Faca na caveira

Когда я повторял раз за разом: «однажды я выебу этого петуха», я вообще не это имел в виду. Совершенно. Это, господи, если угодно, устойчивое выражение, которое всегда взламывало мой мозг, когда я видел эту чахоточную тварь в непосредственной близости. То есть, и в мыслях... А теперь что? Теперь мне, что, в костел ползти, как побитой собаке, чтобы ты отпустил мне грехи? Или кто там отпускает, я с детства в храме не был. И еще лет сто не появлялся бы. Только как мне теперь? Нигде не получается отмыть свое нутро. То есть, нигде и никак! Я уже сходил, обновил свою наркоту у психиатра. Он, конечно, удивился. — Плохо лечили, — сказал я максимально мрачно, — чердак протек. — А вы, господин Насименто, не хотите ли в стационар? Думал, если я теперь на административной, я к нему в дурку лягу. Психические искривления заразны, господин Да Луиш, у вас проблемы с восприятием реальности! — Нет, — сказал я так, чтобы он точно оставил надежду, — вы мне таблетки выпишите и я пойду. Мне работать надо. — Так, а если... — Таблетки, доктор. Не помогло. Я закинулся по старой схеме, но только проспал всю субботу. Вот так. Остался только Он. То есть это была уже та кондиция. Чтобы перестать думать и смотреть на темный экран телефона, мне нужен был Бог. А все могло бы пойти совершенно по другой кривой. Как это бывает в критических ситуациях, все решает доля секунды. Или ты нажимаешь крючок или нет. Или идешь на поводу у своего больного разума или просто бьешь в морду мужа твоей бывшей. Кстати, я не знаю, кто первый это начал. Я бы свалил все на петушару Фрага, потому что... Да я всегда знал, что он педик! Но моя привычка везде докапываться до исходных параметров, от общего к частному, до микроскопических величин в поисках справедливости, в общем, то, что едва не довело меня до дурки, сработало и здесь. И я не знаю, кто начал. Все просто случилось и все. И дальше происходило по нарастающей. Мы так сильно ненавидели друг друга, что горсть пуговиц разлетелась по комнате. И теперь я спасаюсь только мыслями о том, как он смотрит в глаза моей бывшей. А его нынешней. Вот это делает мое существование немного легче. Хотя нет. И сыну моему тоже не повезло... Отец — фашист, а отчим — чертов петух. Насколько мне было бы проще, если бы я их всех ненавидел. Если бы я действительно был тем искрящим под напряжением в тысячу вольт абсолютным социопатом, в костюм которого меня так славно запихнули. Я, кстати, прости господи, всем в этом старательно помогал. Если бы я был тем Роберту Насименто, которого вы все знаете и презираете, я сейчас завалился бы в Пайоль или в Кафиейру, раз уж я поменял окрас, и трахнул бы кого-нибудь лучше и моложе. И все забыл. И никаких: «Господи, почему, зачем, какого дьявола?!» И никакой ярости на тишину, на словно умерший мобильный. Я бы разбил его, но это дичь. И к тому же дорогостоящая. Нет, я очень рассудочно злился... На мир вокруг, который существует так, словно ничего особенного не случилось... А был бы я тем самым маньяком, которого собственный сын, походя, фашистом обозвал... В общем, отличный был бы я! Если бы это был не я... Кстати, я старался быть с ним вежливым поначалу. Он влез как всегда без мыла, и с порога начал орать на меня. Бесстрашный утырок! Он всегда знал, что может вытворять что угодно, и я просто промолчу. И отойду в сторону, потому что он моему сыну нравится. Потому что моя жена к нему ушла. «Он добрый». Она тоже меня не боялась. Просто ее задрало, что я чёкнулся. Меня это тоже задрало, но я не мог уйти от себя к Диегу Фрага. ...орал и орал. Хотя это звучало как доверху наполненная презрением досада: — Ты следишь за нами! Ты прослушку поставил, чтобы следить за нами! Больной ублюдок! И в чем он был не прав? Каждый раз, когда мне доводилось сталкиваться с Диегу Фрага, я думал: «однажды я выебу этого петуха» и «а в чем он не прав-то?» И это делало мою ярость утроенной. В общем, я дико напрягся, чтобы не вломить ему со всей дури с летальными. — Постой, ты о чем, приятель? И вся такая же лживая галиматья с каменной рожей. Никто не может сломать мою глухую оборону, но он сломал. Сначала обвинил меня во всех грехах, обозвал мразью, а потом... Я даже самому себе мысленно описывать не стану, что произошло потом. И, возможно, господь меня простит. Ведь прощал же он всяких ублюдков, ворье и мокрушников? Было же такое, а? Только бы меня попустило. А дальше я справлюсь. И не с таким справлялись. У меня шеть блистеров с новехоньким дерьмом, от которого я пару недель буду немного вялым, а потом просто станет все равно. И там же, в этой простыне внутри упаковки, написано что-то про стояк? Точно! Было. И в прошлый раз я вообще ни на кого не реагировал, даже жутко делалось. Либидо, мать его. Лишь бы не ждать ничего. И не поехать окончательно, начав набирать его номер первым. А какой я был тогда... Я даже приступов вины не испытывал. Когда он молча ушел в душ, потом оделся и исчез, я ничего не чувствовал, кроме оглушительного желания догнать, скрутить его в бараний рог и трахнуть еще раз. И уже не выпускать из своих рук до самого рассвета. Пусть потом жене объясняет, где его так жизнь помотала. И почему он всему этому позволил произойти. Я лежал, стараясь преодолеть душное, непереносимое вожделение, и представлял себе эту сцену. «Он добрый» «Не то что я, да?» «Не устраивай сцену, Бето! Ты все сам знаешь» А я злой и чокнутый, Розане! А еще я переспал с твоим мужем. По-моему предельно жестокая месть за развод, да? Фашисты все так поступают. Но это пусть Диегу ей объясняет. Пусть! Я психопат, с меня взятки гладки. Хотя я бы послушал эту его речь. Я столько его болтовни слышал! Тысячи истерик про жестокость полиции к бедным наркос из фавел, к несчастненьким барыгам, которые так-то люди прекрасные, но семью кормить нечем... Вот это все я слышать не хотел. Но то, что он сказал бы в свое оправдание, я бы слушал не перебивая. Вот такой я был тогда. Хищный, злой и всесильный. Меня словно подбрасывало невидимой силой над миром. Трясло от возбуждения и радости и швыряло об асфальт со всей дури. А я только улыбался. И просил еще. Это было просто невыносимо хорошо. Но потом он просто взял и исчез. И ей, небось, ничего не сказал. А что ей скажешь? Даже если ты святой, добрый и прекрасный Диегу Фрага. Теперь мне мучительно хочется, чтоб телефон зазвонил. Пусть это будет даже Гамейро с его нытьем по поводу отпускных. Кто угодно. Только не тишина. Надо собраться уже и к попам сходить. Это единственное, что осталось. У меня столько грехов, что исповедь может занять годы, но просьба-то всего одна. Совсем небольшая. Я просто бухнусь на колени перед распятием и скажу: Господи, ничего мне не надо, только избавь меня от этой лихорадки, вылечи, позволь мне быть как раньше. Позволь моим простыням не хранить призрак чужого тепла! И чтоб внутри меня снова воцарилась блаженная чернота. Я согласен на тоску, согласен на ощущение собственной никчемости, на полную капитуляцию в войне, на одиночество. На всю свою прошлую жизнь до конца! Только избави меня... Или как там это правильно? Я только все думаю, почему он ушел молча? Почему не плюнул мне в рожу, или что еще он хотел бы сделать? Не обругал. Не двинул мне в челюсть. Я всегда видел в его глазах это желание. Почему не исполнил наконец-то? Можно же было. И без последствий. Не посмотрел даже на меня. Просто ушел. И ничего. Это не дает мне покоя. Я опять впадаю в слепую, бессильную ярость, меня лихорадит, я мечусь по комнате и раз за разом бессмысленно повторяю: «Однажды я выебу этого петуха».