отвезу.— Ваня сказал это так, что стало понятно спорить бесполезно. Парень отступил, махнул рукой. — Окей, удачи. Только сам потом не жалей. Алана засмеялась. Тихо. Устало. — Ванечка. Как благородно. Спасаешь дам в беде? Или хочешь быть последним, кто меня видит в аду? — Ты в хламину, — сказал он спокойно, но голос дрогнул. — И что? Ты же видел меня и хуже, — она хмыкнула. — Или нет? Напомни, ты тогда сбежал. — Пошли. — Он подошёл ближе. — Не трогай меня, — предупредила она. И всё же позволила ему встать рядом. Чуть пошатываясь, бросила в бармена: — Последний. Слово даю. — Уже не наливаю, Алана, — тот сжал губы. — Ты упадёшь. — А ты не поймаешь? — Она усмехнулась, потом бросила взгляд на Ваню. — Или это его роль теперь? Он молчал. Просто взял её за локоть. Легко, но уверенно и она пошла. Они вышли снова на улицу. Машины, ночь, холодный ветер сорвал с неё остатки жара. Она немного дрожала, и он снял с себя куртку. Накинул на плечи. Она не поблагодарила. Только бросила через плечо: — А Настенька знает, что ты со мной? — Не начинай, — хрипло. — Это ты начал, Ваня. На террасе. Смотришь, гонишься, ловишь. А потом… — она обернулась, в свете фонаря её глаза были почти безумными. — А потом делаешь вид, что всё под контролем. — Я не могу отпустить тебя вот так, — сорвалось с его губ. — Почему? — еле слышно. — Потому что я тебя пугаю? Он замолчал. — Потому что я напоминаю тебе, кто ты на самом деле, — прошептала она. Ваня почти силой увёл её к машине, хотя она упиралась не физически — морально. Вся её походка, взгляд, каждое слово — вызывали, бесили, искушали. Алана была в состоянии того самого надлома, когда человек уже не пьян — он просто разрушен. Они дошли до её BMW, и она резко остановилась, качнулась. — Ой, ну вот и приехали. Ключи, кстати, в моей сумке. Но ты же не посмеешь туда залезть, да? Это же, прости, интимно. — Заткнись, — пробормотал он и без стеснения сунул руку в её сумку, которая болталась на её плече. — О, вот он, мужчина моей мечты, — протянула она с ленивым ядом. — Ни «пожалуйста», ни «можно» — сразу лапы в женскую сумку. Мама бы гордилась. — Ты сейчас ещё что-нибудь скажешь, я тебя просто посажу в багажник, — бросил он, найдя ключи и нажав кнопку разблокировки. — Ммм, угроза насилием. Сексизм. Грубость. Боже, Ваня, я так скучала по тебе, — прошипела она и села на пассажирское, демонстративно закинув одну ногу на другую так, чтобы платье немного задралось по бедру. Он плюхнулся за руль, резко захлопнул дверь и бросил на неё взгляд. — Пристегнись. — Может, ещё тапочки мне наденешь? — лениво буркнула она, но всё же щёлкнула ремнём. — А хочешь, я тебе дам пощёчину? Чтобы ты почувствовал, что живой? — Лучше молчи, — рявкнул он, запуская двигатель. Машина выехала со стоянки. Он держал руль обеими руками, как будто это единственное, что не даст ему врезаться в бетон собственной ярости. В салоне пахло её духами — приторно, дико, опасно. Она не смотрела в окно, а смотрела на него исподлобья, медленно, как кошка перед прыжком. — Ванечка, — тихо протянула она, — а тебе не страшно, что я всё ещё умею делать с тобой вот так? Он не ответил, только сжал руль сильнее. — Ну ладно, молчи. Привычка. Ты всегда молчал, когда я хотела услышать и говорил, когда я уже не хотела ничего знать. Он резко затормозил у светофора. — Слушай, ты охуела. — Поздравляю, — она повернулась к нему с ленивой улыбкой. — Ты только что это понял? Он хотел что-то сказать и не сказал. Просто выдохнул. Бессмертных смотрел вперёд, на дорогу, на ночь. Его скулы были напряжены, губы сжаты. Она расслабленно откинулась на сиденье, держа боковым зрением его профиль. — А Настенька твоя знает, с кем ты едешь? — наконец, язвительно спросила она. — Не твоё дело. — Точно. Потому что ты же святой, верный, сдержанный мальчик. А я безумная, пьяная бывшая. Всё удобно, всё на местах. Хочешь, я тебе помогу ещё больше себя оправдать? — Знаешь, что, Алана? — он повернулся к ней. — Если ты думаешь, что твой пьяный спектакль сегодня хоть на секунду кого-то удивил — ты ошибаешься. Все и так знают, что ты…разъёбанная. Ты просто сегодня дала нам это в 4K. Тишина. Она не пошевелилась. Только прищурилась. — А ты, оказывается, умеешь быть злым. Ммм… возбуждает. — Алана. — Ладно, ладно. Езжай. Довези свою бывшую домой, чтобы потом ночью, лёжа рядом со своей Настенькой, фантазировать, как ты бы хотел трахнуть ту, кого уже не должен. Он ударил по рулю. — Блядь, Алана! — Что? Правда режет, да? — прошептала она. Они подъехали к её дому, но машина не заглохла. Двигатель всё ещё тихо урчал, как будто чувствовал — финал не наступил. Совицкая смотрела в окно, будто не узнавала этот подъезд, как будто тянула момент. Пальцы на коленях дрожали от алкоголя и нервов. Она молчала. Ваня тоже молчал. Уже не злился. Он был — выжат. Опустошён. И от этого ещё опаснее. Потому что за этой тишиной копилось что-то слишком тяжёлое. — Ну, спасибо, шофёр. Припаркую мою машину за углом и можешь съёбывать, — пробросила она с фальшивой насмешкой, открывая дверь. — Заткнись, Алана. Она замерла. Повернулась к нему. — А ты, смотрю, вошёл во вкус. В следующий раз ещё пинка дашь? — Да заебала ты уже. Она замерла. — Что? Именно в этот момент, как по приказу по радио начала играть песня Егора Крида «Потрачу», словно сами небеса описывали их состояние. Он повернулся к ней резко. Его глаза были тёмными, полными какой-то почти детской боли, гнева, усталости. — Думаешь, ты одна в этом аду варишься? Думаешь, ты одна ходишь ночами по комнате и вылетаешь в тревоге каждое утро, потому что внутри всё трещит? Думаешь, я не чувствую, не помню, не горю? Ты ебанулаcь, Алана.Я не сплю. Я не живу, я, блядь, существую, и каждый день жру себя изнутри за то, что отпустил тебя. Она смотрела на него, не отрываясь. Даже дыхание затаила. — Я слышу твои песни в голове, понимаю твои запахи в толпе. Я, блядь, иду по улице и ищу тебя как ебучий псих. Я захожу в клуб и всё, всё в голове: а вдруг она здесь? А вдруг я увижу? А вдруг хоть на секунду ты посмотришь…—Он замолчал. Проглотил ком в горле, потом резко повернулся к ней.— И, блядь, я тебя люблю.—Впервые в жизни он не пытался скрыть это. Ни взглядом, ни голосом, ни дрожью в пальцах.— Поняла, сука? Люблю. Он выдохнул и в этот момент сорвался. Резко потянулся к ней, схватил за лицо и поцеловал. Не нежно, не аккуратно, а жадно, как голодный поцелует тот кусок жизни, без которого не может дышать. И она — не оттолкнула. Секунду — и её рука скользнула ему на шею, вторая — в волосы. С жадностью. С голодом. Так, будто этот поцелуй был единственным способом не развалиться прямо сейчас. Его губы врезались в её, язык ворвался дерзко, не спрашивая — забирая. Алана сначала замерла, а потом растаяла. Как лёд под пламенем. Её пальцы вцепились в его волосы, дыхание сбилось, и она застонала сквозь поцелуй, приглушённо. Она не могла и не хотела сопротивляться. Это было всё, о чём она не смела думать. Он оторвался на долю секунды, их лбы соприкасались. — Я не могу без тебя, слышишь? Не могу. Она смотрела в его глаза и перелезла к нему на колени. Молча, плавно. Платье задралось, ноги обвили его бёдра. Она сидела на нём, тяжело дыша, их лица — в сантиметре. — Тогда не отпускай. Хоть раз не отпускай. Он схватил её за талию, сжал, словно боялся, что она исчезнет. Их губы снова слились. Глубоко. Медленно. Бессовестно. Машина закипела от внутреннего жара, окна покрылись испариной, и весь мир остался где-то там, за стеклом. Здесь были только двое. Он и она. Слишком больно. Слишком сладко. И, кажется, слишком поздно.

***

Алана с трудом попала ключом в замочную скважину, и едва дверь захлопнулась за ними. Дверь её квартиры захлопнулась со стуком. Они ввалились внутрь, не размыкая поцелуя. Его руки с жадностью шарили по её телу, будто боялись потерять контакт даже на секунду. Она тянула его за ворот, пальцы скользили по шее, по ключицам, хватались за волосы, не давая отстраниться. Они с трудом добрались до стены в коридоре Алана оттолкнулась спиной, дыхание сбилось, грудь ходила вразнос. — Закрой, — выдохнула та. Он обернулся, щёлкнул замком, и уже через секунду прижал её к стене, вжимая бёдрами, крепко, с хрипом. — Ты с ума меня сводишь…— прорычал Ваня ей в губы, в шею, в кожу, в каждый миллиметр. — Так сойди, — прошептала она и, наклоняясь к уху, добавила: — Я жду этого с первой нашей встречи или с той ночи, когда ты меня оставил. Он взорвался. Как будто что-то рвануло внутри. Он поднял её, обхватив за талию, она закинула ноги на его бёдра, платье задралось, и вся её кожа будто светилась от жара. Они двигались наощупь, вгрызаясь друг в друга губами, пальцами, дыханием. Смех, шепот, стоны — всё вперемешку. Она царапала его спину, он срывал с неё ткань, будто она мешала дышать. Ваня нес её в комнату, не отпуская, не останавливаясь ни на секунду. Уронил её на кровать, навис над ней, тяжело дыша, смотрел в глаза — в затуманенные, полные огня. — Ты хоть представляешь, как ты меня ломаешь? — хрипло спросил он. — А ты как собираешь меня обратно, — прошептала она и провела пальцем по его губам. — Только не останавливайся. Ни сейчас. Ни этой ночью. Он опустился к ней, горячее дыхание коснулось её шеи, груди, живота. Она выгнулась, прикусила губу, застонала тише, но сдержать себя не смогла. Его пальцы, его язык, его тело — всё двигалось в унисон с её желанием. Они будто растворялись друг в друге, границы исчезли, остались только трепет, напряжение, искра за искрой, пока не разгорелся настоящий пожар. Она кричала его имя, он шептал ей, как не может без неё жить, как искал её в каждой, а находил — только пустоту. Они теряли счёт времени. Одежда валялась на полу, простыни скомканы, кожа в поту и мурашках, но никто не хотел, чтобы это заканчивалось. Это было не про секс. Это было про боль, про нежность, про разорванные нервы, про признание в прикосновениях. И когда всё затихло, когда дыхание начало выравниваться, он лежал рядом, гладя её по волосам, а она положила голову ему на грудь. — Ты ведь всё равно уйдёшь, да? — тихо спросила она. Он закрыл глаза, крепко прижав её к себе. — Только если ты меня выгонишь.

***

Свет пробивался в комнату сквозь тонкие занавески, рисуя на полу мягкие полосы. Было ещё рано, город только просыпался, а внутри — всё будто замирало. Воздух пах кожей, потом и чем-то, что не спутать ни с чем: жаркой ночью, полной желания и боли. Алана открыла глаза первой. Несколько секунд она просто лежала, разглядывая потолок, потом медленно повернулась на бок. Ваня спал рядом, полуголый, с лёгким беспорядком в волосах, с дыханием глубоким и спокойным. Его рука всё ещё лежала на её талии, словно даже во сне не мог позволить ей уйти. Она не пошевелилась. Только смотрела. Он был красив. Чёрт возьми, слишком красив, чтобы это было безопасно. На скулах лёгкая щетина, на шее следы её зубов, тонкая линия губ чуть приоткрыта. Алана прикусила нижнюю губу и улыбнулась уголком рта. В голове снова и снова прокручивались фрагменты прошлой ночи. Как он вжимался в неё, будто хотел спрятаться от всего мира. Как срывал с неё платье, почти с мольбой. Как стонал её имя — не один раз, а будто с каждым движением оно вырывалось из него само. Она помнила, как он шептал: «Ты моя. Всегда была, чёрт тебя дери.» И как она отвечала, задыхаясь: «Тогда докажи. Держи меня так, чтобы я забыла, кто я.» Это было не просто телом. Это было душой. Алана поднялась на локте, укрылась простынёй, хотя под ней было жарко. Провела пальцем по его груди, по ключице. Он не проснулся — только глубже вздохнул, и брови чуть дрогнули. Она улыбнулась шире, нахмурилась и снова откинулась на подушку. «Вот же ты, ублюдок»,— подумала она. — «Сначала разбил, потом пришёл с клеем. А я, дура, снова растаяла.» Ей хотелось снова к нему прижаться, но внутри — уже начинался бардак. Настя. Команда. Они. Эта ночь. Эти слова. Эта постель. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. — Блядь, — прошептала тихо, — ну почему именно ты? Рука Вани вдруг шевельнулась. Он застонал и перевернулся на бок, ближе к ней, почти на автомате прижавшись, уткнувшись носом в её шею. — Ммм… — пробормотал, — ты ещё тут… Алана не ответила. Только провела рукой по его затылку, сжала пальцы в волосах. — Просыпайся, чемпион, — сказала она уже громче, но всё ещё мягко, с хрипотцой от недосыпа и воспоминаний. — Доброе утро. Проблемка вышла, ты вчера перестарался. Он чуть приоткрыл глаза, посмотрел на неё снизу вверх, и в уголках его губ появилась та самая, его фирменная, разрушающая улыбка. — У меня всегда проблема, когда ты рядом, — прошептал он, подтягиваясь к ней. — Особенно когда ты вот так смотришь… Алана положила палец на его губы. — Нет-нет. Не начинай. Мы и так натворили, кажется, достаточно. — Достаточно? Ты уверена? — Уверена, — прошептала она. — Хотя... Она легла обратно, потянулась, простыня съехала с плеча, обнажая её ключицы, чуть ниже — изгиб груди. Ваня сглотнул, снова прилип взглядом. — Ты хочешь продолжения? — спросила она, лениво, почти насмешливо. — Я хочу всё, — ответил он серьёзно. — Но сначала кофе. И, может, ещё раз. Чисто… чтобы запомнить. Она засмеялась. Легко, искренне. — Иди варить, герой. Я пока попробую понять, какого чёрта ты снова под кожей. На кухне пахло кофе и чем-то поджаренным. Алана стояла у плиты в одной только его футболке — длинной, почти до середины бедра, с мятой тканью и запахом табака и ночи. Волосы спутанные, кожа чуть розоватая после душа. Она едва касалась пола босыми ногами, перемещаясь по плитке, как кошка: тихо, плавно, будто в голове всё ещё играет музыка их прикосновений. Ваня вышел из ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем. На нём были только тёмные спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Он остановился в дверях кухни, уставившись на неё. Молча. Алана чувствовала его взгляд кожей. Не оборачивалась сразу, только чуть сильнее наклонилась за кофейной кружкой, намеренно. Просторная футболка натянулась по спине, приоткрывая бёдра. Она улыбнулась уголком губ. — Тебе выдать завтрак в постель, или сам дотащишься? — лениво бросила она, наконец оглянувшись через плечо. — Ни хрена себе вид, — выдохнул он. — И после этого ты ещё что-то про завтрак говоришь? Он подошёл ближе, обнял её со спины, прижавшись горячим телом. Его ладони скользнули по её животу, остановились на бёдрах, притянули ближе. Он зарывался лицом в её шею, водил носом вдоль линии челюсти, касался губами плеча. — Знаешь, — пробормотал он, — если бы я не знал, что ты существуешь, я бы, наверное, тебя придумал. — Ты придумал бы психованную, упрямую и вечно язвительную дуру? — фыркнула она, поднимая брови. — Если она будет так варить кофе и ходить в моей футболке — да, с удовольствием, — он усмехнулся и, развернув её, поцеловал. Поцелуй был уже не жадный, не рвущий на части, как ночью. Он был медленным, влажным, затяжным — таким, каким целуются только после того, как уже всё сказано телами. Алана провела пальцами по его груди, задержалась на животе, ощутила дрожь под кожей. — Может, и не стоит завтракать? — прошептала она, не отрываясь. — Подожди… если мы сейчас снова начнём, я точно никуда сегодня не уйду. — А кто сказал, что ты должен уходить? Она обняла его за шею и прижалась крепче, а потом вдруг, неожиданно для него, отстранилась и села за стол, подгибая ногу под себя. — Ешь. Пока не остыло. А потом посмотрим, что с тобой делать. Он сел напротив, не отрываясь от неё взглядом. Её глаза светились мягко, не так, как ночью — не яростью, не болью, а чем-то тёплым и опасно уютным. — Ты смотришь на меня, как будто я снова твой, — сказал он. Она взяла тост, откусила, облизала губы. — А ты смотришь, как будто хочешь, чтобы я снова была твоей. — Я хочу этого, — сказал он твёрдо. — Только теперь по-настоящему. Без полумер. Без фальши. Алана не ответила. Только поставила локти на стол и чуть наклонилась вперёд. — А знаешь, что самое опасное в тебе, Ваня? — Что? — Ты умеешь делать мне хорошо, и при этом — верить тебе страшно. Он замер, а потом встал, подошёл, взял её лицо в ладони, поцеловал в лоб, в нос, в губы — долго. — Ничего не бойся. Я не уйду. Ни сегодня, ни завтра. Алана закрыла глаза и впервые за долгое время — поверила.

***

Собирались они неторопливо, но с той слаженной уверенностью, как будто делали это не впервые. В квартире царил полумрак — жалюзи ещё были закрыты, солнечные полосы только начинали пробиваться сквозь щели, ложась на пол и стену тонкими золотыми линиями. Алана стояла перед зеркалом, собирая волосы в хвост. Он наблюдал за ней, облокотившись на косяк двери, с чашкой кофе в руках. Не улыбался — просто смотрел и в его взгляде была такая тишина и такая гордость, как будто он смотрел на кого-то, кем восхищается по-настоящему. — Ты так и будешь пялиться? — не оборачиваясь, спросила она, заплетая резким движением хвост. — Ага, — просто ответил он. Она закатила глаза, но краешек губ всё же дёрнулся в полуулыбке. — Возьми мой чёрный рюкзак, пожалуйста. Там форма. Он кивнул, поставил чашку на стол и пошёл в её комнату. Нашёл рюкзак, закинул себе на плечо. Было странно чужой рюкзак, её вещи, запах духов, который остался на ручке… и в то же время всё это будто уже не чужое. Когда они вышли из подъезда, воздух был уже теплым, пахло весной и мокрым асфальтом. Алана шла чуть впереди, на ходу надевая наушники. Ваня догнал её и просто пошёл рядом. Без слов. Это было просто — шаг в шаг, плечо к плечу. Возле машины он молча открыл ей дверь. Она только бросила взгляд: — Джентльмен проснулся? — Всегда был, ты просто редко это замечаешь. Она села в салон, устроилась удобно, подтянула колени к груди и повернулась к окну. Он сел за руль, завёл двигатель. Музыка заиграла негромко — её плейлист, один из тех, что она включала по вечерам, когда сидела с книгой или писала в блокноте. — Тебя как встречать — как тренера или как типа, с которым я сплю? — лукаво спросила она, не отрывая взгляда от окна. — Желательно как человека, который знает, как работает твоя спина, — спокойно ответил он. — И может спасти тебя от очередного рецидива, если ты, как обычно, начнёшь прыгать через себя. Алана хмыкнула. — Убедительно. Значит, просто как умного мужика. Они ехали по проспекту, утренние улицы разрезали тени деревьев. Машина неслась мягко, уверенно, как будто дорога принадлежала им. Где-то вдали мелькала афиша с надписью о предстоящем турнире — Алана даже не заметила, а Ваня уловил взглядом и усмехнулся. Потому что знал: скоро её лицо будет на этих щитах. Потому что она — другая. Потому что когда она выходит на ковёр — мир замирает. У спорткомплекса она вышла первой. Расправила плечи, закинула рюкзак за спину. Волосы чуть растрепались на ветру. И даже в спортивном костюме, даже без макияжа — она всё равно выглядела как сила, которую нельзя не заметить. Ваня подошёл сбоку. Рядом с ней — высокий, спокойный, собранный и в этом не было показного превосходства или позёрства. Просто два человека, которые знали, кто они и чего стоят. Он взглянул на неё, когда они подошли ко входу. — Готова? — Всегда, — ответила она, прищурившись, — ты же знаешь. И когда она толкнула дверь спортзала, он поймал себя на мысли, что ему не нужно касаться её, чтобы все вокруг поняли — она его, и он её, пусть пока без слов и без признаний. Потому что их общая тишина звучала громче любого "люблю". В зале было прохладно, пахло магнезией, свежевымытым полом и потом. Щелчки розеток, тихие команды тренеров, звон растяжек — всё сливалось в знакомый рабочий шум. Пространство, где никто не играл роли — здесь каждая капля пота стоила медали, каждая травма была как плата за право быть на вершине. Алана переоделась быстро, собрала волосы в тугой пучок. Чёрный тренировочный топ, плотные леггинсы — и взгляд, который не отражал ни усталости, ни недосыпа, ни вчерашней ночи. Только сосредоточенность. Только цель. Ваня уже стоял у снарядов, просматривал табличку с программой. Кивнул ей, без улыбки, но с тем особым теплом в глазах, которое видит только тот, к кому оно направлено. Тренировка началась. Алана вошла в привычный ритм — растяжка, техника, связки. Двигалась быстро, чётко, будто каждая мышца знала, что от неё хотят. Она не разговаривала, не шутила — только короткие взгляды с Ваней, когда он что-то показывал, поправлял, отмечал движение. И тогда — в дверях зала появилась Настя. Она вошла с бутылкой воды, в светло-розовом топе, с аккуратным макияжем, который вряд ли держался дольше разминки, но производил эффект. Её глаза скользнули по залу — и остановились. Конечно же, на них. Бессмертных как раз подошёл к Совицкой, положил руку на её поясницу, чтобы поправить выворот. Алана не вздрогнула, не обернулась. Как будто между ними — ничего. Но Настя всё видела. Она резко опустила взгляд и подошла к другой части зала, где тренировалась младшая группа. Но изредка, она всё же смотрела. И каждый раз ловила себя на ощущении, будто стала лишней в комнате, где все роли уже давно распределены. — Хорошо. Ещё раз. С мячом, — коротко сказал Ваня, отходя от Аланы на нужную дистанцию. Девушка сделала шаг, и мяч полетел в воздух. Вращение, изгиб, ловля — чисто. Почти идеально. Он кивнул, но не хвалил. Как всегда. — Лучше, — только и сказал. Настя смотрела. Она смотрела, как он на неё смотрит. Не как тренер. Не как друг. А как будто гордится. Как будто принадлежит. Её губы сжались в тонкую линию. А потом русая повернулась к ней, на секунду встретившись взглядом. И в её глазах не было злости, ни зависти, ни снисхождения. Только прозрачное спокойствие. Как у человека, который больше не боится. Потому что знает, что он на своём месте. — Перерыв 10 минут, — сказал Ваня. — Потом связка. Алана направилась к бутылке воды. Он — за ней, не отставая и Настя осталась стоять посреди зала, среди гулких шагов и ударов мячей о пол. Слишком прямая спина, слишком напряжённые плечи. Она вдруг поняла — всё уже случилось. Между ними. Без скандалов, без драк, без официальных разрывов. Просто тихо сместился центр тяжести и теперь Ваня смотрел на другую.

***

Тренировка закончилась позже обычного. Мышцы гудели, воздух в зале стал влажным от пота и напряжения, разговоры утихли — остались только звуки душа, шорох спортивных сумок, щелчки замков. Совицкая закончила последнюю растяжку и, не торопясь, направилась к раздевалке. Ваня что-то обсуждал с другим тренером, её взгляд задержался на нём. Он был сосредоточен, как всегда после работы, слегка растрёпан, с каплей пота на шее. Чёрт, даже так он был невыносимо притягателен. Она отвернулась, заставляя себя не улыбаться, но Настя уже выжидала момент. Как только Алана скрылась за дверью, та плавно подошла к Ване. Мягкие шаги, игривый наклон головы, натянутая улыбка, слишком широкая для искренности. — Ванечка, — сладко, с неловкой нежностью в голосе, — спасибо за сегодня. Ты всегда так круто объясняешь… Без тебя у меня бы вообще не получилось. Он поднял брови. — Всё получилось бы. Ты не из слабых. Она хихикнула, наклонилась чуть ближе, будто бы в знак благодарности, но слишком затянуто — дыхание обдало его щёку. — Всё равно… С тобой — это совсем другое, — прошептала Настя, глядя снизу вверх, как будто по учебнику женских манипуляций. — А ты… сильно устал? Он чуть отступил, посмотрел на неё спокойно, почти равнодушно. — Нормально. А ты? Девушка медленно пожала плечами, сдвинув лямку спортивного топа чуть ниже, как будто случайно. — Ну, немного… Хочется расслабиться. Может, кофе? Или вина? Только мы с тобой. Как раньше. Слова повисли в воздухе. Вроде бы невинно. Но воздух будто сгустился. Ваня усмехнулся. — Раньше — это раньше. Сейчас у тебя, кажется, другие заботы. И у меня тоже. Его голос был ровным, вежливым. Но взгляд — холодный. Настя почувствовала это. Почувствовала, как осталась одна, даже стоя рядом. — Ты ведь понимаешь, что она тебе не пара, да? — тихо бросила она. — Она слишком… холодная. С ней же ни тепла, ни жизни. — У тебя очень хреновое представление о жизни, если думаешь, что страсть — это только улыбки и “погладь меня по голове”. Он обошёл её и направился к выходу. На секунду задержался, не оборачиваясь: — Я тебя когда-то действительно любил, Настя. Но я не слепой. Я вижу, кто рядом со мной сейчас. И ушёл, а Настя стояла, с вытянутым лицом и дрожью в пальцах, чувствуя, как уходит из неё всё — контроль, достоинство, остатки иллюзий.

***

Алана зашла в раздевалку первой, медленно и молча. Дверь за ней закрылась, и она, опершись рукой о шкафчик, глядела в одну точку. Она всё видела. Каждую фальшивую улыбку Насти, каждое движение — как по сценарию дешёвой драмы. И всё же внутри закипало. Не от ревности. Нет. От наглости. От мерзкого ощущения, что кто-то всё ещё думает, будто может позволить себе что угодно. Дверь снова открылась. Шорох шагов. Запах духов. Блядь. — Ну здравствуй, — протянула та, будто ничего не было. Она поставила сумку на лавку и демонстративно начала копаться в ней, будто бы не замечая взгляда Аланы. Алана медленно повернулась. — Ты это всерьёз сейчас делаешь? — голос ровный, опасный. Настя вскинула брови. — Что именно? — То, как ты к нему липнешь. При всех. После всего. — Она шагнула ближе. — Ты всегда была бесстыдной, но это уже даже не стыд. Это отчаяние. Та усмехнулась. — А ты всегда думала, что выше всех. Как будто твоя корона даёт право учить других, как жить. Расслабься. Я просто сказала “спасибо”. — Ты валила на него с полупустым взглядом и соплями в голосе. Думаешь, если прогнёшься пошире, он снова к тебе вернётся? Настя захлопнула шкаф. — Думаешь, ты победила, да? Он с тобой, и всё — точка. Но ты же знаешь, что он не святой. Он вспоминает. Меня. Нас. И ты это чувствуешь. Вот почему ты злишься. Алана подошла вплотную. Их разделяло всего полшага. — Он может вспоминать хоть весь пантеон бывших. Но когда он засыпает — это моя кожа рядом. Когда он дышит — это моё имя между его лопаток. Ты — просто шум в ушах. Блеклый. Утомительный. Настя замерла. — Ты думаешь, что ты такая… особенная? А на деле ты просто ледышка с красивым телом. Знаешь, почему он к тебе тянется? Потому что боится себя. Боится, что с тобой — это как будто “по-взрослому”. Но ему это быстро надоест. Алана ухмыльнулась. — Угу. Сказала девочка, которую променяли. Громко. На глазах у всех. Она взяла свою сумку и кинула через плечо: — А теперь освободи воздух. От тебя пахнет завистью. И вышла, не обернувшись. На выходе из раздевалки стоял Ваня. Прислонился к стене, скрестив руки на груди, с той самой полуулыбкой, от которой у Аланы где-то внутри сразу становилось теплее. Он даже не спрашивал, что произошло. Просто взглянул. Внимательно, чуть дольше обычного. Как будто знал. — Всё нормально? — тихо спросил он. Алана кивнула. Медленно подошла, приподнялась на носках и быстро чмокнула его в щеку. — Уже да. Он обнял её за плечи, уверенно и просто и в этом прикосновении было всё — спокойствие, защита, молчаливое «я рядом». Он знал её. Знал, что не стоит лезть с расспросами. Знал, что её молчание иногда говорит громче криков. Они вышли из спортзала вместе. Солнце уже садилось, окрашивая асфальт в тёплые золотистые оттенки. Ваня шёл рядом, чуть ближе, чем надо. Его рука время от времени касалась её спины — будто случайно, но Алана знала: нет. Не случайно. Просто так он знал, что она здесь. И она — с ним. — Поехали ко мне? — спросил он, не глядя. — Поехали, — ответила она, с той лёгкой полуулыбкой, в которой всё ещё пульсировало напряжение после разговора. Но рядом с ним она снова чувствовала себя целой. В машине они молчали. Музыка была фоном. Он держал руль одной рукой, другой легко сжимал её ладонь. Иногда он бросал на неё короткие взгляды — с нежностью, с уважением, с чем-то, чего она боялась назвать любовью вслух, но что уже давно чувствовала каждой клеткой. Это был их маленький, защищённый мир. Без посторонних. Без Насти. Без ревности. Только она и он. Они ехали по пустынной вечерней дороге, и с каждой минутой мир за окнами машины казался всё тише. Алана смотрела вперёд, не говоря ни слова, чувствуя, как пальцы Вани время от времени сжимаются на её ладони — будто он боялся отпустить. Или просто не хотел. Внутри неё ещё гудела злость от разговора с Настей, но она не позволяла себе сорваться. Не сейчас. Не с ним рядом. Машина резко свернула с дороги к небольшой круглосуточной заправке, где всё было залито мягким неоновым светом, и Ваня, ничего не сказав, заглушил двигатель и вышел. Просто — встал, хлопнул дверью и ушёл в сторону яркого павильона. Алана удивлённо подняла брови. Посмотрела ему вслед. Никаких слов, ни «сейчас вернусь», ни «подожди». Просто ушёл. Она даже не знала, злиться ей или рассмеяться. Прошло пару минут. Потом ещё. Она уже успела открыть Инстаграм, пролистать ленту, закрыть, снова открыть, и наконец — заметила его. Он возвращался. В одной руке — бутылка воды и какие-то конфеты, в другой — букет. Но не просто букет. Это был безумный, пышный, яркий сноп цветов: тюльпаны, пионовидные розы, немного зелени и даже парочка мелких полевых. Беспорядочный, как будто собранный наспех, но отчего-то невероятно живой. Такой, который дарят не для фото, а «вот просто — тебе». Он открыл дверь и, не глядя на неё, протянул букет. — Ну, короче… какая-то хрень получилась, а не букет. Там этот мужик на кассе сказал, что “любовь”, но он, походу, во флористике шарит как я в балете. — Он фыркнул. — В общем, держи. Прости, что не золотая статуэтка. Девушка взяла букет, смотрела на него пару секунд, потом на него. Её губы дрогнули. — Это ты называешь “фигнёй”? — Ну а что, — буркнул он, отворачиваясь и теребя пачку конфет. — Он… странный. Не знаю. Я вообще хреново выбираю. — Нет, — мягко сказала она, прижимая цветы к груди, вдыхая их аромат. — Он идеальный. Как будто ты знал, какие я люблю. Даже если не знал. Он посмотрел на неё, и в глазах вспыхнуло что-то — почти стыдливое, но тёплое. — Я просто… — он замялся. — Хотел, чтобы ты знала: ты не одна. Даже если кто-то ведёт себя как сука. Я рядом. Даже если молчу. Даже если не знаю, как правильно. Поняла? Алана улыбнулась — та, самая кривая, немного дерзкая, немного тронутая. — Поняла. И в тот момент ей захотелось поцеловать его — не из страсти, а из благодарности. За то, что он умеет быть не идеальным. За то, что умеет просто… быть. В салоне снова стало тепло. Она держала цветы на коленях, прижимая их пальцами, а он продолжал вести машину, бросая на неё взгляды — короткие, но полные. Там было всё. И немного флирта тоже. — А вообще, — сказал он вдруг, усмехаясь, — если цветы не понравились, можем остановиться ещё раз. Может, в следующий раз я тебе микроволновку куплю. Это я лучше выбираю. — Микроволновку? — рассмеялась Алана. — Лучше сразу холодильник. Ваня, ну ты и идиот… — Ну, твой идиот, вроде бы, — буркнул он, и оба на секунду замолчали. И ехали дальше. Сквозь ночь, которая была уже не тёмной — тёплой.

***

Они зашли в квартиру молча, почти на цыпочках, будто боялись спугнуть тишину, которая внезапно стала уютной. Алана всё ещё держала в руках тот странный, лоскутный букет — цветы слегка потускнели от вечернего воздуха, но пахли так, что комната сразу наполнилась чем-то живым. Ваня закрыл дверь, бросил ключи в миску у входа и сразу подошёл к ней сзади, обняв за талию. Лоб опустил на её плечо. Молчал. Просто стоял, вдыхал её запах, как будто этим можно было утолить всю нехватку последних месяцев. Она не сразу повернулась — просто позволила ему быть рядом. Это был редкий момент — без слов, без поз, без бронежилетов. — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — пробормотал он, по-прежнему прижавшись к ней. — Тогда пусть не заканчивается, — сказала она так просто, будто это можно было контролировать. Ваня отстранился, посмотрел на неё — внимательно, медленно. Алана ответила тем же. Больше не нужно было ни флирта, ни театра. Он взял у неё из рук букет, положил на подоконник, потом аккуратно снял с неё куртку, как будто она хрупкая, и только потом позволил себе коснуться губами её шеи. Это было не спешно, не вожделенно — но до дрожи. Он провёл рукой по её спине, будто проверяя, не сон ли это. Она обернулась и поцеловала его сама — медленно, с нажимом, тёпло. Без спешки. Без нужды что-то доказывать. Они завалились на диван, сбрасывая ботинки и смеясь тихо, как дети после проказы. Он поправил подушку ей под голову, а она вытянулась, положив ноги ему на колени. Ваня провёл ладонью по её бедру, лениво, почти рассеянно — но этот жест оказался горячее любого словесного признания. Он смотрел на неё, как на сокровище, которое всё это время было под носом, но только сейчас разрешили прикоснуться. — Помнишь, как ты входила в клуб? — вдруг спросил он. — Все тогда смотрели, а я… Я просто охуел. Встал и, по-моему, забыл дышать. — А я это и рассчитывала, — усмехнулась Алана, глядя на него из-под полуприкрытых ресниц. Он кивнул, усмехнулся, провёл пальцем по её щеке и добавил: — Ты вообще знаешь, как опасно быть такой красивой и знать об этом? — Знаю. Особенно когда рядом ты. Он привлёк её ближе, пока она не оказалась на нём, уложив руки ему на грудь. Их дыхание замедлилось, стало единым. Её кожа была тёплой, уставшей после тренировки, но вкусной на ощупь. А губы — как вызов, как обещание. Ваня снова её поцеловал. Жаднее. Дольше. С нажимом, который говорил: *«Я всё ещё тебя хочу, даже когда ты вот так — настоящая, ленивая, растрёпанная».* И это была не страсть ради страсти — это было что-то между заботой и голодом. Горячо, но по-своему нежно. Она положила голову на его плечо, пальцем рисуя круги у него на груди. — Может, всё-таки закажем еды? — лениво прошептала она. — Ты хочешь есть? — Нет. Просто повод остаться тут подольше. На диване. С тобой. Он усмехнулся, снова поцеловал её в висок и ответил: — Я всё равно бы не отпустил.

***

Ночь опустилась на город мягко, без резких теней — будто даже улицы понимали: кому-то сейчас нужно чуть больше тишины и тепла. За окном гудели машины, капли дождя шептали по стеклу. Кровать приняла их, как будто ждала. Простыни были прохладными, но под телами быстро становились тёплыми. Алана лежала на спине, полурасслабленная, с растрёпанными волосами, распущенными по подушке, словно шёлк. Ваня — сбоку, прижавшись к ней всем телом, почти свернувшись, как большой, уставший котёнок. Он дышал ей в шею, медленно, размеренно, будто наконец-то отпустил всё, что давило на грудь. Девушка осторожно провела рукой по его голове, зарываясь пальцами в волосы. Он тихо выдохнул и чуть сильнее прижался. Она медленно проводила пальцами по его волосам, чуть спутанным от душа, от подушки, от всего пережитого за день. Иногда он чуть дергал головой как котенок, которому приятно, но он не может найти, как устроиться удобнее. Её ладонь нежно гладила его по голове, потом — по шее, по линии плеч. Всё в ней было в этот момент матерински спокойным и по-женски влюблённым. — Как ты умеешь так гладить? — пробормотал он почти шёпотом. — Много лет тренировок, — ответила она, улыбаясь. — Ммм… Я бы каждый вечер мог вот так. Просто лечь и никуда больше не идти. — А тренировки? — Пусть без меня проходят. Сегодня весь день был твой. Завтра тоже будет. Она усмехнулась, продолжая водить ладонью по его голове, потом по спине, медленно, будто бы укачивала. Он расслаблялся под её руками, становясь мягким, ранимым, словно котёнок, которого наконец приласкали. — Знаешь, — прошептал он, не открывая глаз, — ты меня спасаешь. — От чего? — От всего. От себя. От одиночества. От желания быть сильным всё время. Она замерла на пару секунд, потом погладила его ещё мягче, как будто каждое его слово попадало точно под рёбра. — Тогда оставайся. Я не прогоню. Он поднял глаза, сонные, мутные, но ясные в одном — он верил ей. — Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса. Как дыхание. Как истина. Алана ничего не сказала, только прижала его крепче, уткнувшись носом в его волосы и её сердце стало стучать как-то особенно не громко, но ровно, будто отбивая ритм их общей тишины. Через пару минут он уже тихо сопел, тепло его дыхания касалось её шеи. Он заснул у неё в руках. Глубоко, с мягкой улыбкой, с лицом ребёнка, которому впервые за долгое время спокойно. А она лежала, гладила его и не могла уснуть. Смотрела на него и понимала: может быть, впервые в жизни всё становится на свои места. Без фальши. Без страха. Без игры. Только она и он и ночь, которая наконец была тёплой не только от одеяла.