Задачи по статистике

Ну, короче, как все случилось-то… В общем, был я тогда на первом курсе маги, только-только поступил считай, зимняя сессия, но дела уже обстояли прекрасно: у меня сложились очень хорошие отношения с моим научным руководителем бакалавриата — ну, который Форти, ты его знаешь, — да настолько, что за мной в той лабе, где я практику проходил, фактически рабочее место зарезервировано было — мол, только в магистратуре выучись, а дальше тебя тут же в аспирантуру и возьмем. Ну а я что, дурак, что ли, такую возможность упускать? Подрабатывал там и летом после выпуска, ну как, подрабатывал — приходил подсобить с проектом, над которым на преддипломной практике и работал. А я ж общительный — быстро со всеми общий язык нашел, даже несмотря на то, что самый мелкий там был. Всё про всех знал, короче, и про меня все всё знали… Да, это побочный эффект такой, но мне в принципе все равно тогда было, что я как открытая книга. В этой истории меня это и подвело, и помогло немного, но это я уже вперед забегаю. Суть в том, что все у меня на мази было: помимо прочего, я себя во время практики еще и очень хорошо зарекомендовал. А что ты на меня так смотришь, я не понял? Может, теоретическая база у меня и хромала всегда, зато я все на лету схватываю! Навыки быстро нарабатываются, во. Я эту лабораторку к концу практики как свои пять пальцев знал, а если кто новенький приходил, то все им показывал. А летом, когда мы этот проект добили-таки и Форти статью по нему писать начал, он мне сразу пообещал, что и меня туда как соавтора включит. И включил ведь! В самом конце вписал, заныкал куда-то, ну так и у меня квалификации еще почти никакой не было. Все справедливо. Вот так вот. Но лето кончилось, лафа кончилась, а мага началась. Поступить-то я поступил, хоть вступительные и сдал еле-еле — теория все же хромала, — а вот как дальше учиться… У нас ведь как на выпускном курсе было: первый семестр на пары ходишь, потом зимняя сессия, а второй — практика и диплом, так что по сути перерыв достаточно длительный был, я уж отвыкнуть успел, да и не только я. Но ведь как говорят — от сессии до сессии живут студенты весело. Ну я и жил весело. Пары отсижу (а порой и не совсем) — и вперед, иногда в лабку, а иногда просто гулять. Неусидчивый я, ничего с собой не могу поделать, да и честно говоря — когда твердо знаешь, что у тебя будущее уже фактически устроено, особого стимула стараться как-то не наскребается. Все равно учился, конечно — иначе бы мне сразу втык дали, еще до сессии, — но как-то не всегда. И не на всех предметах. Даже, можно сказать, выборочно. Вот только ошибочно выборочно. Тут стоит про Форти еще немного рассказать. Это он сейчас у нас завкафедрой, а тогда обычным преподом был, хотя тоже не последним человеком в универе, конечно. Человек он вообще очень пробивной — довольно молодой, а уже чуть ли не заслуженный профессор, круто, а? Важная шишка, в общем. Но мужик понимающий, дающий вторые шансы — в моем случае, наверное, отсчет уже далеко вперед ушел, — хотя и требовательный, где надо — в учебе, например. Строгий, но справедливый, как говорится. А вот вел он на редкость гадкий предмет — статистику и анализ данных… В очередной раз — потому что в бакалавриате такой курс уже был, и ненавидел я его точно так же! Ну потому что зачем мне это?! Ну в смысле я, конечно, понимаю, зачем, но совершенно не понимаю, как это вообще можно понять, понимаешь? Да понимаешь, конечно, этого ведь никто не понимает… Тьфу, ну ты понял, в общем. Короче, не ладилось у меня с ней, со статистикой этой. Формулы все эти, расчеты, анализы, фу. Я вообще с цифрами не очень — ну так я и не в математики шел! К сожалению, все это очень важно для работы в лабке для того, чтобы вообще понимать, а что у тебя в пробирках происходит и какие там тенденции, так что ничего не поделаешь, но поделать что-то хотелось. Вернее, ничего делать как раз и не хотелось — а надо. Надо-надо, но то ведь когда надо? Правильно — на сессии. А пока семестр, оно кому надо-то? Только Форти. Он вообще препод довольно лояльный, сроков никаких не ставил, задачи нам давал какие-то, а уж понял ты их или не понял, сдал или не сдал — проблемы уже твои, он ни за кем не бегал, пока мы сами к нему за помощью не обращались, если что-то непонятно было. Ну, я и не сдавал, и не обращался. Дел у меня больше никаких не было, кроме как эти задачки решать и графики в экселе строить! Короче, так они не прорешались и не построились вплоть до конца декабря. Знаешь такое ощущение — вроде только-только праздник какой-нибудь отмечал, день рождения, например, моргнул — а ты уже опять на год старше? Так вот, я тогда даже не то что моргнул: ощущение было, будто я на секундочку в сторону посмотрел, а за это время пролетел целый семестр. Даже не пролетел — был бездарно потрачен впустую. Ну как, впустую — так уж радикально, конечно, я бы не сказал. Вообще-то я много чего сделать за это время успел. У нас куча практических было — это же не бакалавриат, где тебе голову всяческой бесполезной инфой забивают, а мага, тут что-то и делать уже учат. Учили хорошо: мы там чуть ли не каждую кафедру на факультете обошли, все нам показывали, потом мы сами делали, и главное — все по пройденному материалу, ничего абстрактного. Короче, балдел я, считай, в настоящую науку попал — так вот как-то и получилось, что я хоть особо ничего не учил, а с большинством предметов проблем у меня не было. На практике ведь гораздо лучше запоминается все, да? Ну, кроме статистики. И вот я обнаружил, что дело уже к зимним каникулам идет, после них — сессия, причем экзамен по статистике, по законам жанра, самый первый, а я ни в зуб ногой. Ни одной задачи не решил, ни одного графика не построил. И все это надо до экзамена закрыть как-то, ну и сам экзамен сдать, само собой. А в голове у меня пусто-пусто, ноль, как результат холостого раствора… В общем, картина на ближайшие две недели разворачивалась стандартная: презентации Форти, чужие конспекты и задачи, обучающие видео на ютубе и мои отчаянные (и тщетные) попытки хоть мало-мальски разобраться во всем этом, заканчивающиеся по большей части моими же истериками. От сессии до сессии… Нет, не нравится мне эта поговорка, еще хуже, чем задачи по статистике. И чем ближе подбирался дедлайн, тем отчаяннее и истеричнее все становилось. Информация входила в голову со скрипом, порой не входила совсем, устанавливалась там набекрень и не задерживалась ни на час. Да какой там час — не задерживалась даже для того, чтобы я мог что-то нормально решить! Это я сейчас понимаю, что во мне тогда паника играла: все-таки в «полевых» условиях я с этим кое-как справляюсь, да и диплом же написал, что-то все же делать умею ведь. Но тогда мне вообще все равно было, в который раз я это вижу и делал ли до того. У страха глаза велики, и эта небольшая, в сущности, проблемка-то в моем понимании увеличилась до масштабов мировой катастрофы. А самое забавное, если так вообще можно выразиться, что у меня были все шансы на то, чтобы научиться решать хоть что-то. И это я даже не про пары говорю — там все, дорога закрыта, нет пути назад. Но ведь у меня же была почта Форти! Да что там почта, у меня даже его личный номер был! А он всегда помогал, если к нему обращались, говорил, чтобы не стеснялись вопросы задавать, если что непонятно, даже в неучебное время. И он бы объяснил. Но мне было стыдно. Потому что объективно — сам виноват, а мне как-то не хотелось признавать, что справиться с этим теперь и не могу. Не ребенок же уже. Впрочем, с небес на землю меня быстро спустили, и что я все еще ребенок, я сам же потом и продемонстрировал. Примерно в таком темпе прошли каникулы, и наступил день экзамена. С горем пополам я таки прорешал некоторые задачки, стояли мы с одногруппниками перед аудиторией, все нормальные (ну, нервничали только), а я с этой кипой бумаг всех исчеркнутых-перечеркнутых: графики-то сразу в экселе по почте ему и отправил, а вот задачи мне легче было на бумаге, а потом аж тоска брала, когда смотрел на них, так и не переписал нормально, пришлось так все это и тащить, чтобы сдать. И я не нервничал даже — мне тогда казалось, что если меня кто коснется, так я тут же лопну, как воздушный шарик, настолько напряжение зашкаливало. В общем, стоим, ждем, все, как водится, друг другу нылись, что ничего не сдадут. А я это слушал и отчетливо понимал, что вот они-то сдадут, а я — нет. И, знаешь, мне от этого понимания вдруг так легко на душе стало, будто шарик все-таки лопнул, но взрыва не последовало. И я давай во весь голос (ну, как умею) всех убеждать, что по сравнению с ними мои знания — абсолютный ноль, что я за семестр ни одной задачи ему не сдал и не подошел ни разу, чтобы что-то уточнить, потому что я до каникул и не подозревал даже, что чего-то не понимаю, ведь пары по статистике либо благополучно прогулял, либо не менее благополучно проспал — что, кстати, правдой было. Успокоить я так их хотел, приободрить. И ведь помогло, главное: все потихоньку расслабляться начали, улыбаться, а кто-то и хихикать. Конечно, были и те, кто оставался белыми как мел, но я от этого только распалялся, и меня все несло и несло. Заносило меня знатно, и донесло аж до того, что я не заметил, как все вокруг вдруг разом притихли: продолжил свою вдохновенную тираду о том, что из всего экзаменационного листа правильно только свое имя написать смогу. Не замечал ни тишины, ни всеобщих взглядов — либо намекающих, либо просто направленных мне за спину. Не замечал до того момента, пока на мое плечо не опустилась чья-то ладонь; ну как, опустилась: с таким хлопком, что я покачнулся невольно, чуть не выронив свою поклажу, обрекая себя на ползание по всему коридору на карачках в попытках собрать листы обратно, и тут же замолчал на полуслове. Язык прикусил, как говорится. В моем случае весьма не метафорически. Вот только болезненное мычание я тоже придержал, потому что обладатель руки именно в ту же секунду заговорил голосом Форти: — Полная боевая готовность, а? Ироничненько так, знаешь. Вот только я тут же краской залился до кончиков ушей, мне показалось даже, что у меня волосы на голове дыбом встали. Что-то в этом тоне прозвучало не совсем по-доброму. Ну я сделал над собой усилие и покосился на него — именно покосился, даже голову повернуть особо не смог, потому что шея будто деревянная стала. И действительно: смотрел Форти ну совсем не иронично, а весьма даже хмуро. Я еще одно усилие сделал — и откуда столько сил-то во мне взялось? — и кивнул, мол, не то слово. Сказать-то не мог ничего, горло словно пережали. Но его это, видимо, удовлетворило — знаешь, большую часть времени преподы вообще очень довольны тем, что им удалось меня заткнуть. Убрал он руку с моего плеча, а вес ее будто там и остался, все прижимает меня к полу, настоящий такой груз на плечах. Пробрался он через студентов — а они еще расступались так перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем, — открыл аудиторию, все начали туда стягиваться. Я сделал третье (и далеко не последнее) неимоверное усилие над собой и тоже туда зашагал, как солдатик игрушечный, на негнущихся ногах. Последний вошел, разумеется. Он дождался, выглянул на всякий случай в коридор, чтобы убедиться, что никого не забыли, и закрыл дверь, полностью отрезая пути к отступлению. А я времени уже не терял: пока он этим всем занимался, сбросил ему на стол свои листочки, чтобы лишний раз прямо сейчас не раздражать, и юркнул куда-то на заднюю парту. Он обернулся, посмотрел на эту гору так озадаченно, брови даже вздернул, подошел. Взял в руки верхний лист (весь в помарках и зачеркиваниях, как ты помнишь) и аж скривился, словно у него зрение плохое и он пытается надпись где-то вдалеке прочитать. Ну, наверное, только с таким выражением лица что-то оттуда разобрать и можно было. Посмотрел он на аудиторию и говорит: — Листы не подписаны. Меня как током шандарахнуло, я опять зарделся весь, прямо чувствую, как алым стал, как невкусные, но очень яркие помидоры из рекламных роликов. Встал и, стараясь смотреть исключительно на грязную плитку на полу, подошел туда и стал их один за одним подписывать. Внимания лишнего привлекать не хотел, ага, как же. Да он, на самом деле, заострять на этом и не стал, слава богу. Провел перекличку (я откликнулся еще у его стола), что-то там себе записал, раздал всем листочки с заданиями и объявил, что на все про все у нас полтора часа. Сел за свой стол, пододвинул было мою писанину к себе, но все-таки оставил ее лежать на месте, будто моральных сил для такой муторной работы у него сейчас не было. Я вздохнул, задержал дыхание, посмотрел на листок и вгрызся взглядом в текст первой задачи. Не преувеличу, если скажу, что этот экзамен обернулся для меня самой настоящей бойней. Даже, наверное, битвой не на жизнь, а на смерть. Я ощущал себя историком, пытающимся разобраться в значении древних рун; я ощущал себя колдуном, раз за разом кастующим сложнейшие заклинания; я ощущал себя… беспомощным студентом биологом, которого заставили изучать статистику. Что, знаешь ли, гораздо плачевнее предыдущих двух сравнений. Счет времени был утерян напрочь. Я не поднимал головы от листка с того момента, как погрузился в задачи, и ровно до тех пор, пока его просто-напросто не выдернули из-под моего носа. Не помню, сколько я там решил — мне казалось, что задач было бесконечное количество и прорешал я не менее пары сотен, исписав при этом столько бумаги, что новая стопка могла составить неплохую конкуренцию предыдущей. Причем стиль написания был точно таким же: с огромным количеством помарок, зачеркиваний и ошибок, в том числе грамматических (нет, имя свое я написал правильно, успел на той первой кипе потренироваться; просто там кроме задач еще вопросы по теории были). Но переписывать аккуратно у меня не было времени, так что пришлось все так и оставить. Да и, говорю, «сдал» работу я довольно радикальным методом: я только-только закончил решение очередной задачи, как листок вытянули у меня из рук. Я даже задержать его попытался, не понял вообще, что происходит, пока над моим ухом многозначительно не хмыкнули. Тут уж я встрепенулся, вздернул голову, а там, как ты понял, Форти — в этот раз улыбающийся, хоть и довольно снисходительно, и листок он у меня все-таки забрал. Я оглянулся и обнаружил, что в аудитории один и остался. — Сдали уже все, ты последний засиделся, — пояснил Форти. — Время давно вышло, ты не откликался, пришлось самому работу забрать. А как я, по-твоему, вообще откликнуться мог, если я настолько в эту статистику погружен был, что даже не слышал ничего? Короче, пришлось смириться, собрать свои манатки и уйти. Вообще-то я достаточно уверенно себя чувствовал — все-таки столько задач решить успел, по ощущениям даже правильно, аж духом воспрял, настроение улучшилось: самое ужасное позади, дальше только нормальные нестрашные экзамены, можно слегка расслабиться. Вышел я из аудитории, а в коридоре чуть поодаль одногруппники скучились, обсуждают что-то — видно, не так уж и давно время-то вышло, раз почти все тут еще. Ну я к ним подошел, слушаю, а они задачки как раз обсуждают, пока воспоминания свежие. Кто как решил, у кого какие ответы и так далее. И вот я их слушал. И слушал. И слушал. И так в моей душе постепенно, но очень-очень стремительно разгоралось самое настоящее отчаяние. И не то игрушечное, которое я во время подготовки испытывал, а чуть ли не горе, будто внутри меня что-то умерло и исправить уже ничего нельзя. Все потому, что ничего у меня с ними не совпадало. Ну ладно, не то чтобы ничего: какой-то элементарный минимум все же был, и на том спасибо. Но все-таки этого минимума для проходного балла не хватало — там прям очень, ну просто очень мизерный он был. Типа две задачи из десяти или около того. Так себе статистическая выборка. А работа все уже, сдана. Ничего не поделаешь. И светит мне только пересдача, а так не хочется, просто хоть на стенку залазь и волком вой, чтобы опять этот кошмар повторился. Потому что если эта статистика чертова будет всю сессию перед глазами маячить, я точно с ума сойду. Если ты успел подумать, что до сих пор я в этом рассказе поступал не слишком-то дальновидно, то советую тебе пересмотреть эти выводы. Потому что на этом моменте способность мыслить здраво отключилась у меня напрочь. Как и мыслить в принципе, я дальше неосознанно как-то поступал, на чистых инстинктах студента, спасающего свое заведомо гибельное положение. В общем, выведал я у одногруппников ответы — у тех, кто в статистике хоть сколько-нибудь лучше остальных разбирался — и пошел… Куда — сам еще толком не понимал, ноги сами меня несли. По тихим в сессионный период коридорам моей альма-матер, на знакомый лестничный пролет — и наверх, быстро, как пуля. Почти как в лабораторию, но один этаж не долетая, остановившись на третьем. В преподавательском крыле. Мне очень повезло (если это можно посчитать за удачу), что была сессия, и преподы в большинстве своем либо экзамены принимали, либо в кабинетах сидели, а не слонялись по коридорам. Иначе бы мой план сорвался, не успев толком оформиться. В общем, поднялся я и на цыпочках, чтобы не дай бог никто не выглянул посмотреть, что происходит, прокрался к кабинету Форти. Ясно было, что сам он еще в аудитории пока сидит — по крайней мере, я надеялся, что он не успел оттуда уйти, а я просто не заметил, — но скоро сюда поднимется, так что действовать нужно было быстро-быстро. Ты пойми, я правда не хотел воровать из преподавательской ответы на экзамен. Свои же! Но страх маячившей перед носом пересдачи оказался сильнее здравого смысла и инстинкта самосохранения, тем более, что у меня они и в обычных обстоятельствах не слишком-то развиты, а тут ситуация — пан или пропал, так что выбора особо не было. Ну, кроме как принять свою участь и смириться, но этот выбор очень так себе. Подошел я к его кабинету, постучался тихонько на всякий случай — вдруг проглядел все-таки? Но ответа не последовало, и я, собравшись с духом и положив свою мокрую от пота ладонь на дверную ручку, провернул ее, где-то в глубине души и опасаясь, и даже надеясь, что окажется заперто. Дверь открылась, хотя я сначала не понял этого. Просто вдруг оказалось, что я зажмурился, а когда обнаружил это и осторожно открыл глаза, увидел, что в проеме появилась щель. Петли у дверей в преподавательские вообще всегда очень хорошо смазаны — сразу видно, на что университетский бюджет уходит, поэтому и скрипа не было никакого. Это мне было на руку; я открыл чуть пошире, юркнул внутрь и так же тихо захлопнул дверь за собой. Если ты никогда не был в преподавательской у Форти, то объясню: кабинет у него маленький, такой, что с трудом умещает в себе рабочий стол и стеллаж. Все потому, что он его ни с кем не делит, но, если честно, даже рассчитанные на два или три человека кабинеты едва ли больше. Тем не менее, вещей там каким-то магическим образом помещается мягко говоря дофига: и стол, и стеллаж завалены таким количеством разного рода макулатуры, что сама их поверхность просматривается с большим трудом. Там и учебники, и документы, и старые дипломы его выпускников (в том числе мой), и еще бог знает что. И это только бумаги, а кроме них там еще и всякие ручки разбросаны, и статуэтки какие-то, и грязных кружек уйма, и… Короче, беспорядок царит жуткий. Ну, мне в принципе побоку, у самого дом едва ли в лучшем состоянии. Тогда весь этот хлам мне даже полезен был — куча мест, куда спрятаться можно, поди найди меня среди него. План был прост, а оттого (как казалось моему помешавшемуся мозгу) гениален: затаиться, дождаться, пока Форти занесет сюда сегодняшние работы и снова выйдет, найти среди них свою, чуть-чуть подправить, лишь бы только минимальный балл набрать, и удалиться в закат — ожидать свой не совсем заслуженный тройбан. Все минусы этого «плана», которые пришли в твою голову за эти пару секунд, можешь оставить при себе, спасибо. Я их и сам осознаю прекрасно, но это сейчас, когда экзамен по статистике остался далеко в прошлом и над этой историей можно только посмеяться. Тогда мне, поверь, было совсем не до смеха. Но вообще-то первая часть плана прошла без сучка без задоринки: я благополучно забрался под стол (еле там уместился, в три погибели согнуться пришлось, колени аж в уши упирались), прикрылся какими-то коробками и притаился. Долго ждать не пришлось, или, может, у меня опять восприятие времени исказилось, в этой-то неудобной позе, но показалось, что шаги в коридоре, гораздо более громкие, чем мои собственные до этого, послышались довольно скоро — я успел попрощаться с мнимым здоровьем своего позвоночника всего-то раз семь. Дверь щелкнула, открылась, щелкнула опять, и в кабинете оказался Форти. Я аж дыхание задержал, чтобы не спалиться, хотя громче, наверное, у меня сердце в груди колотилось от нервов. Но боялся я зря: на меня внимание не обратили, а стол его удосужился только мельком — на него скинули внушительную, судя по раздавшемуся хлопку, стопку с работами, и в принципе все. Скинули прямо на то место, под которым в столешницу упиралась моя голова! Больно было, между прочим, будто мне подзатыльник хороший зарядили. А еще лежавшая под столом пыль от этого всколыхнулась, и мне очень-очень захотелось расчихаться. Я зажмурился и губу закусил, чтобы ни звука не издать, а Форти тем временем в кабинете не задержался даже, а практически сразу из него и вышел, захлопнув дверь. Я, уже совсем не в состоянии выдерживать эту позу рогалика еще хоть минуту, тут же выкарабкался из-под стола, прямо ртом хватая казавшийся таким свежим на свободе спертый кабинетный воздух. Экзаменационные листы неаккуратной стопкой лежали прямо передо мной, как какое-то заветное сокровище. Однако их присутствию я радовался недолго: в двери послышались очередные щелчки, и я понял, что меня в этой захламленной комнатушке запирают! Я кинулся к выходу, напрочь позабыв о конспирации, но, конечно, было поздно — ключ из замка уже вытащили, а шаги опять эхом раздались в коридоре, только теперь удаляющиеся. Финальная часть плана, а именно побег, накрылась медным тазом. Я отнял руки от дверной ручки и огляделся. Плана бэ у меня не имелось, и подготовить его следовало немедленно, потому что кто знает, когда Форти теперь здесь появится, а ждать тут несколько часов или даже целую ночь мне не особенно улыбалось. Да и что делать в таком случае, тоже понятно не было — ну придет он, а дальше-то что? Большое окно на противоположной от двери стене кабинета выглядело заманчиво, но только до того момента, как включить самую капельку логики. Третий этаж! Зима! На дворе не дождь даже, а морось какая-то, будто туман оседает, все подоконники, за которые можно было бы зацепиться, мокрые и скользкие. Да и интересная бы у меня объяснительная получилась, когда бы меня в полицейский участок забрали: мол, в кабинет преподавателя забрался, экзамен подправить хотел, а меня там заперли, пожалуйста, офицер, отпустите. Я хороший, просто дурачок, честное слово! Короче, не вариант. Как и вентиляция: это только в шпионских фильмах там лазают, а в жизни ты видел, какого они размера? Да там ребенок не поместится! Поэтому, хоть я и был в тот день тем еще разведчиком на секретном задании, реальность разбивала мои розовые очки внутрь. Пути отступления оказались закрыты. Что ж, проблемы решают по мере их поступления, а это была проблема будущего меня. Видишь, как я быстро от любой ситуации оправиться могу? Ну просто еще оставалась вторая часть плана, кульминационная: исправить свои ответы, так что следовало сосредоточиться на этом. Найти свой лист в лежащей на столе стопке труда не составило — он самым верхним был, в конце концов, я же последний сдавал. Но что трудно было — так это разобраться в том, что я там накалякал. Знаешь ведь этот дурацкий момент, когда что-то написал, а потом сам же в своем почерке разобраться не можешь? Так вот, это был именно тот случай. У меня вообще всегда почерк плохой был, сколько себя помню, учителя вечно на него жаловались. Не буквы, а арабская письменность какая-то, текст туда-сюда гуляет, так, что и за строчками не уследишь; ручка еще размазывается постоянно, из-за чего на бумаге пятна. В общем-то, не имею понятия, как преподы это разбирали, у нас в универе вообще письменные экзамены редко проходили. Но суть в том, что сам я разобраться не мог. Хуже задач по статистике, клянусь. Там хотя бы текст печатный, его прочитать можно, пусть понять — уже нет. У меня-то, может, понять было легче, вот только прочитать невозможно. В общем, стал я пытаться найти задачи, правильные ответы на которые все еще каким-то чудом помнил, пробирался сквозь эти закорючки, как через заросли, цифры даже еле разбирал. И пока я этим всем занимался, времени, видно, прошло прилично, потому что в дверном замке опять стал проворачиваться ключ. Тут уж не до задач стало. Я бросил листок, уже не заботясь о том, чтобы он полетел в сторону общей стопки, и кинулся обратно под стол. Еле-еле забраться успел: только уселся, колени к себе притянул, возился еще, как дверь открылась. Я себе рот ладонью зажал, чтобы по-тихому отдышаться, а сам только пульс у себя в ушах слышу и молитвы какие-то, которые я на автомате мысленно произношу. И вдруг сквозь этот пульс прорывается сладостный такой женский стон! Да-да, стон! Натуральный! Я сперва подумал, что мне послышалось, опупел настолько, что стонущие женщины мерещатся. Но тут же второй раздался, чуть тише, но все еще весьма разборчиво! А за ним бормотание, и дыхание чужое тяжелое, и тихие такие, знаешь, шелесты одежды, вот только я это так слышал, будто громкость десятикратно выкрутили. А Форти, в свою очередь, хрипловатым таким и томным голосом говорит: — Давай чуть потише, в соседних кабинетах может кто-то быть… Да уж, давайте потише! У вас тут и без соседних кабинетов зрителей хватает! Или давайте лучше вообще без этого!!! А сам тем временем руки ото рта отнял и вместо него уши зажал: уж лучше не слышать, а они, вроде, заняты, вокруг себя ничего не замечают. И вот это и стало моей фатальной ошибкой. Во-первых, не помогло нифига: все равно слышалось все прекрасно, поцелуи их эти, постанывания (как им, наверное, казалось — потише), а может, я невольно их себе придумывал попутно, воображение у меня яркое. А во-вторых, из-за того, что я от лица руки убрал, подстольная пыль, видимо, взбунтовавшаяся от происходящей в кабинете ахинеи, на каком-то моем особенно глубоком и рваном вдохе попала мне прямо в нос. Короче говоря, на этот раз чих при себе мне удержать не удалось. Это еще такой смачный чих был. Типа, знаешь, как когда весна, цветет все, а у тебя аллергия разыгралась, а по пути на учебу как раз аллея каких-нибудь особенно душистых деревьев. У меня-то от этого чиха аж в ушах на секунду зазвенело, а потом, когда чуть очухался — сразу второй последовал. Вот тогда уже я опять нос со ртом зажал и прислушиваться стал, будто не очевидно было, что на чихание из-под стола обратят внимание даже сошедшие с ума от взыгравшего либидо влюбленные. В общем, слушаю, а вокруг — тишина… Ни стонов, ни шорохов одежды, ни мокрых звуков поцелуев. В каком-то приступе невменяемости я уж было подумал, что они из кабинета уйти успели, но эту мысль, разумеется, оборвал звенящий в тишине женский голос: — Это что, из-под стола чихнули? Эй, слушай, ну имей совесть, я тебе про свои беды тут рассказываю, а ты ржешь… В общем, ясно стало, что продолжать там сидеть не было смысла никакого — меня бы так и так достали, лучше уж сделать это без применения насилия. Выкарабкался я оттуда кое-как, еще носом шмыгая и сопли вытирая, распрямился, стою, смотрю на них, глупо улыбаюсь, а у самого внутри что-то орет в агонии. Ну, во-первых, спина потому что ноет, а во-вторых… Да чего я объясняю? Ну вот, представь себе теперь картину: из-под стола в, казалось бы, пустом кабинете вылезает студент, которого там вообще быть не должно, растрепанный весь (я прямо-таки чувствовал, как у меня волосы торчком стоят), красный (это я ощущал еще отчетливее), будто сам только что прелюдиями занимался, молчит, улыбается так жутковато. Вообще-то мы все молчали — хотя улыбался вот я один, — они от шока, наверное, я — лихорадочно пытаясь придумать, что в этой ситуации вообще сказать-то можно. Ну, мозг у меня, видимо, на тот момент включиться еще особо не успел, потому что сказал я следующее: — Здравствуйте, профессор Форти. А я тут… пыль протирал… Под столом, ага. В запертом кабинете. Форти после этих слов от шока, судя по всему, отошел, потому что лицо у него так жутко вытянулось, что я смотреть на него не мог больше, и потому перевел взгляд на его… кхм, пассию. И только тут, присмотревшись, я понял, кто это, и лицо вытянулось уже у меня, потому что была это не кто иная, как Эспозито, деканша наша! И вдруг у меня закрались некие подозрения о том, как он до своей должности вообще дослужился… Но то не суть, тем более, что препод он все-таки хороший. В общем, смотрю на нее и понимаю, что она поняла, что я понял, что… Ну ты понял, да? И ей от этого очевидно неловко стало — сама зарделась вся, воротник свой расстегнутый поправила, волосы пригладила. Я отвел от нее глаза, чтобы еще больше не смущать (и не смущаться), опять на Форти посмотрел. Лучше бы я не делал этого: вид у него был такой, будто он меня сейчас за шкирку возьмет, как котенка, и в окно таки выкинет. — Барбьери, — сказал, а я вздрогнул аж: таким угрожающим тоном он мою фамилию еще не произносил, — ты тут… Какая, к черту, пыль? — У вас под столом там скопилось столько… — только и смог, что пролепетать, а глаза у меня по кабинету бегали в поисках хоть какого-то спасения и на Эспозито то и дело натыкались, и мне от этого только хуже и хуже становилось. — Аж расчихался весь… Знаете, пойду я, пожалуй, пока аллергия совсем не разыгралась… Попытался я мимо них в дверь протиснуться, но какой там: поймал он меня тут же, конечно, пальцами своими в плечи мне вцепился и так сжал, что я только пискнуть смог. — Нет уж, сиди, раз явился, — сказал, ногой стул отодвинул и усадил меня на него. Ну я сел, конечно, а что еще делать было? Сидеть только и надеяться, что убивать меня будут не слишком долго и мучительно. — Как раз с тобой твои графики обсудить хотел… Профессор Эспозито, — он к ней повернулся, а она все это время вид делала, будто фикус рассматривает, так тут на нас посмотрела, и я с ней опять глазами столкнулся; мне от этого совсем уж тошно стало, я голову опустил, принялся взглядом столешницу сверлить, царапину на ней колупать ногтем, — я забыл совершенно, что попросил его в кабинете подождать… Вы простите, кажется, нашу с вами встречу, — он чуть запнулся, — придется перенести. Извините, бога ради. — Ничего страшного, профессор Форти, — сказала, а у самой голос хриплый-хриплый, и хрен поверишь, что это она всего пару минут назад так звучно стонала, — перенесем. Я пойду, пожалуй. Хорошего вам… обсуждения. — Да-да, закройте, пожалуйста, дверь, — а вот Форти опять невозмутимым стал, будто его только что студент посреди интрижки не застукал… В общем, распрощались они, Эспозито вышла, дверь тихонько так за собой затворила, словно и не было ее тут. Только она вышла, он меня за ухо ка-а-ак возьмет! Ка-а-ак потянет вверх! Нафига усаживал, спрашивается? Я и пискнуть не успел, только на ноги обратно встал и лепечу что-то, сам даже не понимаю, что именно. — Пыль он протирал, — принялся он выговаривать все так же невозмутимо. А я ощутил вдруг, как мне по заднице с силой так хлопнули! Раз, за ним сразу второй! Я заткнулся сначала, от шока, видимо, потом пуще прежнего свои нелепые оправдания стал бормотать. — Под столом, видите ли, скопилось много, — а он все бил, и бил, и бил… — Ну да, ведь это нормальная студенческая практика — пробраться в запертый кабинет и под стол залезть! И продолжил бить, причем довольно больно, будто реально котенка нашкодившего! Вообще не похоже на то, как он иногда по спине похлопывает, когда доволен чем-то, или даже на то, как он мне пальцами в плечи до этого вцепился, хотя тогда тоже очень ощутимо было, и понятно, что сил у него много и продолжать в этом духе он может тоже долго, да и вообще уже кажется, что это не полминуты, полвечности тянется, потому что знаешь, как под джинсами саднит!.. В общем, не выдержал я, да и все равно все к тому шло, вдохнул поглубже и пропищал: — Я ответы в экзамене исправить хотел! — и зажмурился поплотнее, мысленно готовясь, что удары только сильнее станут, но, может, Форти так хотя бы устанет быстрее. Но это почему-то обратный эффект возымело: бить он перестал, ухо выпустил, подзатыльник только напоследок поразмашистее выдал, и все. — Идиотизм какой-то, — проворчал, пока я зад потирал и подальше отходил — на всякий случай. — Мне, может, Эспозито обратно позвать, чтобы она тебя тут же и исключила? — Не надо, — пробурчал я; в пол смотрю, плитки глазами пересчитываю, пуще прежнего краснею. Самому стыдно просто до ужаса стало. — Я не успел исправить ничего, вы раньше, ну, пришли… — Это-то понятно, не надо про то, что мы пришли, — очень уж резко он меня оборвал. Потом замолчал на пару секунд и продолжил неохотно: — Да у тебя там и исправлять нечего. Вот тут я уже взгляд от пола оторвал, посмотрел на него ошарашенно, глазами захлопал. Даже задницу тереть перестал. — В смысле? — спросил. Он глаза закатил, рукой по волосам провел, только больше растрепывая их. Губы поджал, но все же ответил: — В прямом. Я посмотрел мельком, что там у тебя, и если не считать этих твоих зачеркиваний и пары последних задач, которые ты не успел решить, ошибок практически нет. — Но я с другими сверился, и у меня почти никакие ответы с ними не совпали, — я прямо растерялся, знаешь, забыл даже, что мне супер стыдно до того было. А он посмотрел на меня, как на последнего идиота, и мне по новой неловко сделалось. — Тебе в голову не приходило, что у вас варианты разные могут быть? Я, знаешь ли, не дурак, подозревал, что ты не учил ничего, ты сам об этом распинался. Специально приготовил для тебя и других таких же индивидуальные варианты экзамена. Правда, я-то думал, что вы списывать будете, а не в кабинет ко мне вламываться… Я себя последним идиотом и ощутил, потому что не приходило! Да и никому не пришло: это не школа, преподы редко так заморачиваются, им же самим потом гемора больше. А группа маленькая, некоторые тогда домой уже уйти успели, а те, кто остались, приняли расхождения в расчетах за ошибки, а оно вон как оказалось… И про списывание я не подумал даже. Точно идиот. — Так я сдал, что ли? — выдавил я из себя, не веря собственному счастью. И так мне мгновенно пофиг стало на то, что весь этот план бессмысленным оказался, что я случайно двух преподавателей застукал, как целующихся в подворотне школьников, что меня по заднице отходили, что чуть не исключили из универа. Главное ведь, что статистику сдал! Радость-то какая! Но Форти, конечно, меня в реальность-то вернул, сказал так злорадно: — Сдал бы. Если бы не данный… инцидент. Да и не докажешь теперь, что ты ничего не приписал там, поэтому считай, что результат аннулирован. А я-то успел подумать, что несколько поджопников — это все мои последствия и есть… — И вообще, — продолжил он довольно хмуро, — планы на вечер у меня, видимо, тоже аннулировались. Так что выбирай, что прямо сейчас писать будешь: объяснительную или другой вариант экзамена. Ну, попробуй догадаться, что я из этого выбрал. Мне эти задачи по статистике до сих пор иногда в кошмарах снятся.