agape

agape (ἀγάπη): любовь, любить безусловно; праздник любви

1.

Машина резко тормозит. Голова Джисона ударяется о стекло, и наушники слегка съезжают из-за толчка. Он невольно морщится, но боли нет. Слева от него Чонин вытягивает шею к лобовому стеклу, видимо, пытаясь разглядеть, что происходит. Джисон уже собирается сделать то же самое, но его внимание отвлекает кое-что другое. Рука – Чана – тянется к пассажирскому сиденью. Она задерживается там на мгновение, успокаивая того, кто сидит рядом. Джисон не может разглядеть. Он приподнимается, наваливаясь на Чонина, вжимая щёку в его плечо. Вот оно. Крупнее, чем он мог себе представить, шоколадно-коричневое и смотрит прямо на них – олень. Он стоит, неподвижный, его тёмные глаза словно впитывают яркий свет фар. Джисон готов поклясться, что зверь смотрит именно на него. Он стягивает наушники на шею. — Жуть какая, – тихо говорит Чонин. Джисон слышит улыбку в его голосе. — Оно может напасть на машину? – спрашивает Чан. – Они вообще нападают? Можешь загуглить? — Не нападают, – слышится голос Феликса. Судя по всему, он действительно гуглит. – Ну, вообще-то могут, но этот вряд ли. Чана такой ответ не устраивает. — Я разворачиваюсь, – говорит он и хватается за рычаг переключения передач. – Я не хочу снова тащить машину в ремонт... — Нельзя двигаться, – восклицает Джисон, как будто от этого зависит их жизнь. Хотя... кто знает? Может, так оно и есть. – Надо просто... ну, подождать, пока он сам уйдёт. Он снова встречается с оленем взглядом. Это выглядит нереально: зверь выделяется на фоне чёрного леса, силуэт остро очерчен, будто его видно отчётливо, но всё равно неясно, где заканчивается, где начинается. Олень тяжело выдыхает, пар стелется в воздухе. Он, наверное, напуган. — По-моему, он в шоке, – шепчет Джисон. — Он же сам чуть не врезался в нас, – шепчет в ответ Чан с легким раздражением. Хотя... немного забавно. Джисон прячет улыбку, и вступает в спор – а что ещё тут делать? — Он, – говорит Джисон и показывает на оленя одним только пальцем, боясь, что резкое движение может его спровоцировать, – в своей естественной среде. А мы дорогу через его дом проложили. — Не моя вина, что мои предки два миллиона лет назад взяли в руки камень, – бурчит Чан. – Теперь я должен каждую поездку рисковать жизнью? Вообще-то знак тут должен бы... — Он уходит, – перебивает Чонин. – Медленно, вроде бы. Олень ступает осторожно, то и дело обнюхивая землю. Останавливается, оглядывается. Шаг, еще шаг. К тому времени, как он добирается до обочины, Джисон уже дрожит от сдерживаемого смеха. Щеки надуты, глаза слезятся – кажется, каждая клетка его тела борется с чем-то могущественнее него. — Да-да, не торопись, – говорит Чан нарочито громко. – Не хочу мешать тебе в твоих важных делах. В ту же секунду он заводит двигатель, который с каждым оборотом становится всё громче. Джисон вытирает одинокую слезу из уголка глаза. — Грозный альфа кричит вслед оленю, как только тот уходит за пределы досягаемости. — А то ещё… – Чонин давится смехом. – … «напал бы на машину». — Вот посмотрим, как вы в следующий раз будете отбиваться от гигантского копытного, – ворчит Чан, но злости в голосе нет. Джисон подозревает, что тому даже нравится, когда над ним подшучивают. Он никогда не стремился быть устрашающим, скорее, наоборот, хотел казаться открытым, дружелюбным. Он позволяет друзьям подтрунивать над мелочами – это помогает ему сохранять скромность, несмотря на доминирующие черты. В потоке голосов вдруг выделяется голос Феликса: — Ты бы подрался с оленем ради меня? У Джисона губы складываются в маленькое «о». Он обменивается взглядом с Чонином. Вопрос на миллион. Умрёт ли Чан сегодня? Тишина. Мужчина задумался. Джисону бы не пришлось – он Феликса знает как облупленного. Ответ уже готов слететь с его языка. Ну давай. Это же легко. — Я бы и с львом подрался за свою детку. Неправильно! Глаза Джисона округляются, он выискивает на лице Феликса хоть какую-то реакцию. Сейчас тот должен бы закатить глаза, повернуться к окну, изображая обиду, может даже грустно вздохнуть разок-другой, но вместо этого, когда он глядит на своего соседа, своего друга вот уже как два года, тот... — О, детка, – говорит Феликс, выпячивая нижнюю губу и кладя руку на бедро Чана. – Ты бы правда это сделал для меня? Джисон морщится. Любовь изменила его друга до неузнаваемости. Он надевает наушники обратно, чтобы не стать свидетелем того, что потом никогда не забудет. Правда в том, что Джисон не особо верит в отношения. Когда Феликс познакомил его с Чаном четыре месяца назад, он был уверен, что всё закончится, как обычно: весело на время, бесполезно в перспективе. Но всё оказалось иначе, и Джисон быстро признал свою предвзятость к Чану. Тот не сделал ничего плохого. Он заслуживал шанса. Это Джисон глупо ждал, что Феликс продолжит ходить с ним в бары, флиртовать с незнакомцами, жить без обязательств. Это же ведь весело. Лучше. Кто вообще по собственной воле связывает себя с одним человеком? За окном мелькают сосны, слишком быстро, чтобы сосчитать. Их тут, наверное, тысячи. И уже темнеет. В общем, Чану повезло. Нашел свою омегу, ну и ладно. Джисон набирает в щёки воздуха и держит его внутри пару секунд. Он никогда не найдёт своего. Даже сама мысль об этом вызывает внутренний дискомфорт. Будто он не создан для «оседания», для связи. Воздух тихо вырывается сквозь приоткрытые губы. Да и не важно. Ему и так хорошо. Они приезжают на место около девяти. Пока Чан разворачивает машину, Джисон осматривает окрестности. Дорога, по которой они ехали, привела их к небольшой стоянке, где стоит лишь одна машина, кроме их. Позади – просторная зелёная поляна с аккуратными вымощенными дорожками, ведущими к домикам. Джисон насчитывает шесть штук: по три с каждой стороны. В самом конце участка возвышается большое здание, скорее всего, это лобби. Джисон приоткрывает рот: кругом развешены фонари, на улице уже стоят столы и лавочки, а в некоторых домиках горит свет. Он думал, что такие места существуют только в кино. — Не могу поверить, что твои родители не берут с нас деньги за это, – бормочет он. Феликс фыркает: — Мы для них как лабораторные крысы. Это они нам должны платить. — Чёрт, может, здесь есть демонский алтарь? Или ведьмино логово? – восклицает Чонин и хватает Джисона за плечо. – А может, они построили лагерь прямо на кладбище? По спине Джисона пробегает холодок. Он старается этого не показывать. — Мне кажется, они просто хотят, чтобы Феликс насладился этим местом, пока его не открыли для всех, – говорит Чан, осторожно переводя рычаг в положение «парковка». – Детка, я устал. Давай разгрузим вещи? В темноте у домиков виднеются две фигуры, но без фар Джисон не может понять, кто это. Он прищуривается, сидя на заднем сиденье, пока Феликс и Чан выходят из машины. Чонин, похоже, роется в рюкзаке. А Джисон всё не может отвести глаз от теней, приближающихся к ним. А потом Феликс обнимает одну из фигур – и всё становится ясно. Когда Джисон выходит, суставы будто протестуют, и он тихо стонет. Он чувствует себя стариком. — Чанбин-хён, Минхо-хён, – говорит Феликс и машет рукой в сторону Джисона. – Это Джисон. А это Чонин. Поздоровайтесь. Один из них, с тёмными волосами и вежливой улыбкой, протягивает руку. Джисон делает шаг навстречу. Альфа, без сомнений. Лёгкий запах выдаёт это сразу, но Джисон замечает и другие признаки: как внутри разливается тепло, стоило их ладоням коснуться, как волосы на затылке встают дыбом, когда они столкнулись взглядами. Это... Это нормальная реакция. Такое бывает. Ну, может, не так резко, но бывает. Что-то, заложенное в него при рождении, обратило внимание на парня, признало его. Это нормально. — Ли Минхо, – представляется альфа. – Можешь звать меня хёном, если хочешь. Джисон улыбается, на долю секунды обнажая клыки, и даже не сразу замечает это, пока не отвечает: — А с чего ты решил, что я младше? Минхо разрывает рукопожатие и указывает на Феликса: — Он сказал мне. А, точно. — Разгружайтесь, парни, я серьёзно, – слышится голос Чана у багажника. – Не ты, зайка. Твои я сам возьму, – добавляет он тише, когда Феликс подходит. Джисон подходит к открытому багажнику, ставит руки на бёдра и тяжело выдыхает. На три недели у него два чемодана, большая сумка и гитара. По логике, нужно бы закинуть гитару за спину, сумку через плечо, а чемоданы в руки. Он прокручивает план в голове: сначала пристроить гитару, потом сумку, а затем по чемодану в каждую руку – отлично. Правда, Джисон постоянно отмазывается от походов с Чаном в спортзал. Дома смотреть шоу гораздо интереснее, чем таскаться с потными альфами и штангами. Ну, там не все альфы – только те, которые к нему прилипли. — Помощь нужна? – вдруг спрашивает Минхо, стоя рядом и наблюдая. Джисон поворачивает к нему голову. Другой парень, Чанбин, уже ушёл, прихватив с собой вещи Чонина. Остались только они. Они вдвоём. И странное ощущение, застрявшее в горле Джисона. — Ну... если хочешь. Минхо моргает раз, второй. — Да не особо хочется. Неловкий смешок срывается с губ Джисона. Он чуть наклоняется, чтобы схватиться за чехол гитары. — А зачем тогда спросил? — Я не хочу, но мог бы. Если бы ты попросил. Джисон выпускает очередной нервный смешок, больший похожий на резкий выдох. — Я же попросил, разве нет? – его голос слегка приглушён, пока он роется в багажнике, доставая гитару из дальнего угла. Минхо подходит ближе, попадая в периферийное зрение Джисона, и обхватывает рукой ручку чемодана. Когда он заговорил, его голос был намного ближе и тише. — Наверное, не услышал. Нужна помощь? Да что ж он за человек такой. Джисон закрывает глаза на секунду и тихо отвечает:— Да, пожалуйста. Странное ощущение, будто слова пытались пробиться обратно в горло, а на выходе стекали с губ, как растопленное масло. Во рту остался привкус, одновременно горький и сладкий. Не должно быть так сложно попросить о помощи в таком обыденном деле, он постоянно это делает. Может быть, его разум негативно реагирует на присутствие доминирующего альфы. Может быть, Чан - единственное исключение. Странности какие-то. Они разделяют багаж, одновременно подшучивая друг над другом. Джисон вручает Минхо тяжёлый чемодан, закидывает через плечо другую сумку и дружески шлепает его по спине, улыбаясь. — Только кости береги, сэр! Я не травматолог, – говорит он, с грохотом захлопывая багажник. Берёт оставшиеся вещи и идёт за Минхо. — Тогда я просто подам на тебя в суд, – бурчит Минхо в ответ. Они проходят мимо первых домиков. — А если я тебя с медведями оставлю и убегу? – поддевает Джисон. — Тогда я стану зомби и всё равно тебя найду. Минхо останавливается на секунду, чтобы поправить лямку сумки, и Джисон замечает Чонина с двумя людьми у большого здания позади. Похоже, они чего-то ждут. — Ты не выигрываешь только потому, что ты зомби, – замечает Джисон, когда Минхо снова идёт вперёд. – Тебе же ещё надо меня найти. — У меня будут зомби-силы. — У зомби нет никаких сверхспособностей. Да и вообще их скорее отправят в лабораторию для опытов, – усмехается Джисон. Они делают резкий поворот направо. Минхо снова замедляется, поворачивает голову к Джисону и кивком подбородка указывает на Чонина: — Твой друг? — Ага. На мгновение между ними повисает тишина. Джисон задумывается: стоит ли рассказать о Чонине больше? Может, Минхо этого ждёт? Чтобы они поговорили о Чонине? Но Минхо продолжает неспешно идти, таща его багаж. Приятно, что он помогает, он – ведь не обязан был. Джисон и сам бы справился, пусть и в два захода. — Ладно, может, я и не стану зомби. Просто подружусь с медведями и стану их вожаком. Джисон тихо усмехается. Он только собирается ответить, как Минхо оборачивается к нему с хитрой, почти зловещей улыбкой: — А потом я приду за тобой. По коже Джисона пробегают мурашки. Наверное, от холода. — Заходи, – говорит Минхо, открывая дверь домика свободной рукой. Всё вокруг словно замедляется. Густой запах карамели, растопленной в горячем шоколаде, обрушивается на Джисона. Аромат обволакивает его снаружи и внутри, проникает в его тело и выходит через поры, снова и снова. Волна жара зарождается где-то глубоко в животе, поднимается вверх, ударяет в грудь, как барабанный бой, как сильный толчок, как долгожданное возвращение домой. Это приятно. Слишком приятно. Хотя должно быть наоборот. Это чувство должно было быть грубым, провоцирующим, таким, от которого хочется отшатнуться. Он просто стоит в проходе. Сам не знает, как долго. Ноги будто становятся ватными. Минхо заканчивает расставлять багаж и разворачивается. Джисон не может контролировать свои феромоны. Что, если Минхо заметит? А что именно тут вообще замечать? Тело действует само по себе, будто разум больше не нужен, будто мышцы уже бывали здесь тысячу раз. Тёплый свет из домика манит. Джисон делает шаг вперёд. Потом ещё один. Он медленно заходит внутрь, не проронив ни слова. Внутри просторнее, чем кажется снаружи. Глаза постепенно привыкают к мягкому свету. Он снимает ботинки, опираясь рукой о стену. Лакированная древесина приятно холодит кожу. Ноздри раздуваются. Он тяжело глотает, неожиданно чувствуя сильную жажду. Запах жжёт нёбо и нос. — Всё нормально? – голос Минхо прерывает тишину, но Джисон не смотрит на него. Вместо этого он возится с другим ботинком, двигает его вверх-вниз по щиколотке, чуть сдвигая. Запах напоминает ему жжёную карамель – ту, которую ищешь в конце жаркого дня в шарике мороженого. Или.. или сироп в горячем латте в декабре. Или те дешёвые ириски из детства, купленные в магазинчике на углу. — Да, прости, – бормочет он с кривоватой улыбкой. – Меня укачало в машине. Горький горячий шоколад. Без сахара. Идеальный сам по себе. — Хочешь прилечь? – предлагает Минхо. Джисон наконец бросает ботинок на пол и поворачивается, скользя взглядом по комнате. Минхо может почувствовать его запах? — Две кровати, – говорит он. Они стоят примерно в метре друг от друга. Это хорошо. Значит, запах останется в воздухе на всю ночь. — Левая моя, – поясняет Минхо, его голос звучит уже ближе, но Джисон всё ещё не смотрит в его сторону. Вместо этого он медленно идёт к своей кровати. Та стоит у стены, застеленная белыми простынями и бежевым пледом. Джисон тянется рукой, чтобы потрогать ткань. Приятная. Мягкая. Капля пота скатывается по виску. Он не может собраться с мыслями. Всё пахнет Минхо: обе кровати, ковёр под ногами, багаж, чашка на столике у окна, кресло у камина. Всё вокруг пропитано запахом Минхо. Джисон едва не говорит об этом вслух, но пугается, что запах вдруг исчезнет. Лучше бы исчез. Нет. Нет, он хочет, чтобы он остался. В воздухе, на его коже, на одежде. Это нелепо. Это отвратительно. Нет, нет... это сладко. Так сладко. Он привыкнет. Обязательно привыкнет. Когда он садится на кровать, матрас чуть проседает под его весом. Уютно. Джисон бросает взгляд на Минхо. Тот уткнулся в телефон, челюсть напряжена. Пишет кому-то? Кому? — Хочешь вздремнуть? – спрашивает Минхо. – Остальные собираются жарить барбекю, у тебя есть время. Это могло бы помочь. Перезагрузить его. Да, именно это ему нужно. Жёсткая перезагрузка. — Звучит отлично, – кивает Джисон. Но он всё ещё в уличной одежде. От него, скорее всего, пахнет старой машиной Чана, потом и прочей неприятной смесью. Его взгляд цепляется за чемодан, прислонённый к стене возле двери. Потом снова на Минхо. И снова на багаж. Мышцы натянуты, колени дрожат. Он бы предпочёл не вставать. Минхо всё ещё увлечён телефоном. Джисон шумно выдыхает, специально чуть громче. — Нужна помощь? Нужна. Но сейчас ему хочется просто переодеться. — Чемодан, – говорит он, указывая пальцем. — Какой? – уточняет Минхо. — Красный. — Тогда возьми его. Уши Джисона звенят. Он судорожно сжимает простыню под пальцами. Ладони влажные. — Пожалуйста. Минхо усмехается. Джисон видит это, даже не поднимая головы. И эта ухмылка заставляет что-то внутри него затрепетать. Ему нужно лечь. Нужно уйти. Нет. Ему нужно остаться. Минхо приносит ему чемодан и запах становится только сильнее. Карамель теперь чуть солоноватая, как будто Минхо тоже устал. Они могли бы вздремнуть вместе. Минхо ведь не обязательно уходить. Джисон отодвигает молнию и открывает чемодан. Когда Минхо отходит, его колено громко хрустит. За этим следует забавный, «дедовский» стон. Джисон фыркает, не удержавшись, а затем прикрывает рот пальцами и смотрит на Минхо. — Это не смешно, – оправдывается он. – Я не смеялся. Голос выходит приглушённым, дрожащим и на тон выше. — Ты не уважаешь старших, – говорит Минхо, стоя в дверях и указывая на него пальцем. — Уважаю! Я не смеялся! – поспешно говорит Джисон. Минхо, конечно, видит уголки его губ, которые всё равно предательски тянутся вверх, несмотря на все попытки спрятать их за пальцами. – Я бы никогда. Минхо причмокивает, явно обдумывая судьбу Джисона. Джисон поднимает руку в шуточном салюте: — Клянусь, сэр, больше никогда не засмеюсь! — Значит, всё-таки смеялся. У Джисона глаза на лоб лезут. — Я запутался, сэр. Минхо сначала смеётся через нос короткими выдохами, а потом вслух: тихий, катящийся смех наполняет комнату, проникая под кожу Джисона. Кажется, Минхо заполняет собой каждый его сантиметр, каждую клеточку. Это сводит Джисона с ума. Всё было бы проще, не будь Минхо доминантным альфой. Всё дело в феромонах. Они мешают думать. И Джисон, возможно, скоро скажет об этом. Но не сейчас. Точно не сейчас. Когда Минхо уходит, Джисон переодевается в футболку его старой группы и чёрные спортивные штаны. В домике тепло, но на всякий случай лучше укрыться. Он забирается под одеяло и кладёт телефон на тумбочку между их кроватями. На стороне Минхо лежат часы и кошелёк. Джисон просовывает правую руку под подушку и глубоко вдыхает.

⒉

Жарко. Что-то горит, но дыма нет. Кожа зудит, но почёсывание не приносит облегчения. Невыносимо. Жара разливается по телу от кончиков пальцев на ногах до макушки, а затем оседает. Там, в животе. Нет, ниже, внизу живота, растекаясь волнами по всему торсу. Там тоже чешется, внутри, в месте, куда не дотянуться. Он смотрит вниз. На нём нет одежды. Пальцы скользят по телу, ногти царапают чувствительную кожу. Он продолжает бестолково чесаться, и с каждым движением облегчение отдаляется. Печёт. Пальцы впиваются в кожу живота. Больно. Ему нужна помощь. Веки плотно смыкаются, когда он с усилием разжимает челюсти; сдерживаемый крик прорывается сквозь стиснутые зубы. Джисон открывает глаза. Он почти уверен, что оставил свет включённым. В комнате так темно, что на мгновение кажется, что он всё ещё спит. Потом доносятся смех и голоса друзей, и он успокаивается. Его грудь тяжело поднимается, когда он переворачивается на спину. Странный сон. В комнате дует сквозняк, определённо похолодало. Когда глаза привыкают к темноте, он замечает открытое окно. Именно тогда, сделав глубокий вдох, Джисон медленно осознаёт, что запах Минхо почти выветрился. И это отлично. Избавляет от неловкого разговора. Это хорошо. Нащупав телефон, он включает фонарик, чтобы сориентироваться в домике, и растегивает сумку, вытаскивая и накидывая на себя светло-серый худи. Снаружи светлее. По всему лагерю зажгли фонари, превратив место в нечто волшебное. Будто порхают феи... или мошкара. Феликс, сидящий за столом вместе с остальными, замечает его первым. Вокруг несколько свободных стульев. Джисон насчитывает пятерых человек. — Как раз собирался тебя будить, чувак, – улыбается Феликс, когда Джисон появляется у стола. Тот немного вздрагивает: не холодно, но и не совсем погода для худи. — Спал как сурок, – отвечает он. – А где Минхо-хён? – спрашивает будто так и надо. Будто они знакомы сто лет. Феликс не сердито, но с лёгким недоумением морщит лоб, будто что-то здесь не сходится. Остальные тем временем суетятся с тарелками. — Закуски для барбекю, – кивает Феликс на вход в лобби. На самом деле это скорее большое общее пространство. – С Чаном. Джисон кивает. Зачем он вообще спросил? — Садись, – хлопает Феликс по стулу справа. Видимо, слева место для его парня. — Ребята, это Джисон, – представляет его Феликс. – А это Хёнджин и Сынмин. Джисон учтиво улыбается и коротко кланяется перед тем, как сесть. — Приятно познакомиться. — Слышал, ты приболел? Как сейчас? – это Хёнджин. Красавчик. Напоминает стройную ласку. Омега. — Гораздо лучше, – отвечает Джисон. И правда лучше, видимо, потому что запах Минхо больше не въедается в поры. Где вообще Минхо? Он уже спрашивал? Точно, закуски. Чего так долго? — Джисон, – тихо позвал Феликс рядом с ним. Джисон наклонил к другу ухо и тот продолжил шёпотом, дыхание щекотало кожу. – Я залез в телефон Чана. Не вздыхать. Смотреть прямо. Никаких резких движений. Он поворачивается, отвечая шёпотом: — Зачем ты залез в его телефон? Получается скорее раздражённый шёпот, если честно. — Да не специально! Я просто... – Феликс резко отворачивается. Чан вернулся. И Минхо тоже. – Потом расскажу. Ересь. Теперь придётся хранить секреты особой важности весь ужин. Минхо садится рядом, и снова... этот запах. Джисон впервые за время пробуждения вдыхает полной грудью. Их бёдра соприкасаются. Он сглатывает. Пока Минхо переставляет тарелки на столе, он мягко спрашивает у Джисона: — Хорошо спал? — Не очень. Ответ вырывается сам, будто правда это единственное, что язык готов был произнести. Может, он всё ещё не отошёл ото сна? Минхо слегка наклоняет голову, и Джисон видит его лицо в упор – ближе, чем когда-либо. Он прекрасен. — Почему? Губы внезапно кажутся такими сухими. — У тебя очень длинные ресницы, – выпаливает он вместо вменяемого ответа. Минхо моргает несколько раз. — Мне такое часто говорят. Джисон кивает. Логично. — Что ты там спрашивал? Минхо улыбается, обнажая клыки на одну долю секунды. Достаточно длинные, чтобы выделяться, чтобы глубоко впиваться, брать и брать, пока не насытится. Джисон проводит языком по своим, губы сомкнуты. С такими клыками, как у Минхо можно пометить... Метил ли он? Нет, запах был бы слабее. Чёрт, как же он обалденно пахнет. А думает ли он также о Джисоне? — Я спрашивал, почему ты плохо спал. — К-кошмар. Странный сон, – Джисон не может оторвать взгляд от губ Минхо. Наверное, уже заметно. Нужно смотреть в сторону. Он переводит взгляд на пустую тарелку. Белый фарфор. Аккуратная круглая форма. Хорошая тарелка. Восемь из десяти. — Хочешь рассказать? Жарко. — Это не было... типа... страшно. Что-то горит, но дыма нет. — Тогда что? Там, в животе. — Я был в каком-то месте, и там всё было… красным. Нет, ниже, внизу живота. — Ага. Печёт. — И, кажется, я был в ловушке. Руки движутся, пальцы скользят по телу, ногти царапают ткань одежды. — Звучит пугающе. Было? Да. Нет. — Джисон, пойдём за пивом на кухню. Пальцы разжимаются. Он оборачивается к Феликсу, уже вставшему рядом. Кивает. — Ты красный. Тебе жарко? – спрашивает Феликс по пути. Рот кажется таким сухим, когда Джисон его открывает, чтобы ответить: — Чуть-чуть. Температура есть? Можешь проверить? Они останавливаются, и Феликс прикладывает тыльную сторону кисти ко лбу Джисона. — Хм, вроде нормально. Разве что чуть тепло. Джисон дотрагивается до шеи. Феликс, наверное, прав. Может, он простыл. Это бы многое объяснило. Он выдыхает с облегчением и вместо этого вдыхает аромат Феликса. Цветочный, но сладковатый. Он никогда не умел тонко различать запахи, лишь смутно ощущал их, но этот ему приятен, он успокаивает. Впрочем, Джисон всегда был не слишком хорош в распознавании запахов и феромонов. Видимо, у некоторых людей просто нюх слабее. — Так что там с телефоном Чана? – спрашивает Джисон, заходя на кухню. Феликс запрыгивает на столешницу. — Он был у меня, потому что я потерял свой. Где-то в машине оставил, или типа того. — Правда? Феликс хмурится: — Да. Я не стал бы просто так лазить по его телефону, у него и так с доверием туго, я же говорил. Джисон кивает. Говорил. — Когда я открыл его контакты, – продолжает Феликс, – всплыло сообщение. От сестры. У Чана действительно есть сестра. Всё пока сходится. — Там было написано, цитирую: «Ты поговорил с Ликси о переезде?» Джисон цокает языком:— О переезде. — О переезде, – Феликс жестикулирует. — Значит, он переезжает. — Вопрос – куда? Если его сестра в курсе, значит, это серьёзно. А серьёзный переезд – это смена города, прощание с друзьями, новая работа. Верно? Джисон задумывается: — Может, просто поближе к работе? Ничего глобального. — Тогда зачем ему обсуждать это со мной? – Феликс тяжело вздыхает, его плечи опускаются. Джисон закусывает нижнюю губу, чувствуя, как клыки больно впиваются в неё: — Ты ещё ничего ему не говорил? — Нет, – шепчет Феликс. – Не хочу давить. Он звучит искренне растерянным, грустным. Джисон хочет его утешить, сказать, что всё будет хорошо. Но он не знает этого. Никто не знает. — Тебе нужно поговорить с ним. Феликс отводит взгляд. — Поговорю. — Я рядом, – Джисон бережно щипает его за щёку двумя пальцами, легко потряхивая. Феликс улыбается тихо, почти робко. Джисон никогда не видел его таким раньше. Его пугает сама мысль о том, что будет, если Феликс когда-нибудь сломается. Слишком много осколков, чтобы собрать их обратно. Он уже не будет прежним. Этого нельзя допустить. — Пойдём за пивом, – меняет тему Феликс. Джисон мычит в ответ, но голова всё ещё занята мыслями о том, как помочь другу. Лихорадка мешает сосредоточиться. Он машинально трёт виски, пока они идут. На улице компания заметно повеселела. Запах Минхо возвращается, и Джисон облегчённо вздыхает. Вот он. Вот он здесь. Минхо теперь сидит рядом с Хёнджином. Джисон не отводит от них взгляда, даже когда садится за стол и берёт еду. На вкус она словно карамель, растопленная в горячем шоколаде. — Откуда вы все знаете друг друга? – спрашивает Джисон с полным ртом. Первым отвечает Чанбин: — Я знаю Чана ещё с универа, он меня подтягивал по предметам. Джисон кивает. Хёнджин показывает Минхо что-то в телефоне, и тот обнимает его за плечи. — Потом я познакомил Хёнджина с Феликсом, они вместе ходили на танцы, там и встретили Минхо. Как только Минхо отворачивается от экрана, Джисон тут же отводит свой взгляд от него и спрашивает: — Минхо тоже учился на курсах? — Преподавал, – отвечает Минхо. Смотрит ли он на Джисона? Чёрт, он не может проверить. – Просто подработка. — А Сынмин? — Я его лучший друг, – лениво отвечает Сынмин, указывая на Минхо. – Мы выросли вместе. Джисон внимательно смотрит на бету перед собой: короткие каштановые волосы, приятная внешность. Впрочем, как у всех друзей Феликса. — А мы с Феликсом познакомились в универе, – говорит Джисон. — И теперь живём вместе, – добавляет Феликс, обнимая его сбоку. – Судьба! Эти парни приятные, весёлые. Джисон рад, что оказался здесь. Вот только болезнь мешает. Разговоры вокруг текут мимо него, а он будто плетётся позади, идёт пешком, пока остальные бегут. Нет, дело не в нём. Это мысли. Они всё время сбивают внутренний ритм, уводят сознание куда-то в сторону, к чему-то странному, непонятному. Он всё снова и снова смотрит на Минхо. Почему тот пересел? «Потому что они друзья», – шепчет внутренний голос. Джисон морщится. Ему срочно нужен горячий душ и сон. И, может, ибупрофен. Через час он не выдерживает: — Ребята, я, наверное, пойду спать. Дорога меня вымотала. Он украдкой бросает взгляд на Минхо. И на этот раз ловит его взгляд в ответ. Почему-то приятно, когда Минхо на него смотрит. Джисон предполагает, что это связано с тем, что внимание доминирующего альфы всегда приятно, независимо от того, кто ты. Вероятно, это идет из времен, когда люди еще не правили миром. — Думаю, все устали, – соглашается Чан. – Давайте уберёмся и увидимся утром? — А что по плану на завтра? – зевая, интересуется Чонин. — Может, пойдем в поход? – Феликс тянет задумчиво. – Неподалеку есть горный хребет, говорят, вид там потрясающий. Можно подняться на холм, чтобы полюбоваться. Джисон морщится. Часами бродить, чтобы увидеть лишь верхушки деревьев – не совсем его представление о веселье. Но жаловаться не к месту, ведь он только что познакомился с этими людьми. Смирись, Хан Джисон. Просто славный день для ног. — Я бы лучше пошёл в поход, – вкидывает Минхо. На мгновение их взгляды встречаются, всего полсекунды блаженства. Блаженства? Звучит как-то… неправильно. — Скоро пойдём, не волнуйся, – отвечает Феликс. – В лесу есть специальная площадка для этого. Феликс действительно всё досконально продумал. Впрочем, логично, всё-таки это семейное дело. Когда парни приходят к единому решению, все начинают убирать со стола. Джисон помогает с посудой, относит тарелки к раковине. Минхо пару раз проходит мимо, но ничего не говорит. Да и что тут скажешь? Однако едва Джисон ставит последнюю тарелку в раковину, разворачивается и делает шаг к выходу, как врезается в Минхо. Минхо, который стоит прямо у выхода. Ждёт. По крайней мере, Джисон надеялся на это, желал, чтобы это было правдой, даже не осознавая. — Готов? – спрашивает тот, засунув руки в карманы. Джисон кивает. Даже слишком быстро как-то. Он устал, у него температура, и Минхо дождался его, чтобы пойти вместе. — Ты любишь аниме? – внезапно интересуется Минхо. Лицо Джисона озаряется: — Обожаю! Наруто, Ван-Пис ... эээ... как этот, где парень в теле мальчика? — Детектив Конан. — Да! С ума сойти, ты понял с полуслова. Минхо одобрительно мычит: — Я умею читать мысли. Это было бы катастрофой. — Правда? И о чём я думаю? — О том, что забыл закрыть окно, – отвечает Минхо, открывая перед ним дверь в домик. — Что? – мгновенно воскликнул Джисон. Как только он заходит внутрь, холодный воздух ударяет в лицо. Окно действительно распахнуто. — Что же нам делать, мм? – продолжает Минхо спокойным тоном. – Спать вместе, чтобы согреться? Щёки Джисона вспыхивают. В голове мелькают образы, как кожа касается кожи, нос зарыт в шее Минхо, вдох жара, выдох облегчения. Запах опьяняет, поглощает Джисона целиком. Может быть, именно это ему и нужно сейчас. Может быть, лихорадка пройдет. Может быть, ему стоит сказать «да». Из груди вырывается тихое рычание, крошечные вибрации разлились по груди и побежали вниз по животу. Этот звук был бы почти не слышен в обычных условиях, но здесь, в тишине комнаты, он звучит отчётливо. — Ты со всеми альфами так, Джисони? – шепчет Минхо. Их взгляды встречаются. Джисон зажимает рот рукой, голос звучит приглушенно и стыдливо: — Извини... Я болею. Минхо изучает его с минуту, кошачьи глаза пробегают по его телу, и с каждым поворотом, с каждым сантиметром, который они исследуют, кожа Джисона становится всё горячее, чувствительнее. А затем Минхо улыбается, вежливо так, дружелюбно, мягко, словно ему не зачем злиться из-за такой пустяковой реакции. Словно рычание не задело его вовсе. Где-то внутри Джисон ненавидит эту улыбку. Он хочет оставить след. Настоящий. Джисон медленно убирает руку, вскидывает брови и слегка надувает губы. — Я не хотел показаться грубым. Это всё лихорадка, – говорит он и садится обратно на кровать, роясь в своем чемодане. – Она заставляет меня думать о странных вещах. Минхо садится рядом, повторяя его позу, и мягко спрашивает: — Например? Челюсть Джисона сжимается. Он никак не может найти свою любимую ночную футболку. — Типа... – бормочет он, перебирая одежду и откидывая вещи в сторону, – просто... всякое, не знаю. Минхо смотрит на него, Джисон это чувствует. Запах становится сильнее – то ли потому, что они так близко, то ли из-за уже закрытого окна, то ли от усталости Джисона. Он глубоко вдыхает, несмотря ни на что, и этот аромат успокаивает. Снимает напряжение. Он, наконец, нащупывает нужную футболку. — Альфа может чем-то помочь? Голова Джисона дергается вверх так резко, что шею тут же сводит судорогой и мышцы спины напрягаются. Его лицо выдает всё, глаза становятся широкими, испуганными, неуверенными. — Не говори так. Он не может удержать зрительный контакт. Просто не может. Он снова опускает взгляд на футболку в руках, на пальцы, которые сжимают ткань до побелевших костяшек. — Почему нет? Я же альфа, – произносит Минхо легко, будто они всё ещё обсуждают любимые аниме. — Я тоже, – едва слышно шепчет Джисон. Пауза. Запах становится ещё насыщеннее, плотнее, почти осязаемым. — Ты тоже. Он встаёт медленно, снова с хрустом в колене, но Джисон уже не может смеяться с этого. — Я первый в душ, – говорит Минхо, указывая на дверь в ванную. – Только не засыпай, – добавляет он и, проходя мимо, мягко проводит рукой по волосам Джисона. Почти ласково. Касание исчезает так же быстро, как и появилось. И уже почти закрывая дверь, Минхо бросает через плечо: – От тебя пахнет Феликсом. Этой ночью Джисон ложится, повернувшись к Минхо спиной. Он долго разглядывает витиеватые узоры на деревянной стене, пока не засыпает от усталости.

⒊

Жарко. Кожа горит, дрожит, когда он проводит по ней кончиками пальцев, нежно, вверх-вниз по животу, в стороны... и останавливается чуть ниже пупка, как раньше. Пальцы вгрызаются в плоть, но зуд только усиливается, становится невыносимым, настойчивым. Он тяжело выдыхает, пот стекает с лба на раскалённый песок под ногами. Ногти не помогают, не достают достаточно глубоко. Он просыпается с резким вдохом. Светлеет, должно быть, раннее утро. — Кошмар? Джисон резко поворачивает голову вправо, вздрагивая. Минхо лежит в постели, уткнувшись в телефон. — Ага, – зевает он, чувствуя, как пульс постепенно приходит в норму. — При температуре так бывает, – говорит Минхо. – Мозг перегревается. — Думаешь, расплавится? – Джисон смотрит в потолок. Минхо хихикает: — Через уши точно потечёт. Уже вижу, как капает. Джисон фыркает, и всё снова становится на свои места, как должно быть. Как будто всегда так было. Они собираются одновременно, и к восьми уже оба одеты и готовы встретиться с остальными. Джисон натянул ещё и жилет поверх свитера, на всякий случай. Чем больше слоёв, тем лучше, решил он. Минхо надел объёмный пуховик и теперь выглядел как зефирка. Разговоры между ними идут естественно, легко, как это бывает между людьми, которым по-настоящему комфортно рядом. Это приятно. Это правильно. И Джисон вдруг ловит себя на мысли: где Минхо был всю его жизнь? Мысль приходит и тут же уходит, не задерживаясь. Они продолжают болтать про учёбу и планы на будущее всю дорогу до начала тропы. Джисон узнаёт, что Минхо только что закончил университет и мечтает съездить в Японию перед тем, как начнёт искать постоянную работу. Сам Джисон рассказывает о курсах, которые начнёт с сентября, и о пьяной мечте Чана открыть студию для них двоих. Примерно через полчаса после начала подъёма Джисон начинает замедляться. Это естественная реакция – слишком уж долго они идут. Минхо подстраивается под его шаг, что приятно, но теперь они идут в хвосте группы, отстав от остальных на приличное расстояние. По правде говоря, Джисон больше не хочет никуда идти. — Сколько ещё? — Не знаю, – бормочет Минхо, пожимая плечами. Будто ему всё равно. Будто пальцы Джисона не сводит в этих проклятых ботинках. — Феликс! – выкрикивает он. Эхо разносится по горам, и это как-то неловко. Его друг оборачивается лишь наполовину, бросая взгляд на Джисона. — Сколько осталось? На высоте воздух всегда разреженнее, из-за чего дыхание у Джисона становится рваным, тяжёлым. С такой температурой ему не стоило вообще сюда идти. Он весь в поту, несмотря на то, что изо рта валит пар. — Примерно два часа, – кричит Феликс и снова отворачивается. Похоже, он не заметил, что Джисон уже еле стоит. — Я не хочу, – тихо бормочет Хан себе под нос. Ноги гудят. Минхо вопросительно мычит: — Что? Джисон вовсе останавливается. Он уставился под ноги, на землю, покрытую слякотью. Его ботинки безнадёжно испорчены. — Я не хочу, – повторяет он чуть громче, чтобы Минхо услышал. Минхо тоже останавливается. Он поворачивается к Джисону, слегка наклонив голову. Его нос покраснел от холода, как и кончики ушей. Джисон не может как следует уловить его запах, не с таким морозом, который обжигает нос и мешает дышать. — Чего именно ты не хочешь делать? Джисон мог бы продолжить путь. Объективно, он мог бы. Но он уже всё для себя решил. — Идти. У меня ноги болят. Минхо смотрит вниз, на его ботинки, потом снова поднимает взгляд. — Тогда давай отдохнём немного. Джисон отрицательно машет головой. Придётся просить об этом при всех. Он тянется к краю куртки Минхо, чуть притягивает её к себе, позволяя пальцам немного задержаться. — Может, ты бы мог немного понести меня, – бормочет он, не поднимая взгляда. Голос его приглушён воротником жилета. Это ненормально. Это чересчур. Всю жизнь Джисон гордился своей выносливостью, упорством, нежеланием сдаваться. В основном потому, что ему нравилось это ощущение контроля над собой. В основном. Но иногда, где-то на задворках сознания, из углов, которые обычно остаются пустыми, приходит голос. Голос, который шепчет ему, что он не может показывать слабость. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Поэтому он прогуливает тренировки с Чаном. Поэтому он избегает спать с другими альфами. Поэтому выбирает друзей, с которыми нельзя себя сравнить. Это ужасно. Джисон никого не судит так, как судит себя. И никогда не будет. Он понимает, что это неправильно, но не может остановиться, будто это вложили в него с самого начала, будто он пытается компенсировать то, чего даже не видит. Вот почему его сбивает с толку, как легко у него получается сказать «пожалуйста» Минхо. С Феликсом и другими друзьями было то же самое, но Минхо другой. Минхо – альфа. Минхо заставляет его чувствовать себя на грани. И в то же время обезоруживает его. С ним кажется, что просить – это нормально. Без страха быть осуждённым. Как такое возможно? Они же едва знакомы. Джисон впивается клыками в нижнюю губу. — Только немного, – говорит Минхо, поворачиваясь к нему спиной. – У меня колени больные. Он опускается, чтобы Джисон мог залезть ему на спину, затем резко подхватывает его под бёдра, крепко сжимая мышцы. Джисон удивляется, почему его кожа вдруг начинает гореть ещё сильнее. Сверху он улавливает тонкий шлейф феромонов Минхо. Не слишком много, недостаточно, но когда он поворачивает голову, то понимает, что будь на них меньше одежды, он мог бы почувствовать запах прямо у источника. Под пуховиком, у основания шеи, там, где находится его за́паховая железа. Джисон жалеет, что на улице не теплее. Вдруг раздаётся громкий смех, который напоминает, что они не одни. Джисон резко поднимает голову с плеча Минхо и начинает искать взглядом остальных. — Не волнуйся, – тихо сказал Минхо. – Они нас не видят. Джисон окидывает взглядом горизонт и понимает, что они сильно отстали. Он выдыхает – медленно, спокойно – и снова укладывает голову на плечо. — Мгм, – глухо отвечает он, уткнувшись носом в куртку Минхо. Так они идут ещё какое-то время, меняясь: то Джисон на спине у Минхо, то снова ногами по земле. Их разговоры становятся тише, сдержаннее, почти шёпотом, только между ними. Когда, наконец, подъём заканчивается и они догоняют остальных, Джисон снова идёт сам. А когда Феликс спрашивает, стоит ли сделать перерыв на обратном пути, Джисон молчит.

4.

Прошло четыре дня с начала их трёхнедельного пребывания в горах. Четыре дня с тех пор, как Джисону начали сниться эти странные сны. Четыре дня с момента, как он познакомился с Минхо. Для него это отдельные события, совпадение симптомов, не имеющее ничего общего друг с другом. Но глубоко внутри, в раскалённом пламени его нутра, уже начинают тлеть искры чего-то слишком точного, чтобы быть случайностью. На пятый день они идут в поход с ночёвкой. Палатки ставят Сынмин, Минхо и Чан. Остальные разгружают припасы, устанавливают складные столики и стулья, убирают шишки, ветки и мусор – ну, в общем, занимаются обустройством лагеря. Припасов у них много, ведь остаются на ночь. Сначала Джисон был не в восторге от этой идеи, но, узнав, что будет делить палатку с Минхо, решил, что всё может быть не так уж плохо. Если вдруг на них нападёт медведь, Джисон, скорее всего выживет. Честно. Он просто ценит навыки выживания Минхо. Правда. Больше его ничего не волнует. Хотя, он бы не возражал, если бы Минхо поменьше касался Хёнджина. Сначала Джисон думал, что дело в том, что ему самому интересен этот омега. Логично было бы. В Хёнджине нет ничего, что могло бы не понравиться. — Итак, ты и Минхо, – говорит Феликс. Они с Джисоном стоят в стороне и раскладывают посуду и столовые приборы. Джисон мычит в ответ, чтобы Феликс продолжал. Глаза его всё ещё следят за Минхо. — Вы неплохо ладите, – замечает Феликс. – На удивление. Джисон хмурится. Вот опять: Минхо трогает Хёнджина за талию, прямо через куртку. Зачем ему нужно трогать его за талию? — Не так уж это и удивительно, – тихо отвечает Джисон. — Не знаю, – пластик слегка поскрипывает, пока Феликс складывает миски. – Ты же всегда такой... территориальный. Забавно, что вы вместе живёте. У Джисона пересохло в горле. — Они вместе? – спрашивает Джисон, еле заметно кивая в сторону пары. Проходит секунда тишины. — Не начинай, серьёзно. — Что не начинай? – Джисон поворачивается к Феликсу. Тот тяжело выдыхает. — Не Хёнджин. Мы все друзья. Он быстро привязывается. Джисон хмурится ещё сильнее. — Я и не собирался. И в этот момент он понимает, целиком и полностью, что говорит правду. Он действительно не интересуется Хёнджином. Ответ разрастается в голове, распадается на десятки вопросов, оставляя после себя лишь одно имя: Минхо. На каждой развилке, во всех направлениях. Он привязался к Минхо, запечатлелся на нём за ничтожное время, но настолько глубоко, что начинает ревновать от одного только лёгкого прикосновения. Может, в этом есть смысл, где-то там, во вселенской логике. Минхо привлекательный, определённо в его вкусе, если бы Джисон не был альфой. Может, дело в лихорадке: она ослабила его защиту, сбила инстинкты, сделала их мягче, спутала. Теперь они хватаются за первого, кого он увидел в день приезда. Им хочется взять, подчинить, и не важно, чего хочет сам Джисон. Впрочем, всё это даже приятно. Хорошо знать о своём влечении, осознавать его и уметь контролировать. Ведь он может его контролировать. — Ладно, значит. Нет у них ничего, – говорит Феликс. — Просто интересно было. — Хёнджин, правда, в какой-то момент проявлял к нему симпатию. Джисон замирает. — И, честно говоря, мне кажется, Минхо-хён знал. Ну как тут не понять, правда? Феромоны и всё такое. В горле комок, застрявшее дыхание не знает, куда деться. Он видит, как Минхо смеётся с Хёнджином, как легко они общаются. Минхо подбирает одно из поленьев, что несёт Хёнджин и добавляет к своей кучке. Заботится о нём. А если бы Джисон исчез, ушёл в лес, стал бы Минхо искать его? Заметил бы? Он говорит, прежде чем успевает подумать. — Хён, – зовёт он. Минхо оборачивается, и у Джисона покалывают щёки. — Подойди, пожалуйста. Так легка, эта просьба. Словно мёд. И Минхо слушается. Кладёт дерево у костра, который ещё не разожгли, и идёт к Джисону. Присаживается перед ним, чтобы быть на одном уровне. Мозг Джисона успевает переключиться и приходит к пониманию, что его владельцу, по сути, больше нечего сказать. Но его разум натренирован быстро выкручиваться. — Не холодно? – спрашивает Минхо. – Сидишь на земле, всё-таки. — Мгм, мы подстелили одеяло. — Если заболеешь, то спать будешь один. На улице. — Ты отдашь меня медведям? – спрашивает Джисон. – Человека, которому нужна помощь? Минхо смеётся. Так красиво. И мягко. Щёки у него красные от холода, нос тоже. Джисон делает вид, что удивлён, только чтобы разговор продолжался дольше. Чтобы можно было смотреть, и смотреть, и смотреть. — Ты же большой и сильный, Джисон. Справишься. — А если там и волки? Минхо складывает губы трубочкой, будто задумывается. Розовые. Пухлые. Манящие. — Тогда они тебя съедят, – говорит он. – Ни следа не останется. По спине Джисона пробегает дрожь. Он невольно вздрагивает. — И ты так легко отделаешься? Минхо тянется к его макушке, прижимая руку к шапке, пока она не опускается, закрывая глаза. — Вот именно. Так что не болей. Когда Джисон снова начинает видеть, Минхо уже уходит прочь. Он выдыхает, и воздух перед ним становится видимым, тёплым и живым. Как знак того, что одно прикосновение может согреть. Тут же раздаётся голос Феликса. Изменившийся. Осторожный. — Джисон, – зовёт он. И Джисон понимает. Понимает, но не готов говорить. По крайней мере, не сейчас. Может, никогда. Он снова берёт рюкзак и достаёт ложки, вилки, ножи. И тихо, почти шёпотом, говорит так, чтобы услышал только Феликс: — Не надо. Часы пролетают незаметно. Они гуляют по лагерю – кто группами, кто в одиночку – и вспоминают детские поездки с семьями, жуткие сельские байки и простую, невинную жизнь здесь, на природе. — Не знаю, – говорит Минхо, глядя на Джисона. – Не сказал бы, что природа это просто. Джисон морщит нос, прячет лицо глубже в воротник куртки и шумно втягивает носом воздух. — Нет общества, которое всё усложняет, – отвечает он. – Или трудных правил, которым нужно следовать. Остальные уже вернулись. Минхо и Джисон недалеко, не заблудятся. Везде таблички, отмеченные деревья, просёлочная дорога. Можно пройтись ещё немного. — Это не делает её простой. Есть деревья с морщинками и растения, которые едят лягушек. Джисон усмехается. Минхо продолжает: — Мы ведь тоже часть природы. И тоже не особо простые. — Думаю, мы перестали быть естественными, когда изобрели стекло, – говорит Джисон. Деревья вокруг них высокие, но сквозь хвою и листву виднеется вечернее небо. И вдруг, в этой тишине, в голову Джисона приходит мысль: — Знаешь, хён, это место напоминает мне одну старую штуку, которую раньше делали. Так тихо здесь. Ни птиц, ни ветра. Только звук их шагов по мягкой земле. Минхо тихо мычит, ожидая продолжения. — Старую традицию, помнишь? Брачные забеги. — Мгм. Голоса остальных совсем стихли. Джисон вдыхает холодный воздух через рот, согревает его в лёгких и медленно выдыхает. — Я всегда хотел попробовать, – говорит он. Хотел ли? Нет, не особо. — Ладно, – отвечает Минхо, и останавливается. Джисон тоже замирает. – Тогда иди вон туда, – говорит он и указывает дальше по тропе. Джисон сглатывает и подчиняется. Делает один, два, три больших шага. Потом оборачивается. Он должен бы спросить, что происходит, зачем они это делают. Это ведь ненормально, они не подходят под традиционные рамки. Но он не спрашивает. Не будет. Просто игра, говорит себе. Просто веселье. В этом нет ничего плохого. Минхо указывает подбородком вперёд. Его взгляд изменился. В этом свете глаза становятся кошачьими – полуприкрытые, ожидающие. — Беги. Всё словно замедляется. Джисон кивает, поворачивается, и ноги сами несут его вперёд. Он легко смеётся, пока лёгкие не требуют больше воздуха. Ботинки стучат по земле, затем он слышит шаги Минхо – близко, совсем рядом. Адреналин начинает течь по венам, заставляя кровь быть горячее и горячее, а ноги бежать быстрее. Он начинает втягивать воздух сквозь зубы, и вдруг игра перестаёт быть игрой. Веселье становится острым, жгучим. Инстинкт. Выживание. Желание найти того, кто будет достоин его. Его бедра горят, мышцы сжимаются и разжимаются, чтобы придать ему больше скорости, и он чувствует себя быстрым. Быстрее, чем когда-либо, и его сердце грозит выскочить из груди, но оно того стоит. Потому что за ним гонится альфа, догоняет его. И его поймают. Он будет присвоен, станет полезным, желанным, нужным. — Поймал, – слышит Джисон, хрипло, прерывисто, прямо у уха. И всё – весь его разгон, всё движение – исчезает. Рука обвивает его талию, притягивает назад, прижимает к чужому телу. Минхо. Его рука. Его запах. Джисон цепляется пальцами в руку на своём животе – там, где уже давно пылает огонь. Дыхание застревает в горле. — Как... ха, – Минхо шумно сглатывает, пытаясь говорить, задыхаясь. – Как тебе? Джисон выдыхает. И вместе с этим к нему приходит осознание, пугающее своей ясностью – он может возбудиться. Если они останутся вот так ещё чуть-чуть, он возбудится. Уже почти. — Э-это было... хорошо, – отвечает он поспешно, кивая, молясь, чтобы запах не пробился сквозь одежду. – В-весело. Минхо должен отпустить его. Но не отпускает. И когда Джисон поднимает голову, чтобы мельком взглянуть на него, то чувствует это. Возбуждение. Слабое, сдержанное, но явное. Грудь Минхо вздымается, и Джисон движется вместе с ним на каждом вдохе, не зная, что сказать, как выразить это желание, которое сам толком не понимает. Минхо последний раз громко выдыхает, и дыхание у него начинает успокаиваться. — Ну, – говорит он, наконец отпуская. – Я тебя поймал. Что я выигрываю? Странно, но Джисон уже скучает по этому прикосновению, будто оно утихомирило всё внутри, приглушило зуд, а теперь он вернулся. Ещё сильнее. Джисон поворачивается, оттягивая куртку как можно ниже. И замечает, что уши у Минхо красные. У него, наверняка, тоже. Нет, вероятно хуже. Что они вообще делают? Он пожимает плечами: — По идее, ты бы меня пометил. — Круто. Давай. Брови Джисона удивлённо поднимаются. — Мы уже не играем. Минхо делает шаг, останавливается прямо перед ним, склоняет голову. Он так близко, что Джисон может сосчитать ресницы. — Всё равно не сработает, – добавляет он. — Не сработает? – Минхо лениво ухмыляется. Джисон шлёпает его по груди в шутку и раздражённо фыркает: — Прекрати. Ты всё время какую-то ерунду говоришь. На секунду Джисону кажется, что Минхо смотрит в самую душу. Не просто на него – внутрь, глубоко, будто видит что-то, что сам Джисон ещё не успел осознать. Какая-то искра, незнакомое чувство пробегает в кошачьих глазах Минхо и проникает в кровь Джисона, но там и гаснет, не зная, куда двигаться дальше. Затем Минхо отходит в сторону, встаёт рядом, и они начинают идти обратно. — Ты попросил меня погнаться за тобой в лесу, но странный я, – говорит Минхо как ни в чём не бывало. Фраза лишь мешает Джисону успокоиться, избавиться от жгучей потребности внутри, той, что шепчет ему умолять о невозможном. А Минхо рядом – красивый, забавный, странный. Он говорит такие вещи, от которых у Джисона бегут мурашки, и пахнет так, что кружится голова. И ему ведь тоже понравилось. Погоня. Азарт. Возбуждение, которое не скрылось совсем. И он наверняка знает, что Джисон знает. Просто не может быть иначе. — Я не просил, – говорит Джисон, облизывая пересохшие губы. — Ладно. Это я решил погоняться за тобой по лесу, – тихо смеётся Минхо. — И у тебя был нож. Минхо кивает серьёзно: — И верёвка. — Ты хотел зажарить меня на костре. — Мгм. Хотел съесть тебя целиком. Джисон сглатывает. — Как те волки. — Ага, — тихо отвечает Минхо, когда они подходят к палаткам. — Прямо как волки. Остальные подбрасывают дрова в костёр. Он маленький, гораздо меньше того, что был у домиков, но всё равно греет. Феликс бросает на них взгляд. Джисон делает вид, что не замечает. Снова Минхо и Чан готовят еду. На самом деле, не так уж и много, просто сэндвичи, слегка обжаренные на гриле, немного салата, пара кусков мяса для совсем уж голодных, и на десерт домашние брауни. Всё это больше похоже не на роскошный кемпинг, а на спонтанную вылазку с бабушкой и дедушкой в последние дни летних каникул. Но в этом есть душа. Громкий смех Хёнджина, дедовские шутки Чана, пародии на знаменитостей от Чонина – и Джисон жалеет, что не взял гитару. Но ещё будет шанс, когда они вернутся и зажгут большой костёр у домиков. В воздухе пахнет дымом, золой и хвоей, а потом бедро Минхо касается его собственного, когда тот садится рядом, и вдруг в воздухе появляется нотка солёной карамели. Допивая второе пиво, Джисон прижимается к боку Минхо, кладёт голову ему на плечо и выдыхает. С выдохом уходит тревога. А затем, медленно, он вдыхает облегчение. Он мог бы привыкнуть к этому. К тому, чтобы быть рядом с Минхо. Они идеально подходят друг другу, запросто могли бы стать лучшими друзьями. Да, решает Джисон. Он останется с Минхо на связи, когда они уедут. Они будут видеться снова и снова. Всегда, если Минхо будет не против. А ещё, когда пройдёт эта лихорадка, Джисон перестанет так странно реагировать на его запах. Всё вернётся на круги своя, и всё будет нормально. Будет хорошо. Даже прекрасно. И будто в подтверждение этого его тело выдает лёгкую икоту. — Джисони напился, – говорит чей-то голос. Джисон резко открывает глаза – предатель найден. Чанбин. Причём, судя по нему, пил он сегодня гораздо больше. — Не-а, – говорит Джисон с наигранной невинностью. Капюшон с его головы почти полностью сполз на лицо, закрывая обзор. Так даже лучше, думает он. Теперь мозг будет работать мощнее, ведь когда не видишь, лучше слышишь. Или лучше думаешь. Одно из двух. — Ты красный, брат, – говорит Чонин. Второй враг найден. Джисон в ответ тычет пальцем в костёр: — От огня. Чанбин качает головой и поднимает бутылку к губам: — Огонь оранжевый. А ты красный. Джисон утыкается лбом в плечо Минхо, успокаиваясь. Как же хорошо. Он мог бы делать это вечно – прижиматься к Минхо, пока они не срастутся в одно большое, страшное существо. Вместе они были бы непобедимы. Надо сказать Минхо. Вместе можно захватить мир. — Я просто устал, – бормочет он в ткань куртки. — Может, пора спать? – предлагает Феликс с другой стороны. Джисон неодобрительно мычит. Он не может быть первым, кто сдастся. Он слишком крут для этого. — Я отведу его, – говорит Минхо. Ну, если Минхо настаивает... Когда Минхо помогает ему встать, Джисон не забывает показать язык бете, который осмелился указать на его слабость. Чанбин, конечно, не знает, что Джисон вообще-то легко пьянеет, и это была просто шутка, но Джисон обязан защищаться. Потом Чанбин показывает язык в ответ, и Джисон думает, что, возможно, он нашёл себе достойного соперника. Истинного противника. — Вон туда, – шепчет Минхо, обняв его за плечи, чтобы поддержать. Вполне излишне — Джисон не настолько пьян, но он не жалуется. Потому что, по правде говоря, будет скучать по этому прикосновению, как только оно исчезнет. Их палатка стоит дальше всех, но зато она самая большая. Будь они чуть пониже, возможно, могли бы стоять в полный рост внутри. Джисон рад, что это не так. — У меня идея, – говорит он, чуть заплетающимся языком. И спотыкается о камешек. — Ага? — Она реально классная, – икота прерывает его, но он не обращает на неё внимания. – Готов? Минхо расстёгивает молнию палатки и отвечает: — Готов. — Бля, тут холодно, – говорит Джисон, пытаясь снять ботинки, сгорбившись и дрожа. – М-Может, вернёмся к костру? — Уже поздно, Джисони. Мы так далеко ушли. Джисон кивает. Они вообще-то почти не отходили. Минхо включает маленький фонарик. В палатке есть всё, кроме тепла. — Точно. Ты прав. — Ага. Сейчас включу обогреватель. Так что за идея? У его ног лежат два надувных матраса. Кто-то успел их надуть до его прихода. — Это ты сделал, – говорит Джисон, указывая на них. Минхо кивает и поворачивается к красному обогревателю, который этой ночью может спасти жизнь Джисона. — Ты вообще много всего делаешь. Минхо что-то тихо мычит в ответ. — И ты приятно пахнешь. Минхо хрипло смеётся, коротко, носом. Джисон хмурится. — Это комплимент. Наконец-то с ботинками покончено, и Джисон шевелит пальцами ног, чтобы вернуть кровообращение - он ведь видел такие видео, где люди взбираются на Эверест. Минхо, закончив с обогревателем, садится рядом на один из матрасов. Им определённо нужно сидеть вместе, пока не станет тепло. — А как я пахну, м? – спрашивает он с полуулыбкой, как будто это ловушка, в которую Джисон должен попасть. – Дымом? Жареной свининой? Джисон прижимает колени к груди и говорит, уткнувшись в них, голос глухой: — Карамелью, горячим шоколадом. Сладко. Снаружи слышны голоса, приглушённые и далёкие. Так что не тишина встречает ответ Джисона, а скорее напряжённое ожидание, повисшее между ними. Предвкушение. Джисон не может точно определить, откуда оно, не понимает, как он это чувствует, но чувствует всем сердцем. Поэтому он продолжает: — Иногда запах становится глубже. Когда ты уставший. — Как сейчас? – голос Минхо становится мягче, почти робким. Джисон удивляется, почему. Но не осмеливается посмотреть. Не сейчас, когда всё тело кажется тяжелее обычного. — Ага, – отвечает он. – Пахнет осенью. Минхо шевелится рядом. Кажется, садится ближе. — И... или кофе, – добавляет Джисон. Щёки горят, наверное, от алкоголя. От этого же его знобит, пересыхает во рту, всё внутри становится голодным, ненасытным. — Хочешь узнать, как пахнешь ты? Джисон кивает. Он знает свой запах, чувствует его с того самого дня, когда впервые проявился, и с тех пор ни разу не сомневался. Но услышать это от Минхо – сегодня, сейчас – хочется по-настоящему. Он хочет быть замеченным. Понятым. Хочет, чтобы Минхо заботился настолько, чтобы обратить внимание. Минхо приближается, разворачивается к нему боком, вдыхает рядом с его грудью. Может, стоило снять куртку, чтобы запах был отчётливее? Но он решает не делать этого. Зато внимательно смотрит на Минхо, пока тот думает, потому что, как бы стеснительно он себя ни чувствовал, он не может это пропустить. Ни за что. Минхо выдыхает, и их взгляды наконец пересекаются по-настоящему. — Клубника со сливками, – говорит он с едва заметной улыбкой. – И ещё чуть-чуть мёда. Мозг Джисона, слегка пьяный, получает информацию, передаёт её от нейрона к нейрону, пытаясь найти смысл. Но его нет. Это бессмыслица. Ложь. Это не его запах. Он надувает щёки, хмурится и лёгонько бьёт Минхо по плечу. — Хён, – жалуется он. Минхо хихикает, обнажая клыки в мягком свете лампы палатки. — Что? Ты правда так пахнешь, – говорит он почти шепотом, будто всё это шутка, будто Джисон не держится из последних сил, лишь бы не рухнуть от того, как близко они сидят. Ну да, юморист. Шути дальше. — Ты никогда не бываешь серьёзным, – бурчит Джисон, надув губы напоказ. На самом деле, он бы ухватился за любую минуту наедине с Минхо, даже если тот и не особо настроен вести себя серьёзно. Что, кстати, совершенно нормально. Он ведь хочет, чтобы они стали хорошими друзьями, а это предполагает много времени вместе – как у настоящих друзей. — Не бываю? – Минхо улыбается ещё шире, тянется рукой к животу Джисона и щипает ткань его куртки. Джисон шипит и начинает сопротивляться щекотке, которая за этим следует. Она длится недолго, но заставляет его лечь на спину, сдаваясь. Минхо почти нависает над ним, всё ещё ухмыляется. И каждый раз, когда Джисон замечает клыки, у него что-то сжимается в животе. Потом он морщится, и с его губ срывается тихий стон, кажется, мышцы ноют после всех сегодняшних приключений. Их было не так уж много, но, в конце концов, у каждого свои пределы. — Хённи, – снова стонет он, на этот раз тише, ближе к правде. – У меня спина болит. Минхо тут же расслабляется, кладёт руку ему на бок: — Правда? — Угу. Ты же заставил меня бегать. — Это я заставил, да? – мурлычет Минхо, подбираясь пальцами к подолу куртки Джисона. Пока он говорит, его пальцы легко скользят по бедру сквозь ткань куртки. – Я такой злой. Джисон улыбается и кивает: — Ужасный. — Как мне загладить вину? – Минхо тянет куртку вверх, сдвигает её с живота Джисона. – Хочешь массаж? Звучит как мечта. Джисон снова кивает, ворочается на надувной кровати и скидывает куртку. Минхо тоже снимает свою и, кивком подбородка, велит Джисону перевернуться. Матрас слегка покачивается, когда Минхо усаживается сверху, его сильные бёдра обхватывают тело Джисона, и большие пальцы ложатся по обе стороны от его копчика. Минхо тяжелее его, замечает Джисон. Наверное, потому что занимается спортом. Или потому, что чуть выше ростом. Вес ощущается приятно, создаёт нужное давление на заднюю часть ног. Но есть ещё кое-что. Что-то, что не даёт ему по-настоящему расслабиться. Запах, сильнее, чем прежде. Опьяняющий, одновременно успокаивающий и обжигающий. Джисон больше не уверен в себе, не знает, безопасно ли вдыхать его так глубоко. Это прекрасно. Это страшно. Это идеально. И если он исчезнет, Джисон, возможно, никогда не оправится. — Приятно? – спрашивает Минхо, надавливая на чувствительные точки в нижней части спины. Джисон тихо мычит в ответ. – Можно я подниму твою рубашку? — Пожалуйста, – отвечает он. Может, ему и стоило бы смутиться, но бёдра Минхо сжимаются вокруг него, дарят тепло, комфорт и необъяснимое ощущение, что всё в порядке. Всё хорошо. Это он. Это Минхо. И Минхо поднимает рубашку выше, пальцы скользят по коже, оставляя за собой мурашки, и Джисон впервые задумывается: всегда ли массажи были такими? — Так что там за идея? – спрашивает Минхо, вдавливая ладони в напряжённые мышцы. — Мм-м, – стонет Джисон, глухо и тихо, уткнувшись лицом в подушку, будто это может спасти его от самого себя. Но всё напрасно. Минхо слышит всё. – Идея? — Ага, — руки Минхо движутся неторопливо: то мягко, то грубо, пальцы рисуют узоры, затем ладони скользят по спине с большей силой. — Ты сказал, у тебя была идея. Джисон поворачивает голову вбок, чтобы глотнуть воздуха, среди прочего. — П-помню… Ах, вот тут, да, так хорошо, – шепчет он, извиваясь, спина прогибается в матрас, когда Минхо находит особенно болезненное место. – Я подумал, ну… Сейчас это глупо звучит. — Расскажи, – Минхо легонько его щипает. — Если бы... Слушай, я не продумал... Ах, вот тут, – Джисон зажмуривается. Прямо на талии. Больно, но приятно. – Толком. Но представь, если бы мы с тобой, ну... слились. Минхо меняет положение, и давление на спину усиливается, как будто он наклоняется ближе: — Как бы мы слились? — На улице меня осенило. Если бы я... вошёл в тебя, – Джисон запинается, пока руки Минхо поднимаются выше, к рёбрам. – Мы бы стали чем-то... совершенно новым. Правда ведь? — Правда, – соглашается Минхо. Слава Богу. – И ты бы вошёл в меня? Джисон кивает, потом тихо мычит, вспомнив, что Минхо, возможно, не видит его лицо. — Как? Руки Минхо скользят к бокам, к груди, мягко надавливая на мышцы. Это лучший массаж в жизни Джисона. Настолько, что слова, что срываются с губ, уже не имеют значения. А может, и никогда не имели. Не с Минхо. — Мы стояли бы очень близко. Как там, на улице. Пальцы проникают под него, сжимают и отпускают, разогревая всё тело. — Не знаю, Джисон. Может, этого будет мало. Это происходит быстро. Джисон даже немного собой гордится, когда замечает, как изменились его собственные феромоны. Как ясно теперь читается их посыл. Он бы волновался о том, что подумает Минхо, но его руки по-прежнему на его теле, всё ещё дарят блаженство, и значит, неважно. Сейчас точно неважно. Они ведь просто играют. Вроде бы. — Может, мне стоит это сделать, м? – шепчет Минхо лёгким голосом. В запахе просачивается голод. – Думаю, я бы знал как. Джисон прогибается, приподнимает таз, подаётся к Минхо – делает это неосознанно, просто потому что так кажется правильным, потому что приятно. А это всё, что ему нужно. Когда Минхо говорит снова, голос звучит куда ближе: — Посмотри на себя, – произносит он медленно. – Уже привыкаешь. Воздух срывается с губ Джисона, рождённый чем-то незнакомым. Он скользит вниз по губам, словно мольба. Беззвучный стон застревает в горле, дрожит. И Джисон не знает, что с ним будет, если дать ему выйти наружу, поэтому просто проглатывает его обратно. И тут же жалеет. Потом руки исчезают, Минхо переносит вес назад, и Джисон уже скучает, желает снова ощутить эту тяжесть. Его тело само тянется за ним. — Спи, Джисон-а, – говорит Минхо. – Я ненадолго выйду. — Хён, – шепчет Джисон, поднимаясь на локтях, чтобы успеть взглянуть на него. — Мм? На самом деле, он и сам не знает, что хотел бы сказать. Поэтому молчит. Не хочет врать. Не ему. Минхо снова треплет ему волосы, как всегда, и выходит из палатки без куртки. Джисон смотрит на ткань несколько секунд, будто надеется, что Минхо передумает. Но когда становится ясно, что он действительно один, он переворачивается на спину, и, стиснув зубы, запускает руку в штаны, чтобы найти разрядку единственным способом, который ему известен.

5.

Жарко. Что-то горит, но дыма нет. Его руки скользят по коже на животе медленно, едва касаясь, будто боятся обжечься. Пальцы рисуют завитки на коже, спускаются ниже, вдоль внутренней стороны бёдер, и останавливаются. Именно там, и даже глубже – вот где они нужны. Они инстинктивно начинают двигаться внутрь, робко тянутся к ощущению, что преследует Джисона уже много ночей подряд. Первыми добираются средний и безымянный пальцы. Джисон выгибает спину, чтобы лучше видеть – потому что только увидев, можно поверить. И когда пальцы поворачиваются, когда они вращаются и блестят в красном свете этой темницы, он ахает. Они влажные. Прозрачные, насквозь пропитанные чем-то, чего не должно существовать. Он подносит их к лицу, дыхание застревает в горле. А потом – глубокий вдох. Клубника со сливками и лёгкий привкус мёда. Джисон просыпается в полубреду. Пот стекает по всему телу, собирается под ним, но первое, что он делает – проверяет кое-что другое, нечто, о чём раньше никогда не волновался. Он ощупывает себя поверх штанов и, обнаружив, что всё сухо, с облегчением выдыхает. Прошло три дня с того самого массажа, с того момента, как Джисон поддался своему маленькому влечению к Минхо. Всё это, кажется, только сильнее запутало его воспалённый мозг. Надо было слушать инстинкты, надо было остановить себя раньше, до того как позволил трогать себя так... интимно. До того как позволил другому альфе говорить с ним так. Шептать эти слова, смотреть на него с таким голодом. По спине пробегает дрожь. Он бросает взгляд на соседнюю кровать. Пусто. И слава Богу. Он проводит рукой по своему члену поверх одежды и замирает, давая пальцам вжаться в плоть. Двигается медленно, проводит прямые линии от основания до головки и обратно. Легко, лениво, расслабленно. Движения не слишком возбуждают, но всё равно приятны. Губы приоткрываются, и он снова думает о Минхо. О тех бёдрах, что несли его в гору, о мозолистых пальцах, что впивались в его мышцы, и о том, как сильно он хочет почувствовать их глубже. Прямо там, где горячо, где больно и до одури приятно. Джисон замирает. Ему нужно поговорить с Феликсом. Нет. Ему нужно увидеть Минхо. И, как по воле случая, оба желания сбываются. Правда, не без последствий, ведь ничто не даётся легко. После быстрого душа и ещё одной таблетки ибупрофена, Джисон выходит в лобби. Сначала он замечает компанию на диване, потому что там Минхо. Рядом с Хёнджином, его рука лениво лежит на плече омеги, глаза прикованы к телевизору. Сынмин и Чонин тоже там, заняты чем-то своим. Взгляд Джисона останавливается на пальцах Минхо, на том, как они временами касаются кожи Хёнджина, когда тот шевелится. Горло сжимается. Так вот почему Минхо не разбудил его? Чтобы провести больше времени со своим омегой? Может, они встречаются. Может, просто не хотят, чтобы все знали, и вот почему Минхо поселился с Джисоном, а не с ним. И вот почему он не трогает Джисона вот так при всех. Может, Джисон просто отвлечение. Ошибка. Он не для Минхо. Не должен быть с ним. — Доброе, – говорит Феликс. Ах да. Тут же ещё кто-то есть, и, наверное, ждут, что Джисон что-то скажет. А что говорить? Минхо всё равно не заметит, не обратит внимания. — Привет. Но Минхо всё же смотрит на него. Встречается взглядом, улыбается, игриво поднимает брови – только для него. И снова становится тепло. Снова хорошо. Джисон снова чувствует себя особенным. Он улыбается в ответ и переводит взгляд на Феликса, уже чуть спокойнее. — Как ты? Всё ещё болеешь? Джисон мотает головой: — Неа, уже получше. Наверное, просто простуда была. Хотя на самом деле, лучше он себя не чувствует. Кажется, с каждым днём лихорадка только усиливается, но не так, как должна. Словно жар идёт изнутри, но останавливается под кожей. Щёки розовые, даже красные, но градусник ничего не показывает. Так что он врёт Феликсу. Пока что. Феликс изучающе смотрит на него и спрашивает: — Хочешь со мной в магазин? Бинни подбросит. Выбора нет. Феликс дал ему Тот Самый Взгляд. Джисон кивает. — Сейчас? Чанбин стонет, вставая – и это уже ответ. А там рядом, у стола, сидит Чан. Джисон наблюдает за ним, но даже когда они прощаются, тот не поднимает глаз, почти ничего не говорит. Интересно, придётся ли ему выбирать сторону. Ну, в случае «развода». Несмотря на дикое любопытство, Джисон терпеливо молчит всю дорогу до супермаркета. Примерно двадцать минут от их домиков, чего вполне достаточно, чтобы задать Чанбину важные вопросы. Например: — А почему Хёнджин и Минхо-хён не встречаются? Феликс смотрит на него, но Джисон не отводит взгляда. Он наблюдает за отражением Чанбина в зеркале, надеясь поймать хоть какую-то реакцию. — А почему они должны встречаться? На губах у Чанбина появляется едва заметная усмешка. Он знает. Джисон это чувствует. — Ну, они вроде как хорошо ладят. Чанбин на секунду кидает на Джисона взгляд через зеркало. — Хёнджини упустил свой шанс. — То есть ему правда сильно нравился Минхо-хён? — Не настолько, чтобы признаться, – отвечает Чанбин. Джисон тихо хмыкает, стараясь выглядеть безразличным. – А ты? Джисон хмурится, губа немного подаётся вперёд: — А что я? Чанбин только смеётся. Лёгко, будто знает больше, чем говорит. — Не знаю, – тянет он игриво. Челюсть Джисона тут же сжимается: — Думаешь, он мне нравится? — Кто? Он слишком хорош. Слишком. — Он мне не нравится. Эта фраза оставляет след в горле, обжигает, заставляя закашляться. Как будто он жалеет. Как будто врёт. Но он не врал, ну, не совсем. Джисона влечёт к Минхо. Глупое увлечение, не более. Но боль всё равно остаётся внутри. — А зря. Ему ты нравишься. Словно удар. Джисон резко смотрит на Феликса и находит того беззвучно ахающего. И Джисон повторяет выражение, неосознанно. Феликс хватает его за бедро и сжимает, и Джисон бы улыбнулся, если бы они были наедине. Но не может. Не должен. Ведь нет причин радоваться. Может, это даже неправда. — Врёшь, – говорит он равнодушно, будто сердце у него прямо сейчас не вырывается из груди. — Сказал, ты милый, – Чанбин пожимает плечами. Он не должен этого хотеть, не должен представлять, как это звучит из уст Минхо. Но слово въедается в разум, липкое, тягучее, сладкое, и Джисон в восторге. Он хочет услышать сам, увидеть, как оно срывается с губ Минхо. — ... среди прочего. Минхо явно говорил о нём больше, чем просто «он милый». Наверняка думал о Джисоне, когда его не было рядом. Может, даже скучал. Жар внутри будто удваивается, сворачивается в клубок и становится ещё сильнее, ещё интенсивнее, становится острее. И Джисон осознаёт, что уезжать от Минхо было ошибкой. Ему нельзя больше уходить. Никогда. Ни на секунду. — Ч-что он ещё говорил? — О, – тянет Чанбин. – Мы приехали. Перед тем как выйти из машины, Джисон успевает мысленно проклясть того, кто додумался построить магазин именно здесь. Проходит несколько минут, прежде чем он снова приходит в себя, звон в ушах постепенно затихает. Тепло в животе ослабевает, мышцы расслабляются настолько, чтобы он мог дышать, и Джисон вспоминает, что ему нужно поговорить с Феликсом о множестве вещей. Поэтому он утаскивает его к полке с мыльно-рыльным и пытается направить остатки своей ясности в продуктивное русло. — Насчёт переезда, – говорит он, делая вид, что читает этикетки. — Забей пока, – Феликс торопливо шепчет в ответ. Он тоже делает вид, что читает. – Вы нравитесь друг другу. Джисон поперхнулся собственной слюной. — Потом расскажу. Что там с переездом? Феликс берёт с полки коробку с мылом, делая вид, что изучает её. — Здесь не лучшее место для таких разговоров. Джисон озирается, будто собирается украсть что-то. Вокруг никого. — Всё так плохо? Он тебе изменил? Ты же знаешь, я на твоей стороне в любом случае. Феликс кивает. Джисон ждёт, затаив дыхание, готовый к худшему. — Нет, не изменил. Не всё так плохо, – говорит Феликс. Джисон с облегчением кивает в ответ. — Ну? — Но и не идеально. Облегчение испаряется. — Он... ну. Он спросил у меня кое-что, – продолжает Феликс, запинаясь, покусывая губу. – Я не знаю, как тебе это сказать. Точнее, спросить. Джисон перебирает варианты в голове. Секс втроём, присмотреть за собакой Чана, поездка за границу, опять секс втроём, свадьба. Наверняка секс втроём. — Просто скажи. Может, я и не соглашусь, но злиться не буду. А может, и соглашусь. Феликс ставит коробку обратно и поворачивается к нему, смотрит серьёзно. Брови нахмурены, в глазах неуверенность. Может, всё-таки не секс втроём. — Сони, он хочет, чтобы мы съехались. Джисон в этот момент понимает, насколько Феликс его ценит. Это тёплое, мягкое и успокаивающее чувство, и Джисон дорожит им. Он широко, по-детски улыбается, и отказывается показывать Феликсу что-то, кроме радости и поддержки. Даже если где-то в глубине души немного колет. Совсем чуть-чуть. Пустяки, на фоне всего остального. Его лучший друг взрослеет, движется вперёд, оставляя его позади. Джисон не боится этого чувства, но выбирает подарить Феликсу только светлое, а всё остальное оставить при себе. — Это же отличная новость, – говорит он и мягко стукает Феликса по плечу. – Почему ты мне не сказал сразу? Я уже приготовился хоронить его сегодня ночью. Феликс хихикает, и Джисон понимает, что он всё сделал правильно. — Я не хочу тебя бросать, – говорит тот. Горько-сладкое чувство, но такова жизнь. — Я не совсем беспомощный, – улыбается Джисон. – Справлюсь. — Знаю, – вздыхает Феликс. – Просто... всё так быстро, понимаешь? Но я чувствую это, Джисон. Он не мой истинный, не моя родственная душа, но это так близко. И он думает так же. — Души-шмуши, – Джисон фыркает, демонстративно сморщив нос. – Это всё киношные сказки. Как только пройдёте обряд соединения, это перестанет иметь значение. Говорю тебе – дерзай. — Они существуют, – настаивает Феликс. – Моя тётя нашла свою. — Один шанс на миллиард, Ликси. Главное, что хён тебя любит. Феликс кивает. — Он боялся, что ты разозлишься. — И правильно боялся. Я заставлю его держать ушки на макушке. На фоне их разговора играет весёлая мелодия. Люди болтают, тележки гремят по полу, колёса крутятся и крутятся и крутятся. — Но я не хочу, чтобы ты был один, – тихо говорит Феликс. Джисон согласно кивает. – Тебе нужен кто-то рядом. — Кто, сиделка? Феликс смеётся. — Минхо. — Да что с вами со всеми? Стали вдруг экспертами по любви, – Джисон громко фыркает. — Сони, – мягко говорит Феликс, беря его за запястье и нежно рисуя круги большим пальцем. – Ну и что, если всё иначе? Все ведь как-то начинают. Джисон моргает. — Всё не так. — Джисон. — Это... Это просто лихорадка. Я реагирую не на него. — На что тогда? Что вообще грипп имеет общего с чувствами? Становится снова жарко. — Это не чувства, – тихо бормочет Джисон. Он опускает взгляд на плитку под ногами. – Это его запах. Я реагирую на него. Между ними повисает напряжённая тишина. Палец Феликса замирает. — Какой запах? Джисон закатывает глаза. Всё это слишком. Этот разговор, глупая музыка на фоне, шум от тележек, всё... всё раздражает. — Минхо. Его запах. Он действует на меня, ладно? Потому что я сейчас слабый. — Но... – Феликс смотрит на него, прищурившись. – Он же ничем не пахнет. Джисон снова поднимает взгляд. — Что? Феликс пожимает плечами, нахмурившись. — Не знаю. Он говорил, что даже не контролирует свои феромоны. Типа, это что-то генетическое, или вроде того. Это такой жар, что поднимается от самых пят до самых скул, обжигая кожу изнутри. Это странное, инстинктивное, первобытное чувство, которое парализует. Тело и разум бьют тревогу, кричат «Беги!», готовят к тому, что должно вот-вот произойти, потому что где-то, что-то, определённо не так. Это шок, за которым следует мгновенное решение, принятое за долю секунды. Ошибись, и последствия могут быть катастрофическими. Сейчас Джисон как раз в этом состоянии. Адреналин разгорается в груди, раздувая тлеющие угли, которых раньше он не замечал, но теперь ощущаются почти родными. А может, он всегда знал, что они там, просто не хотел признавать. Он делает выбор. Он бежит. Потому что Джисон всегда убегает от неизвестного. — Джисон? Он глотает. В горле пересохло. — Прости, – говорит он, облизнув сухие губы. – Ты прав. Это просто... влюблённость. Феликс широко улыбается. — Вот видишь? Не так уж и сложно. Самое время снова начать встречаться с альфой, а то звучишь как старый дядька. Джисон кивает, пытается улыбнуться в ответ. Не уверен, что у него выходит, но Феликс, похоже, верит, и пока этого достаточно. Он удерживает эту маску до конца поездки. Даже в машине, когда Чанбин с Феликсом отпускают парочку шуток, ему удаётся выдавить из себя смешок. Почти смешно, насколько ничего вокруг не изменилось. Деревья такие же высокие, дорога такая же длинная. Только вот никто не замечает, каким другим стал Джисон. Или, скорее, насколько он всегда был другим. Когда они возвращаются, Джисон решает пройтись. Развеяться. Побыть один и всё обдумать. На территории есть ручей, далеко, где можно найти тишину и уединение. Он добирается до него и впервые за много лет перестаёт убегать. Впервые слушает. Ручей тихо журчит. Летнее тепло сюда, в горы, не добирается, и Джисон благодарен за это. Прохладный воздух покусывает кожу, но будто бы охлаждает лихорадку, что не покидает его с самого приезда. Он садится на камень и тяжело вздыхает. Если быть честным – существует только одно объяснение. Просто... оно кажется настолько абсурдным, что хочется смеяться. Шанс, что это случится именно с ним, настолько ничтожен, что сама мысль об этом – смехотворна. Словно кто-то нарочно собрал детали, раскидал их вокруг, чтобы запутать, сбить с толку, посмеяться. Каковы вообще шансы? Глаза то фокусируются, то уплывают. Мысли вразнобой. Он альфа. В этом он уверен. Проявился естественно, и уже на следующий день документы были подписаны и заверены. Нет ничего, ни одного признака, который говорил бы об обратном. Он снова вздыхает. Хотя... один есть. Именно он заставляет его сжать челюсть, стискивать зубы, чувствовать, как тепло в животе становится пульсирующим. Он слышал про таких. Тех, кто проявляется позже. У кого тело путает сигналы, смешивает признаки, создаёт нечто промежуточное – ни альфа, ни омега. А может, и то, и другое. Но это не про него. Не может быть. Не сейчас. Не после всех усилий, которые он приложил, чтобы вписаться, быть «нормальным». Он прячет лицо в ладонях и глубоко вдыхает. Сначала была температура. Хотя, нет. Сначала был запах. В тот день, когда он впервые его вдохнул. Хотя и это, кажется, не совсем так. Всё началось с Минхо. С того, как его рука коснулась руки Джисона. С этого всё изменилось. В памяти всплывает образ альфы, бегущего за ним. Тогда не было ни страха, ни сомнений. Всё было естественно, инстинктивно. Как будто... как будто он вернулся домой. И Минхо – тоже дом. Его руки на коже Джисона, его шёпот, звучащий только для него. И когда Джисон представляет Минхо с другим омегой, когда в голове всплывают образы, как он ухаживает за кем-то ещё – он наконец-то понимает. Ему нужно позвонить своему врачу. Телефон холодный, когда он достаёт его из кармана. Пальцы дрожат прямо над экраном. Позвонить и сразу уехать? Без Минхо? Но это неважно. Если он прав, если инстинкты не врут, то Джисону нельзя больше медлить. Он помнит, как это было – проявление, эта перемена. Это может быть так же больно, ещё сильнее сбить с толку, и если феромоны выйдут из-под контроля, он подвергнет опасности всех вокруг. Большой палец зависает над кнопкой с номером врача. И тут он вспоминает Хёнджина. Красивого, мягкого, артистичного. Того, кто смеётся, прикрывая рот рукой. Высокого, стройного, уверенного в себе. Он всё то, чем Джисон не является. А вдруг, когда он уедет, Минхо поймёт, что может быть с Хёнджином? Что он потеряет, если выберет Джисона? Если честно, ему даже не так уж и плохо. На самом деле, теперь, когда он задумывается, его единственный симптом – это жар. И, возможно, он вообще выдумал его себе. Просто чтобы объяснить всё, что с ним происходит. Когда он впервые проявился, всё было гораздо тяжелее. Так зачем тревожить всех, уезжать в спешке в Сеул из-за того, что, по сути, ещё даже не произошло? Он блокирует экран. Щелчок – и всё. Ему просто нужно увидеть Минхо. И всё встанет на свои места. На обратном пути к домикам он сталкивается с Феликсом. Тот собирает дрова для вечернего костра. Джисон помогает. — Эй, – говорит он, кряхтя, поднимая тяжёлое полено, – я пахну по-другому? — В смысле? – спрашивает Феликс. — Ну, типа... по-другому. Джисон подходит ближе, чуть выпячивая грудь вперёд, чтобы Феликсу было проще учуять запах. Феликс вдыхает, слегка хмурится. — Хм, – говорит он, делая ещё один вдох, – может, чуть слаще? — Хм, – небрежно отзывается Джисон. «Сладко» – это ещё не приговор, не доказательство. Интересно, сколько это обычно занимает? Надо будет потом загуглить. Им ещё как минимум неделю с лишним жить в горах. Наверное, процесс займёт больше времени. Хотя Джисон и не знает точно, что это за процесс. Может, речь идёт о полной трансформации. Может, о хвосте с ушами. Или всё закончится лёгким изменением запаха. Может, он вообще не изменится. А вся эта история с тем, что только он улавливает запах Минхо, окажется совпадением. Или шуткой, которую Феликс придумал, чтобы вытолкнуть его из зоны комфорта. И тут он видит Минхо. Тот играет в карты с Сынмином, развалившись на неудобном металлическом стуле, а ветер всё время переворачивает карты. Когда он подходит ближе, лёгкий порыв ветра доносит до него этот знакомый, родной запах Минхо и Джисон снова ощущает, как хорошо жить, вдыхая его, чувствуя в лёгких, в крови. Может, стоит похитить Минхо. Убежать вдвоём в лес, построить себе хижину на краю цивилизации. Они будут по очереди охотиться, добывать шкуры, спать на мехах. Есть оленину, крольчатину, кабана. Согревать друг друга по ночам. И тогда Минхо прикоснётся к нему так же, как в палатке. Только глубже. Сильнее. И Джисон всё примет. Всё, что альфа захочет дать, он... — Эй! Отнеси это к костру. Джисон резко поднимает голову. Он, оказывается, остановился прямо у стола и уставился в никуда, пока Феликс шёл вперёд. — Ты слышал, что он сказал, – добавляет Минхо, указывая глазами на нужное направление. — Ага, – отзывается Джисон, но не двигается. — Ты куда-то пропал ранее, – невозмутимо говорит Минхо, не отрывая взгляда от карт. — Да, я, э... – Джисон бросает взгляд по сторонам, – камешки в воду кидал. — Где? – Минхо всё ещё не смотрит на него. — У ручья. Вон там, – Джисон показывает всем телом, хотя никто не обращает внимания. — Жаль, – говорит Минхо. – Я тоже хотел покидать. Джисон сглатывает. Чёрт. Он больше никогда не уйдёт от него. — Х-Хочешь пойти сейчас? Минхо тихо хихикает, мягко, так ласково, и, наконец, поднимает на него взгляд. Длинные ресницы прикрывают глаза, нижняя губа блестит, когда он говорит: — Я бы с удовольствием, Сон-а, – он тянется левой рукой и нежно касается бедра Джисона сбоку. Даже через все слои одежды всё равно будто током прошибает. – Но Сынмин всё слышал. Он нам не даст повеселиться. Кожа Джисона дрожит там, где пальцы Минхо обжигают сквозь ткань. — Правда ведь, Сынмин-ши? Бета тяжело вздыхает. — Перестань тянуть время, хён. Ходи уже. Пальцы Минхо сжимаются, чуть сильнее вдавливаясь в одежду, почти доставая до кожи. Он чуть подтягивает Джисона ближе и переводит взгляд на Сынмина. — Разве у тебя не было ещё одной карты? — У меня? – Сынмин поджимает губу, задумавшись. – Нет, только три. Минхо убирает руку от Джисона. — А четвёртую куда дел? – он заглядывает под стол, потом снова поднимается и улыбается. – Она у тебя в кармане, да? Феликс снова окликает Джисона, и тот, не сказав ни слова, благодарит небо за то, что Сынмин жульничает. По пути он чувствует, как тепло в животе разгорается ещё сильнее. И за какие-то минуты становится почти невыносимым.

6.

У Джисона горит лицо. Поленья в костре, сгорая дотла, трещат и шипят, словно прощальный аккорд их жизни. Он делает ещё один глоток пива, которое таскает с собой весь вечер. Слева от огня, освещённый оранжевым и жёлтым светом, сидит Минхо. Между ними трое человек, целая пропасть. Всё, что остаётся Джисону, это смотреть. Остальные говорят, но их голоса глухие, расплывчатые, будто доносятся издалека, приглушённые собственными мыслями Джисона. Мысли эти не дают покоя. Каждый раз, когда он случайно бросает взгляд на альфу, в голове рождается новая – хуже предыдущей. Разрядки здесь, у костра, не найти. Никакого облегчения. Он потеет. — Ладно, твоя очередь, Сони. Джисон поворачивает голову влево. Феликс смотрит на него. Точно. Его ход. Он быстро закусывает нижнюю губу, обдумывая варианты. — Я никогда не... – говорит он, не сводя глаз с Минхо, – водил машину. Минхо уже подносит бутылку ко рту, но его останавливает Хёнджин: — Нет-нет, Джисон-а, мы уже прошли невинные вопросы. Давай поинтереснее. — Просто пропустите меня, – машет руками Джисон. — Я ничего нормального не придумал. — Я скажу, – вмешивается Чонин, поднося бутылку к губам. – Я никогда не трахался с альфой. Минхо делает глоток. Слюна скапливается у Джисона во рту. Минхо смотрит прямо на него, выжидающе, но Джисон не двигается, а боль внизу живота становится сильнее, горячее, и к ней примешивается что-то ещё. Незнакомое. Сладкое, липкое, вызывающее зависимость. Джисон вытирает пот со лба. — Моя очередь, – говорит тогда Чанбин. – Я никогда не хотел трахнуть альфу. — Это то же самое, – фыркает Сынмин. Чанбин поднимает палец. — Нет-нет, есть разница. Намерение. Пока Джисон молча делает глоток, Минхо не отводит от него взгляда. Остальные не замечают. А ведь всё могло быть так просто. Парни бы не осудили, если бы они ушли прямо сейчас. По-настоящему – никто бы их не осудил. Минхо тоже этого хочет, и у него есть опыт. Он бы заботился о Джисоне, показал бы, как правильно. Это не обязательно должно быть страшно. Это может быть приятно. Весело. И Минхо бы его не возненавидел, не посчитал бы отвратительным. Но Джисон не уверен. Не знает этого наверняка. Минхо думает, что Джисон флиртует с альфой, и он бы так и делал, если бы не эта... болезнь, эта уродливая штука, которая делает его каким-то другим. Жарким. Лихорадочным и... — Я никогда не влюблялся в кого-то из присутствующих, – говорит Феликс. И Джисон вскакивает на ноги. С него хватит. — Пойду дров ещё принесу. Он даже не ждёт разрешения, просто разворачивается и быстро уходит от костра. Кажется, он слышит смешки за спиной, но, честно говоря, не винит их. Он бы тоже смеялся. Это ведь действительно смешно. Склад дров находится за большим домом, рядом с парой деревьев. Отсюда начинается тропинка в лес. Джисон замирает, вглядываясь в темноту и собираясь с мыслями. Вспоминается та самая ночь на кемпинге, когда Минхо его поймал. Когда он хотел, чтобы его поймали. Он трясёт головой, словно пытаясь вытряхнуть эту мысль из мозга. Что-то не так. Кожа будто в огне, и с каждой минутой становится только горячее, чувствительнее. Где-то в животе затягивается узел, такой же горячий, плавящий его изнутри. Дышать становится тяжело, глубже, чем обычно. Он наклоняется, чтобы поднять полено. И тут раздаются шаги. У Джисона встают дыбом волосы на затылке. — Джисон-а. Глаза то фокусируются, то плывут, но он всё же оборачивается. Тело действует само по себе. Он понимает, что уже не может им управлять. Слишком поздно. Минхо, медленно приближается к нему. С каждым его шагом вперёд Джисон пятится назад. — Что случилось? – голос у него медленный, мягкий, игривый. Как будто всё знает. Джисон сглатывает. Вздрагивает, когда спиной упирается в дерево. Полено падает на землю, будто не хочет мешать. Будто уже ничто и не способно встать между ними. — Ничего, – выдыхает он. — Опять сбежал. — Нет. Я... – Джисон указывает на полено дрожащим пальцем. – За дровами ходил. Минхо останавливается, встаёт прямо перед ним. Его запах становится гуще, слаще. Джисон может упасть в обморок. Наверное, он так и сделает. Или уже падает. — Я не разозлюсь, – говорит Минхо, наклоняя голову чуть вбок. – Тебе не нужно врать. Здесь должно быть холодно, подальше от костра, и на Джисоне только тонкий свитер. Но он горит. Весь в поту. — Ладно, – говорит он. – Я сбежал. Рука Минхо ложится ему на талию. Большой палец чуть вдавливается в живот, оставляя после себя пульсирующее жжение. От этого прикосновения у Джисона всё плывёт перед глазами. — Это хорошо, – шепчет Минхо, наклоняясь ближе. – Мне нравится тебя догонять. Глаза Джисона опускаются на его губы. И остаются там, словно зачарованные. — Мне тоже, – шепчет он в ответ, прикусывая свою нижнюю губу и осторожно облизывая её. — Я так и думал, Сони. Что ещё? Запах Минхо въедается в его лёгкие. — Мм? — Что ещё тебе нравится? Взгляд Джисона мечется между глазами и губами Минхо. Ему сложно сформулировать мысль, сложно говорить, когда слова кажутся чужими, когда всё, о чём он может думать, – это руки Минхо. Его запах. Его губы. Его зубы, прижимающиеся к шее. Как он метит его. Только его. — Возьми то, что тебе нравится, Джисон, – слова прожигают его изнутри, заставляют кровь кипеть. Рука на талии тянет его ближе, и вот их тела уже прижаты друг к другу. И тогда Джисон понимает: узел в животе и не узел вовсе. Это пустота. Место, которое его тело оставило под Минхо, вырезало специально под него – натянутое, готовое, такое жаждущее. – Всё, что захочешь. Джисон медленно, почти робко, сокращает расстояние между ними. Его губы мягко касаются губ Минхо, и замирают. Он впитывает это ощущение, чувствует каждой клеткой. Искры. Ток, прожигающий вены. Взрыв бензина в пламени. Дыхание Минхо щекочет его кожу. Джисон чуть поворачивает голову, и губы начинают двигаться, скользят друг по другу. Почти поцелуй. Почти. Ещё чуть-чуть, и он почувствует вкус. Но он отстраняется. Старается держать себя в руках, показать, что умеет сдерживаться, что может подождать. Где-то глубоко в сознании рычит альфа, тот самый, что требует метить, кусать, заявлять права. Но Джисон его игнорирует. Потому что Минхо улыбается – лениво, мягко – и проводит большим пальцем по животу, будто хвалит. — Ты идеальный, – шепчет Минхо. Его запах густеет, как патока, а зрачки расширяются, поглощая радужку. Брови Джисона поднимаются. Он чувствует себя обманщиком, будто лжёт, но не может об этом сказать. Ему бы на ногах устоять. Рука Минхо отрывается от его талии и скользит по животу. — Создан для меня, Джисон-а, – шепчет он, надавливая кончиками пальцев прямо под пупком. И пустота в этом месте содрогается, будто готова принять его обратно, домой. – Вот здесь, – продолжает Минхо, снова касаясь его губ. – Хён мог бы наполнить тебя вот до сюда. То, что Джисон ощущает дальше, невозможно спутать ни с чем. Это инстинкт, врождённый показатель, который есть только у тех, кто вписывается в сценарий. Он становится мокрым. Смазка пропитывает бельё, едва мозг обрабатывает слова Минхо. И глаза Джисона распахиваются от ужаса, потому что он... он тоже альфа. Он тоже был с омегами. Он тоже чувствовал, как они пахнут в такие моменты. Джисон резко напрягает мышцы в теле и срывается с места. Мозг работает на пределе. Он напуган. Адреналин дает ему силы, чтобы убежать прежде, чем Минхо успеет понять, что происходит. Голоса друзей то приближаются, то отдаляются, пока он несётся к домику. Дверь кажется невыносимо тяжёлой. Лёгкие требуют воздуха, и он тяжело дышит, стараясь их насытить, но этого мало. Он прижимается спиной к двери, и только тогда позволяет себе остановиться и подумать. Но мысли разбросаны, беспорядочны, как вырванные страницы. Он рад, что ушёл. Он разочарован, он должен был остаться. Должен был рассказать Минхо. Он бы понял. Он бы не понял. Не может. Смог бы. Кроме всего прочего, Джисону жарко. Но теперь это другой жар. Более острый. Более требовательный. В животе больше нет растерянности, нет путаницы. Он знает, что с ним происходит. Инстинктивно. Будто это всегда было внутри, пряталось, выжидало. Ждало Минхо. Джисон принимает холодный душ, и это не помогает. Он переодевается в майку и шорты, но жара не отпускает. Он пишет Феликсу сообщение о том, что собирается спать и просит не беспокоиться, что все в порядке, просто он слишком много выпил. И это правда. Он действительно устал. Всё тело ломит. Мышцы напряжены и дрожат под натиском мыслей, просящих и умоляющих о Минхо. О том, что альфа может дать ему, как он мог бы успокоить его, если бы только был здесь. Так что Джисон забирается в кровать, весь в поту и тяжело дыша, и надеется, что Минхо скоро придёт и поймает его снова. Жарко. Что-то горит, но дыма нет. Джисон на коленях, сидя верхом на талии Минхо. Его ладони распластаны на груди альфы, пальцы впились в мышцы. Жжёт. Руки Минхо ложатся ему на талию, сжимают крепче и тянут вниз. Джисон задыхается, весь мокрый, нуждающийся, и с жадным стоном опускается на член. Входит легко, наполняет его до краёв, идеально, и пламя внутри затухает. Как будто так и должно быть. Как будто так было всегда. Глаза Джисона открываются, и почти сразу же боль захлёстывает с новой силой. Он морщится, сворачивается калачиком и тяжело вздыхает. Рука сама тянется к члену, но малейшее движение приносит только новую вспышку боли, никакого облегчения. За эти секунды он чувствует, как смазка стекает по внутренней стороне бедра, капая на простыни. Его сознание мутное, словно сладкая вата – приторно-сахарное, липкое, насквозь пропитанное желанием. К счастью, Минхо рядом, в своей постели. Сейчас Джисон бы не спутал его запах ни с кем, даже среди миллиона людей. Следующее решение даётся легко. Джисон поднимается и в темноте, медленно крадётся к кровати альфы. Ему нужно быть ближе, настолько, насколько это вообще возможно. Он шепчет, с надеждой, что Минхо не спит: — Хён. — Не спится, Сон-а? – Минхо отвечает почти сразу. Голос хриплый, как будто он на грани сна, но Джисон всё равно счастлив. — Нет, – шепчет он, изо всех сил стараясь удержать запах под контролем. — Иди сюда, – говорит Минхо, двигаясь, чтобы освободить место. Джисон ставит колено на матрас, потом второе, забирается под одеяло и дрожит. Он не должен быть навязчивым. Нужно сдержаться. Нельзя спугнуть альфу. Он ложится на бок, лицом к Минхо. Хотелось бы видеть его лучше в этой темноте. Минхо обнимает и притягивает ближе. Джисон выдыхает, будто тяжесть всего мира спадает с плеч вместе с этим вдохом. — Сладко пахнешь, – шепчет Минхо, и Джисон не уверен, говорит ли он о его запахе или о смазке, текущей по ногам. – Я тебе приснился? Джисон прижимается к нему всем телом и закидывает одну ногу на его бедро. Он ищет трения, но пока не двигается. — Да, – выдыхает. Минхо сжимает его бедро, притягивает ещё ближе, и член Джисона трётся о его живот, пока они устраиваются. Волосы липнут ко лбу. — Хён, прости, – говорит он, и его бёдра начинают двигаться едва заметно, словно он сам не может с собой справиться. – Прости меня. Он не может остановиться. Не может контролировать себя. Он готов на всё, и от этого становится ещё хуже, будто он использует Минхо, будто всё только ради собственной выгоды. А ведь Минхо был таким добрым. Таким терпеливым. Но бёдра продолжают двигаться, член трётся о кожу Минхо, требуя облегчения. Больно. Этого недостаточно. — Покажи хёну, как тебе жаль, – шепчет Минхо в ответ с игривостью в голосе, пытаясь скрыть то, как сильно он стискивает зубы. Из Джисона вырывается слабый стон. Он цепляется за ткань рубашки Минхо в отчаянной попытке удержаться. Движения становятся быстрее, боль нарастает, но в ней есть и нечто другое – знакомое, щекочущее удовольствие. — Блять, – выдыхает он, прижимаясь плотнее, чтобы сильнее тереться членом. – Трахни меня... – лицо зарывается в подушку Минхо, пропитанную его запахом, и голос звучит приглушенно. – Пожалуйста, хённи. Минхо тяжело выдыхает и наклоняется ближе к его шее, к за́паховой железе. Потом медленно отрывает руку от бедра Джисона и мягко отталкивает его за плечо. — Джисон, – говорит он серьёзно. Слишком серьёзно, особенно для такого момента. – Не двигайся, малыш. Это почти невозможно, но Джисон всё же слушается и перестаёт двигать бёдрами. Глаза щиплет от пота, стекающего со лба. Минхо отстраняется, садится на кровати. Джисон не знает, сколько нужно ждать. Надеется, что Минхо видит, какой он хороший, как слушается. Наверное, за это полагается награда. Это было бы справедливо. — Не бойся, ладно? Джисон тихо мычит в ответ. Бояться нечего. Ему просто нужно прикоснуться к Минхо ещё раз. — У тебя течка. Он несколько раз моргает. — Ладно, – говорит и тоже поднимается. – Хённи, мы можем ещё поцеловаться? Лунный свет позволяет разглядеть выражение Минхо – растерянное, почти испуганное. Что-то внутри Джисона сжимается, глаза начинают щипать. — Я должен поговорить с Феликсом, – выдыхает Минхо. Имя другого омеги в такой момент разрывает Джисона изнутри. Но он не винит Минхо. Не может. Как можно? Сердце разлетается на осколки по собственной вине. Словно кислота во рту, в горле, в животе. Боль нарастает, становится ядовитой. И винить в ней можно только себя. — П-правильно, – бормочет он, голос дрожит. Он не хочет плакать. Это глупо. Но нос забивается, он шмыгает, стыдно, глупо, но слова уже срываются: – Потому что я бракованный. Горло сводит спазмом. Минхо берёт его за запястье, но Джисон выдёргивает руку, отступает, будто хочет исчезнуть. Какой из него альфа? — Нет, ты... — Я урод, – всхлипывает он, – а они нет. Минхо тянется ближе, удерживает Джисона, когда тот пытается отстраниться. — Кто «они», Сон-а? В его голосе слышится обида, и именно она заставляет боль внутри Джисона разлиться по венам ещё быстрее. — Другие, – всхлипывает он. – Они не такие, как я. Прости, я.. я странный, хён. Я бы тоже не захотел меня трогать, я понимаю. Он никогда раньше не чувствовал себя так. В голове звучит голос, твердящий, что он провалился, что его альфа теперь его ненавидит, что он недостаточно хорош. Это сводит с ума, потому что похоже на правду. И боль такая сильная, что, кажется, он сейчас умрёт. Но Минхо вдруг прижимает его обратно к кровати, накрывает своим телом, укачивая в тепле. — Послушай меня, – шепчет он, и Джисон смотрит на него в упор, смахивая слёзы, чтобы хоть что-то видеть. – Ты создан для меня, Джисон. Я же говорил. — Не ври, – шепчет Джисон. – Ты не знаешь, какой я... — Знаю, – перебивает Минхо, нежно прижимаясь носом к его щеке. Дыхание обжигает кожу. – Я знаю. Джисон хватается за его рубашку. — Правда? — Правда, – Минхо отстраняется, чтобы снова посмотреть на него и мягко улыбнуться. Он пахнет сладко, до головокружения. – Так что давай хён сходит за помощью, хорошо? Джисон вцепляется в него сильнее. — Ты... помоги ты. Минхо на секунду замирает. Будто раздумывает. Его взгляд медленно скользит по каждому изгибу лица Джисона, задерживаясь на влажных и розовых губах, распухших от укусов. — Только чуть-чуть, ладно? — Ладно, – соглашается Джисон и тянет его вниз, чтобы их губы встретились. Это ещё лучше, сейчас, в течку. Каждое движение рождает волны удовольствия внизу живота, делает его ещё влажнее, подготавливает, и он этого хочет. Хочет быть готовым для своего альфы. Когда он впервые ощущает вкус Минхо, Джисон сразу впускает его язык внутрь. Он задыхается от ощущения того, как язык скользит по его клыкам, исследует. И Джисон охотно, с жадностью отвечает. Он готов на всё, что даст ему Минхо. Каждое прикосновение – парадокс. Одновременно знакомое и новое, будто им тысячи лет, но в то же время они только что созданы – здесь, сейчас, в этой тишине. Их губы подходят друг к другу так хорошо, складываются в идеальный пазл. Каждый стон рождается сам собой, короткий, сбивчивый и сладкий. Джисон выгибается, прижимаясь ближе к Минхо. Трение похоже на рай, но его недостаточно. Нужно больше. — Хён... – выдыхает он в поцелуй, – ещё немного, пожалуйста... Минхо отрывается только чтобы вдохнуть и щекой прижимается к его лицу. Его дыхание касается уха Джисона – розового, горящего. — Т-только чуть-чуть… – шепчет Минхо, отстраняясь ровно настолько, чтобы опереться на левый локоть. Его пальцы скользят по мокрой от пота майке Джисона, потом ныряют под край шорт, и дальше, к белью, стягивая всё одним движением. Никаких преград. Больше ничего не скрыто. Джисон хватает его за лицо обеими руками и снова целует, пытаясь отвлечь, увести внимание от выпуклости у основания члена, которая предательски пульсирует. Он не хочет, чтобы альфа это видел, не сейчас, когда он такой хороший. Минхо стягивает шорты до бёдер, остальное Джисон делает сам. Когда одежда падает на пол, он разводит ноги и обхватывает ими бёдра Минхо. Безотказное приглашение. — Не больше этого, Сони, – говорит Минхо ему, а может и себе. Они всё ещё целуются – то мягко и осторожно, то жадно, с голодом. Ритм меняется сам по себе, как всё между ними. — Хорошо... – отвечает Джисон на выдохе. — Просто хочу почувствовать тебя. Затем Минхо плавно, мучительно медленно опускает бедра, и у Джисона затуманивается зрение от того, как сильно ноет член. И как сильно он этого хочет. Толчки томные, ленивые, и когда рубашка Минхо приподнимается, обнажая кожу, когда член Джисона касается её, он гортанно стонет, как будто только что сделал первый глоток воды за несколько дней. Но эти толчки не приближают его к облегчению. Они дразнят его, заставляют его узел набухать, но этого недостаточно, это не то, что ему нужно. Смазка стекает на простыни Минхо, и его тело уже готово, сделало само всё, что нужно. Теперь все зависит от Джисона, который будет умолять, чтобы получить заслуженную награду. Он отстраняется от губ Минхо, дрожащей рукой тянется к его поясу. — Нужно больше, хённи. Минхо нежно прикусывает нижнюю губу Джисона, в знак небольшого протеста. — Ты сводишь меня с ума, – говорит он, поднимаясь на колени. Джисон наблюдает, как Минхо спускает боксёры вниз ровно настолько, чтобы достать свой член, и слегка поглаживает его. Запах почти лишает Джисона рассудка. Соленая карамель обжигает горло, проникает в легкие, попадает в кровь и делает его неспособным нормально соображать. Ошеломленным. Нуждающимся. Выражение лица Минхо сводит с ума: полуприкрытые глаза и лукавая ухмылка борются, противоречат друг другу, и это нравится Джисону. Этот контраст между нежностью и агрессией, то, как лёгкая улыбка играет на губах Минхо, пока он сжимает челюсти, заставляют Джисона хотеть его ещё больше. Минхо снова нависает над ним, одной рукой опираясь о кровать, другой придерживая основание своего члена. И вот тогда, когда Джисон уже готов, кончик члена Минхо прижимается к его дырочке, скользит по нежной коже его задницы, смешиваясь со смазкой. Веки сами захлопываются, губы размыкаются в немом стоне, когда язык Минхо по-кошачьи облизывает его нижнюю губу. — Ты такой мокрый, – пробормотал Минхо, касаясь его подбородка. – Я мог бы взять тебя вот так. — Пожалуйста, – Джисон обвивает бёдра Минхо ногами, сцепляя лодыжки на его талии, руки блуждают по его груди. – Помоги мне, хён, мне больно. — Знаю, малыш, – Минхо воркует, целуя его в щёку, свободной рукой рисуя круги на бедре Джисона. – Но это твой первый раз, Сон-а. Я не могу. Жар внизу живота становится невыносимым, умоляя об облегчении. Джисон хватается за шею Минхо изо всех оставшихся сил, притягивая к себе. — Т-Тогда... хочешь, чтобы другой альфа меня пометил? – выдыхает он в губы, срываясь на шёпот. — Сон-а... – торопливо шепчет Минхо. — Ты... Ты хочешь, чтобы он трахнул меня, – тихонько хнычет он, – хотя сам сказал, что я создан для тебя. — Джисон. — Чтобы он пометил меня, хотя я твой. — Блять, – Минхо сдавленно выдыхает, нетерпение горчит на языке. – Т-только кончиком, ладно? Джисон торжествующе кивает. — Ладно. Минхо снова направляет себя рукой. Дразнит, водит головкой члена по скользкому входу, вытягивая из Джисона жалобные всхлипы. Затем медленно, осторожно, он начинает толкаться – самый медленный толчок в мире. Джисон мурлычит от восторга, хоть бёдра и дрожат, хоть в горле клокочет рык, хоть его собственный узел уже набух, требуя совсем другого. Давление божественное. Предвкушение того, что может быть. Когда Минхо начинает неглубокие толчки, Джисон клянётся, что чувствует его аж в глотке. Минхо слишком далеко, чтобы целовать его, поэтому Джисон переключается на его грудь, живот, впивается губами в кожу. Руки скользят по торсу альфы, оставляя мурашки. Их глаза прикованы друг к другу, и с каждым движением бедер Минхо Джисон сладко постанывает, а альфа ухмыляется, обнажая клыки, острые, хищные, соблазнительные. — Поцелуй, – молит Джисон, притягивая его за плечи. Движение заставляет Минхо войти чуть глубже, чем раньше, но Джисон делает вид, что не заметил. Тихо надеясь, что всё повторится. Пальцы зарываются в волосы Минхо, приковывая к себе. Чем дольше длится поцелуй, тем глубже Минхо входит в него. Каждый неглубокий толчок становится все более торопливым, все более целенаправленным, превращая выдохи Джисона в хныканье, в мольбу. Вскоре целоваться уже невозможно. Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть, как лицо Джисона искажается от нарастающего удовольствия, того самого, за которым гнался всё это время. — Какой же ты узкий, – пробормотал Минхо сквозь стиснутые зубы, вгоняя себя до конца. – Ты вообще сможешь, – дыхание сбивается, – принять узел хёна? Джисон кивает, его голова покачивается вверх-вниз по подушке, когда толчки Минхо усиливаются, и он перестраивает свое положение на матрасе. — Смогу, – выдыхает он. — Покажи мне, детка. Покажи хёну, как ты его примешь. И Джисон показывает: раздвигает бёдра шире и подтягивает их к груди, обнажая себя для альфы. Когда Минхо входит в него полностью с каждым толчком, наслаждение, пронзающее позвоночник Джисона, смешивается с болью в его узле и они создают гремучую смесь, которая проносится по его венам, превращая мышцы в кашу. В бесполезную плоть и кожу, которая хочет только брать, брать и брать. Минхо, должно быть, тоже это видит: как краснеет его узел, как он умоляет о помощи. — Потрогай себя, детка. Джисон мотает головой. — Хочешь, чтобы хён... ах, тебя потрогал? Джисон снова трясёт головой, впиваясь ногтями в бёдра, чтобы заземлиться, чтобы не потерять связь с реальностью. Было бы так просто отпустить себя, и Минхо бы понял, он, несомненно, видел это раньше, но Джисон хочет быть здесь, хочет помнить каждую мелочь, каждую капельку пота, упавшую со лба Минхо, каждый взъерошенный волосок от прикосновений Джисона. — Почему нет, Сони? Больно, очень больно, но когда его грудь мурлычет от удовольствия, когда рык в его горле становится мягким, сладким и манящим, Джисон сдаётся. — Только твой... – стонет он. – Хочу только твой, больше ничей. — Малыш, – тихо произносит Минхо, обнимая голову Джисона обеими руками и кладя их на макушку, чтобы она не так сильно двигалась. И Джисон чувствует, как внутри него начинает набухать узел, о котором все это время просило его тело, и смотрит на Минхо так, словно это единственное, что поддерживает в нем жизнь. Когда узел становится достаточно большим, чтобы вызывать жгучую боль на пути внутрь, Джисон шипит, притягивая бёдра ещё ближе к себе, стараясь оставаться открытым, податливым. — Вот так, – шепчет Минхо, – так хорошо справляешься. Джисон кивает в знак согласия, принимая похвалу. С каждым толчком узел прижимается к той самой точке, трется о то место, которое сводит Джисона с ума, и он уже почти у цели, почти у финишной черты, но ждёт, пока узел не заполнит его полностью. — Пахнешь так сладко, – говорит Минхо, стиснув зубы, – я бы съел тебя, Сон-а. Спрятал бы от всех. Капля пота со лба Минхо падает на его кожу. Толчки становятся все более беспорядочными, а узел с каждым разом все труднее вытаскивать. — Мог бы делать это каждый день, – выдыхает Джисон, не сводя глаз с Минхо, чувствуя, как дрожит живот и горят бёдра. — Мог бы позволить хёну заполнить тебя, – отвечает Минхо, – трахать тебя снова и снова. — Только ты, хён, – кивает Джисон, – создан для меня. Джисон закусывает губу, когда узел застревает в его входе, воспалённом и чувствительном. Минхо вгоняет его глубже, почти не вынимая, и это сразу же отправляет Джисона за грань. Его внутренности электризуются от давления, каждый нерв в его теле загорается от удовольствия, от чистого блаженства. Тело выгибается, не в силах сдержать волны наслаждения. Минхо торопливо протягивает руку к члену Джисона, прижимает к животу и, сжав его узел, делает толчок в тот самый момент, когда он кончает. Мышцы Джисона заходятся в спазме, как от удара молнии, и он двигает бедрами вверх, в жар руки Минхо, а затем снова опускается на его узел. В ушах звенит, глаза плотно закрыты. Из него вырываются слабые звуки, а тело, перегруженное болью и наслаждением, уже не отличает одно от другого. И Минхо тоже кончает, заставляя его сильнее надавить на нежный узел Джисона, а его собственные мышцы напрягаются, фиксируя его на месте. Джисон шипит и стонет, но ему это нравится: жгучее ощущение, перевозбуждение, его член пульсирует, когда он пытается отстраниться от давления, но не просит Минхо остановиться. На мгновение воцаряется тишина. Только их дыхание: вдох кислорода, выдох удовольствия. Голова Джисона все еще словно ватная, как будто она давно улетела в космос, и только сейчас он понял, что её больше нет. Узел Минхо всё ещё пульсирует внутри него, заполняя до краёв, и будет еще как минимум несколько минут. Чтобы всё получилось как надо. Чтобы по-настоящему повязать. Джисон на секунду задумывается, возможно ли это вообще, и, припомнив парочку случаев, о которых читал в интернете, приходит к выводу, что им просто придётся стараться усерднее. — Джисон, – говорит Минхо, сдувая волосы с его лица. Джисон игриво морщится от этого ощущения, но при этом улыбается и хихикает. – Мы должны пожениться. Тот хихикает, слабо ударяя Минхо по плечу. — Я серьезно. Я должен запереть тебя, пока ты не сбежал. Джисон прижимается к губам Минхо, и поцелуй кажется невинным, как будто член Минхо всё ещё не внутри него и не дразнит его нервы чрезмерным возбуждением. — Ты мог бы пометить меня, – мягко говорит Джисон и с удивлением осознаёт, насколько естественной кажется эта мысль, насколько легко он бы подставил шею Минхо, если бы тот попросил. — Не хотел быть слишком напористым, – говорит Минхо, лениво улыбаясь. — Немного опоздал, хённи. Спустя час, вымытые и уютно устроившиеся у камина в своём домике, Минхо и Джисон хрустят конфетами, которые украли, пока никто не видел. — Так вот почему всё длилось так мало, – задумчиво говорит Джисон. – Думаешь, с каждым разом будет дольше? Минхо кивает, копаясь чайной ложкой в пудинге. — У моего двоюродного брата так было. Джисон задумчиво выдыхает. — Значит, просто вопрос времени, да? Пока я не проявился. — Не думаю, что всё так просто, – Минхо пожимает плечами. Джисон внимательно всматривается в его лицо. — Это мог быть любой другой альфа. Минхо перестает жевать. — Абсолютно любой другой, да? Шёл бы себе по улице и бац, – Джисон разводит руками, – второе проявление вторичного пола. В этом безумии есть логика. — Джисон. Он просто должен довести это до конца. — Я имею в виду, что это могло произойти хоть в супермаркете. Чону, парень, который упаковывает мои овощи, тоже альфа. Но Минхо молчит, глядя в огонь, и Джисон сдаётся. — Хён-а… просто скажи мне. — Что сказать? Джисон цепляется пальцами за край его худи и тянет вниз, едва заметно. — Ты знал. Пара секунд тишины тянется вечностью. Джисон сглатывает. — Да, – тихо бормочет Минхо. — Как? Пожалуйста, скажи мне. Минхо тяжело вздыхает, отказываясь смотреть на Джисона, даже когда тот умоляет его. — Мой запах. — Ага. — Врачи сказали, что я узнаю, какой он, если встречу свою пару. Джисон сглотнул, его пальцы сильнее вжимаются в ткань рубашки Минхо. — Хён... И тогда Минхо, наконец, смотрит на него встревоженно. Хотя не должен бы, не с Джисоном. — Один на миллиард, да... – шепчет он про себя. — Ты испугался? – спрашивает Минхо. — Я никогда не был так счастлив, – улыбается Джисон. Минхо отвечает той же улыбкой, застенчиво, с румянцем на щеках, и отпускает последние переживания. — Итак, мой запах, – говорит Джисон. – Вот почему ты тогда сказал «клубника со сливками». — И немного ванили. Но я чувствую оба твоих запаха. Джисон недоверчиво поднимает бровь: — Ну-ка, расскажи. — Чёрный чай и кедровое дерево, – усмехается Минхо. Джисон тихо свистит. Или ну, пытается – если бы ещё умел это делать. — То есть ты это всё время его игнорировал, – поддразнивает он, наблюдая, как уши Минхо краснеют. Вот тебе и клубника. – Хён просто хотел, чтобы я пах для него сладенько, да? Минхо подтягивает колени к груди и утыкается в них лбом, пряча лицо. — Заткнись, – бормочет он приглушённо. — А мне вот интересно, – Джисон размышляет вслух. – Что мы будем делать с моими гонами? И тут будто кто-то щёлкнул выключателем. Минхо, как кошка, которая всё это время только играла с добычей, поворачивает голову, смотрит на Джисона полуприкрытыми глазами и хрипло спрашивает: — Думаешь, я не справлюсь с твоим узлом?